Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 1.

— Я так рад за тебя, Александр! — Пердикка слизнул капли пота, рассыпавшиеся над верхней губой, сладко зевнул, продолжая. — Ты снова живешь! — Видишь, Аид не готов пока ко встрече со мной! — Видя, что ты натворил в Азии, на его месте и я бы усомнился, нужен ли ты мне! Да, и Гефестион, видимо, для тебя еще мост через Стикс (1) не навел. Не мучеником же тебе на жалком суденышке перебираться. — Знаешь, Пердикка, я бы бросился за ним вплавь, лишь бы оказаться рядом. — Не думай об этом. Сегодня, после долгого времени глядя, как ты играешь в мяч, я успокоился немного. Признаю в тебе прежнего друга, а то уже думал, что потерял тебя навсегда!       Рабы обернули друзей мягкими простынями, и те отправились к бассейнам. — Вавилон давит на меня, — продолжил царь. — Не дождусь, когда будет готов флот. А там… Аравия, Карфаген… новые мечты… — Неарх бьет копытом, словно жеребец, учуявший течную кобылу. Похудел как! — Без Гефестиона очень тяжко. Только теперь понимаю, что взваливал на него самую отвратительную часть власти. Все эти церемонии, делегации, жалобы, суды… Скука смертельная. Я уже начинаю забывать, как ходят между бедер маслы жеребца, когда он несется сквозь битву. — Да-а-а, славные были битвы. — Так и думал, что найду вас здесь! — весело выкрикнул Птолемей, на ходу скидывая простынь. — Где ж нам еще быть! У нас теперь одна дорога, и она всегда приведет в бани. А ты куда запропастился? Шел, шел за нами, а потом тебя, словно коза слизнула. — Она и слизнула. Стоит завести непутевых рабов, как тут же проблемы валятся камнепадом. — Не думал, что твой управляющий не способен разобраться без тебя… — Способен! — перебил Птолемей. — Только потом приходится все равно все делать самому. Хорошо еще, что успею окунуться, а то бы так и явился в приемную залу в пыли и полотенце.       Стража расступилась, пропуская царя в церемониальный зал. Он шел, живо обсуждая с друзьями только что окончившуюся игру, как вдруг запнулся и замер. Лицо моментально посерело, глаза расширились и остановились. На троне, облаченный в диадему и плащ, сидел незнакомец. Из-под плаща виднелись грязные, нелепо скрещенные ноги с темными фиолетовыми рубцами от едва схватившихся язв. Худые плети рук нервно подергивались на дорогой алой ткани. Новоиспеченный царь то и дело наматывал и сматывал с пальца край плаща. Взгляд, тусклый и мертвенно прозрачный, безучастно застыл на вошедших людях.       Александр молча посмотрел на друзей. Те стояли бледные, пытаясь осмыслить увиденное. Птолемей сделал несколько решительных шагов. — Ты кто такой?! — грубо спросил он. — И кто дал тебе право находиться здесь?!       Человек перевел на него водянистые глаза, но ничего не ответил, затерявшись в собственных мыслях. Преодолевая отвращение от смрада, окружающего сидящего, Птолемей повторил: — Кто ты такой?! И кто впустил тебя в зал?! — Я — Дионисий, сын Аскелия, родом из Мессении, — монотонно пробубнил чудак. — Много времени я провел в оковах и мольбах о пощаде. Великий Серапис (2) явился мне, снял оковы и привел сюда. Он велел надеть одежды и ждать. Сказал, что признает меня сыном.       Птолемей отпрянул сраженный запахом гниющих зубов и брызжущей слюны. — Началось. Только Сераписа нам не доставало, — пробубнил он, возвращаясь к македонцам. — Его надо немедленно казнить. — Однозначно, — согласился Пердикка. — Аристандр сделает необходимое, чтобы дурное предзнаменование погибло вместе с этим несчастным. Принесло ж его на наши головы! — Надеюсь, вы не о Сераписе. Не обращай внимания, Александр, — постарался весело продолжить Птолемей. — Он безумен. Это ж очевидно! — Очевидно только то, что меня окружает не охрана, а решето, — нервозно огрызнулся царь, — раз даже безумному нет труда примерить царскую диадему! — Я разберусь, Александр, — уверил Пердикка. — Виновные понесут жестокое наказание. — Все сбывается, — словно безумный зашептал царь. — Круг заговора сжимается. Анаксарх, во′роны, теперь это… — О каких во′ронах он говорит? — переспросил Пердикка, чуть отстав от Александра.       Птолемей отмахнулся. — Знаешь, если каждую издохшую ворону рассматривать, как знак свыше, свихнуться можно очень скоро. — Ничего не понял. — Тут и понимать нечего. Пару дней назад у него на глазах стая ворон заклевала пару ослабевших. Птицы взметнулись, испугавшись чего-то, а эти остались валяться. Александр перепугался, усмотрев в том дурной знак. Устроил истерику. Не удивлюсь нисколько, если предстоящую ночь он распознает, как очередное предупреждение. А если ненароком не будет звезд, то предзнаменований будет уже два. — Не нравится мне все это. — Да, уж! Хорошего чуть! — Ладно, пойду, разберусь. Кто сегодня старший караула? — Этот… Как его? Забыл. Рыжий перс… — Абулит, что ли? — Да. Сколько я говорил Александру держать их подальше. Нет же! Это варварское отродье кишит тут, словно табун вшей. Чему удивляться! Он же сам их в свою постель уложил, а теперь удивляется, что там нагажено! Вздернем эту рыжую бестию, и проблем поуменьшится, да и Александру лучше будет узнать, что заговор раскрыт. — Не знаю, что лучше. Подумаю. — не затягивай с этим.       Александр нервно вымерял шагами комнату. Он только что заклинал богов, отводящих беды, защитить его. Воскурив богатые благовония и принеся в дар царскую одежду и диадему, царь усердно молился, стоя на коленях. Он пытался увидеть в струях благовонного дыма ответ всевышних, но дым поднимался ровно, так ни разу и не дрогнув. Расстроенный и не уверенный в себе и согласии богов, Александр еще раз вызвал Пифагора. Тот явился мрачный и озадаченный. — Что? — спросил царь, видя на лице провидца недобрый знак. — Неутешительные известия, Александр, — загробным сухим голосом ответил гадатель. — Боги разгневаны на тебя. Апполадор, правитель Вавилона, призвав жрецов, принес жертву, запрашивая о твоей судьбе… — И какова же судьба? — нетерпеливо перебил царь. — Печень животного оказалась серой и неправильной формы… — Чем я так разгневал богов?! — Вавилон — древний город, — издалека начал Пифагор. — Обиталище и излюбленное место бессмертных. Десять лет тому назад ты вошел сюда победителем, и город склонился пред тобой и твоей славой… — Что ж изменилось с тех пор? — Ты разрушил божественные стены, чтобы возвести погребальный костер смертному… — Смертному?! — вскричал, негодуя Александр. — Смертному, — спокойно ответил Пифагор. — Амон признал его богом! — Да, а перед тем разве не ты сам приравнял его богам? Здешние небожители, похоже, не согласны ни с тобой, ни с Амоном. — Пусть так! Им придется смириться! Что теперь я могу сделать, чтобы они перестали сыпать проклятья на мою голову?! — Покинь Вавилон, Александр, но перед тем принеси богатые дары и распорядись изготовить новый кирпич для восстановления стены. Кроме того, насколько я осведомлен, халдеи говорили о восстановлении храма Беллу? Не затягивай с этим. — Я так думал! — взорвался Эвмен, щурясь на солнце после сумрачных коридоров царского дворца. — Не надо быть ясновидцем, чтобы предугадать, чем окончатся царские бредни! — Ты так сокрушаешься, — ответил Неарх, — словно собираешься платить за все это из своих сбережений. — Мне непонятно твое спокойствие! — горячился Эвмен. — Казна напоминает лопнувшую амфору! Сколь не запечатывай горлышко, она все равно будет течь! — Так перестань ее латать. — Как у тебя все просто! Ты приходишь и говоришь: «Дай мне на то, дай мне на сё! Буду строить десять триер и пять пентер! Потом наоборот: десять пентер и пять триер!» Можно подумать, что я сижу по ночам и чеканю монеты! Подумаешь, развалили стену! Собрали стену! Эка малость! Сожгли Персеполь! Построили Персеполь! Убрали Гарпала! Призвали Гарпала! Покинули Македонию с долгами, а вернемся, может быть, без них, но с голой задницей! Я чувствую себя магом высшего порядка! Попробуй-ка, сохрани казну! — А ты таковой и есть, — улыбнулся Неарх.       Эвмен всплеснул руками. — Я все это предвидел! Я так и знал! — Тем более. Раз знал, чего теперь воздух сотрясаешь? — Я чувствовал! Даже то, что Гефестион с его мерзким характером встрянет между богами! — Уж на что я, дальше корабельного носа ничего не смыслящий, и то это знал. Что мне теперь, с тобой наперебой вопить? Посмотри на меня, я спокоен, как обожравшийся удав, чего и тебе советую. Потерпи, сейчас с места сдвинемся, все проще пойдет. Некогда ему будет глупостями заниматься. Карфаген — не шуточное предприятие. — Провались оно все! Не пойду сегодня на прием! Сделаюсь больным. — Вот так-то оно лучше. А я пойду, посмотрю. Там Кассандр прибыл вместо Антипатра. Послушаю, что лепетать будет. Чую дивное представление…       Царь приказал собрать свой походный шатер в пятидесяти стадиях от городской стены. Надлежало немедленно перенести царское имущество, документы и мебель. Александр объявил, что отныне желает жить там вплоть до самого отплытия. К завтрашнему дню все должно быть исполнено, и царь покинет пределы Вавилона. Событие, о котором он узнал накануне, повергло его в беспредельное уныние. Только что сообщили, что лев, столь любимый Александром взял да и умер внезапно. Крупный самец с ярко-рыжими, почти огненными подпалинами, всякий раз вызывал в царе взрывы восхищения мощью и дикостью. Еще в Индии, охотясь с раджой Пором, Александр чуть не погиб от клыков зверя, но, извернувшись, серьезно ранил животное, чем и спас себе жизнь. Александр не знал, как теперь отнестись к известию, что столь великолепный хищник пал жертвою осла. Осла! Тупоголового животного, что само должно было стать добычей! Лев набросился на него, но осел взбрыкнул копытами, раздробив обидчику горловую кость.       Александр мрачно восседал на троне, глядя исподлобья на вереницу послов. Они неуклюже падали ниц, полируя бородами плиты, а после рассыпались в восхищениях, подкрепляя свое воодушевление дарами. Эвмен принимал дары, всякий раз довольно причмокивая, когда эти восхищения тянули на приличную сумму. Царь сидел неподвижно, навалившись на левый подлокотник и подперев голову рукой. Он едва заметно кивал, приветствуя послов.       Кассандр вошел в зал, любопытно облизывая стены взглядом. После строгости македонского дворца, дворец Вавилона напоминал скорее декорации театрального представления, чем помещение для серьезных приемов. Пестрота стен и колонн, разноцветье одежд, запах пота, масел и благовоний, многоголосый шепот вызвали в нем усмешку. Сквозь расступившиеся спины Антипатрид увидел царя. Мысль о том, что Александр выглядит удручающе, вспыхнула в голове, приятно разлившись по телу. То ли трон казался слишком большим, то ли Александр слишком сгорбился, но Кассандр почувствовал внутри легкую волну жалости.       «…посол Арахозии!» — выкрикнул глашатай.       Македонец не разобрал имени, но с интересом посмотрел вперед, ища глазами того, о ком доложили. Александр кивнул, небрежно поправляя диадему, слегка съехавшую к левому уху. Невысокий полный человек в длинном одеянии из пестрой стеганой ткани, отороченной полосками меха, вышел вперед, грузно плюхнулся на колени, невнятно лопоча что-то на родном языке. Он то и дело припадал лбом к полу, так нелепо балансируя корпусом, что казалось, вот-вот перевернется и покатится под ноги царю. Александр подал послу знак подняться. Человек попытался встать, но в силу грузности никак не мог совладать с собой. Два раба, что совершали праскинезу (3) позади хозяина, подползли к нему и начали усердно тянуть неподъемное тело. Кассандр не заметил, как расхохотался. Никогда раньше не видел он столь чудовищного унижения свободного человека. Арахозец в волнении оглянулся. — Рассказывая отцу, — не унимался Кассандр, — я даже не смогу изобразить, как это выглядит!       Александр сорвался с трона, в мгновение покрыл расстояние до обидчика и вцепился в дорогой хитон. — Я помогу тебе! — прохрипел он, в ярости швырнув того на землю.       Кассандр взревел, зверем поднимаясь с колен, но тут же оказался в кольце царских телохранителей, скрюченный и неподвижный. Сильные руки давили на него, заставляя уткнуться лицом в колени. — Я свободный человек! — рычал Кассандр, брызжа слюной. — До тех пор, — перебил его Александр, — пока я позволяю тебе!       Вскоре, униженный и смирившийся, сын Антипатра затих. — Отпустите его! — послышался голос царя.       Побагровевший и вспотевший, Кассандр разогнулся и взглянул на обидчика. Александр сидел на троне, нервно постукивая пальцами по подлокотнику. — Насколько мне не изменяет память, я вызывал в Вавилон Антипатра! — холодно и резко произнес Александр. — Почему явился ты?! — Отец нездоров, — стараясь говорить, как можно спокойнее произнес Кассандр. — Значит, Кратер сменит его вовремя! — Ты не смеешь так поступать! — взорвался Кассандр. — Антипатр честно служил твоему отцу и тебе все эти годы! — Тогда – да! Но не теперь, когда плетете заговор против меня! И знай, я смею все! Даже убить тебя! И если ты еще жив, так только из-за моей благодарности Антипатру! — Антипатр не столь болен, — послышалось из толпы, — сколь боится потерять власть в свое отсутствие! — Кто смеет клеветать на моего отца?! — завопил Кассандр. — Выйди! Я хочу увидеть твое лицо!       Из толпы вышел молодой человек. — Ты кто есть такой?! — македонец рванулся к обидчику. — Я — Илионей, сын Балакра, до недавнего времени ураг (4) пятой колонны гарнизона, что расквартирован на фракийской границе. — Ах, вот оно что! — Антипатрид отступил на шаг. — Уж не ты ли посмел обвиняешь моего отца в заговоре?! — Перед тем, как он ответит, — перебил Александр, — хотел бы я услышать от тебя, к чему Антипатр перебросил столь значительные силы во Фракию?!       Кассандр побледнел. — Простая мера предосторожности, — запинаясь, продолжил он. — Разведка донесла об усилении там беспорядков. — Там, говоришь?! Уж не Кратер ли нарушает ваше спокойствие и творит беспорядки?!       Кассандр не знал, что ответить. Крупные капли пота выступили на висках, покатились по щекам, теряясь в гуще бороды. — Верно молчишь! — не выдержал Александр. — Что б ты не сказал, ничему нельзя верить! Убирайся, пока я не посягнул на твою дешевую жизнь! Езжай, скажи Антипатру, что день его недолог, а то, как я вижу, он решил, что я уже отдал ему Македонию!       Выпив пару киликов с Пердиккой и заночевав у Птолемея, Кассандр покинул Вавилон рано утром. Он чувствовал себя уставшим и раздраженным. Ненависть грызла изнутри. Жажда мести уже едва умещалась в нем, вытеснив остальные желания.       Рассвет чуть дрожал, не успев еще сорвать сонные покрывала с ленивого мира. — Посмотри туда, — почти шепотом сказал Кассандр молодому попутчику.       Лагерь царя неясно проступал вдали сквозь пепельную мглу. Костры почти потухли, и лишь тонкие витиеватые колонны полупрозрачных дымков подпирали тяжелое небо. Очертания предметов разбухшими утопленниками плыли сквозь туманную пенку. — Спрятался. Думает переиграть судьбу. Зазнавшийся неблагодарный глупец!       Юноша лишь кивнул, пряча в немом ответе горькую усмешку. Ветерок лизнул лицо, пролил в сердце обреченную горечь. Впервые прошлым вечером он увидел царя. Невысокий худой человек с уставшими глазами. Покоритель мира. Великий Александр. Как не похож он на свою славу! Полимах нерешительно оглянулся, когда лагерь остался далеко за спиной. «Кассандр не видит, — почти неподвижно прошептали губы. – Да, хранят тебя боги, мой царь». Юноша на мгновение закрыл глаза, не решаясь кивнуть. «Прими это, как нижайший поклон в знак восхищения», — подумал он, посылая долгий взгляд тающему лагерю.       Пройдут годы. После битв империя осыплется рваными кусками, как дорогая ткань, истлевшая на умирающих углях. Те, кто с детских лет стремились к единой цели, распнут на алтарях дружбу, принеся друг друга в жертву. Годы спустя, описывая в летописях деяния правителя своего Кассандра Македонского, Полимах прибудет в Египет. Следуя за правителем по галерее, он почему-то вспомнит сегодняшнее утро, когда Кассандр, вдруг побледневший и перепуганный, отпрянет от статуи Александра. В улыбающихся глазах, мраморно взирающих свысока, словно скользнет усмешка превосходства. «Что? Ползаешь еще? Ну, ползай и бойся. Я не покину тебя до последнего твоего вздоха».       А сейчас лагерь дремлет позади. Александр — великий и живой, а впереди сутулящаяся спина Кассандра, мелко вздрагивающая от конской поступи, и война, братоубийственная и жестокая.       Даже укрывшись в лагере и посещая Вавилон крайне редко, Александр не избежал ужасающих предзнаменований. Они неотступно настигали везде: на озере, когда он заблудился и плутал почти всю ночь; на Евфрате, когда ветром сорвало с головы царскую диадему; когда случайно залетевшая птица разметала благовонный пепел, ссыпав его с алтаря на землю.       Александр взывал к Гефестиону, но тот молчал, и царь видел в этом дурной знак. Он почти перестал спать ночами, вздрагивая от каждого шороха. Багой ни на мгновение не покидал повелителя, нянча его словно драгоценное дитя, но Александр чувствовал себя все хуже. Известия о стычках Кратера и Антипатра вызывали сильнейшие приступы ярости. Царь чуть не казнил гонцов, что изо дня в день приносили неутешительные известия, и порывался, бросив все, отправиться в Македонию, чтобы немедля наказать виновных. Царица Олимпиада заваливала его письмами с упреками, называя упрямым глупцом. Она сыпала на голову Антипатра столько упреков и нелестных сравнений, что Александр подчас чувствовал себя неловко, прочитывая возмущения матери. Правда, теперь она сочувственно отзывалась о Гефестионе, но царь усматривал в этом неправду.       В конце концов, наступил день, когда Неарх, раскрасневшийся и довольный, явился к царю, шумно заполняя собой пространство. Александр слышал, как страж пытался остановить его, объясняя, что должен доложить о визите наварха, но критянин откинул его, гневно потрясая уже значительно опустевшей амфорой. — Этого визита Александр жаждет, как голодный зачерствевшей крошки! — захохотал Неарх.       Эхо раскатов заметалось по шатру, зазвенело в металлической посуде. — Где ты, царь суши?! — гремел наварх. — Я пришел сделать тебя царем морей!       Александр поднялся навстречу другу. Мощная фигура мореходца появилась перед ним подобно скале, что вдруг вырастает при внезапном повороте реки. — Дай килик! — бушевал Неарх. – Нет! Лучше кратер! Выпей со мной за добрую весть, что я принес! — Флот?! — воскликнул Александр, уже слыша ответ. — Он самый! Девочки мои! Богини!       Неарх сжал Александра в объятиях. Запах теплого вина, брызги слюней лавиной опрокинулись на царя. Он тряпичной куклой забарахтался в огромных руках. — Тихо ты, слон водоплавающий! Все кости переломал! — Что кости! Ерунда! Не беспокойся! Мои мастера такие выточат, каких ты и во сне не видел! Какие изгибы! Какие формы! Александр! Пей же! — Пей?! Отпусти, наконец, а то я, разве, что с твоей бороды капли слизну!       Неарх принялся наполнять килик. Вино перелилось, окрасив подол царского одеяния. — Кровишь! — пошутил Александр. — Пусть лучше так! Идем же! — Погоди, дай оденусь. — Брось! Заточил себя сам, и сидишь в этих тряпках, потеешь! Идем! Как раньше! Я разжижу твою кровь! Тебе ветер нужен! Жить начнешь!       Новенькие корабли горделиво покачивались в гавани, кокетливо сияя золотом и медью. Аккуратные ряды весел чешуей покрывали крутобедрые борта. Пестрые змеи парусов увивали реи, отбрасывая на воду изломанные тени. Солнце развлекалось, взмывая по новеньким доскам корпусов и после стекая с каплями воды. Неарх не мог устоять на месте, топтался без остановок, обходя Александра, то справа то слева. — Ну?! — в нетерпении спрашивал он, пока царь рассматривал свой новый корабль. – Ну?! — Правда, — загадочно произнес Александр. — Что, правда?! — Правда, говорю. Аристотель не лгал. — Аристотель?! Какой Аристотель?! К Аиду твоего Аристотеля! — Который говорил, что морской ветер выдувает из тебя все мозги. Мы еще на таком расстоянии от моря, а он уже свищет в твоей голове. — Да, пусть свищет! Лучше скажи, как тебе?! — Седлай, дружище, — улыбнулся Александр, — своего воздушного коня. Я отдаю приказ к отплытию! — О-о-о! — заорал Неарх во все горло. — О-о-о! Скажи! Скажи еще раз! — Отплываем! — крикнул царь, подтянувшись к самому его уху. * * *       Вавилон гудел. Дома содрогались от пира. Сотни лет древние стены чинно возвышались над миром, но сегодня… Сегодня он был пьян. Растеряв где-то величие, царь городов тонул в смехе, огнях и вине. Он качался перед глазами подвыпивших гуляк, и они, то и дело, валились с ног, не в силах противостоять беспрестанной качке. Александр отдал приказ к началу сборов. Казалось, царский дворец вот-вот рухнет, не выдержав веселья. Его раздуло от народа, разгоряченного и веселого. Хмельные гетеры барахтались на мокрых от пота и вина простынях, оседланные хохочущими наездниками. Мальчики-рабы, едва высвободившиеся из липких объятий, тут же оказывались распятыми вновь. Музыканты спотыкались, привирая мелодии, но этого уже никто не замечал. Танцовщицы в изодранной одежде сбивчиво выписывали танцевальные фигуры.       Александр лежал головой на скрещенных ногах Багоя. Перс склонился для поцелуя и прошептал: — Желает ли мой повелитель любовных игр или танцев от своего раба?       Царь помурлыкал, размышляя, и загадочно произнес: — Желает.       Багой хищно улыбнулся. Он умел настраивать столь тонкий инструмент желаний. Пусть Александр думает, что сам захотел этого, Багой умеет стать желанным. Всякий раз, возбуждая в царе страсть к себе, хитрый перс завладевал им безгранично. Будучи теперь весьма состоятельным человеком, Багой не скупился на дорогие наряды и благовония, не переставляя удивлять Александра безграничностью воображения. Соединяясь с повелителем, перс правил им, на мгновения выкрадывая и у империи, и у мечтаний, и у тщеславия. Сейчас, после смерти Гефестиона, Багой окончательно потерял всякий стыд, стремясь лишь к одной цели — быть необходимым своему Искандеру. Его дворец пустовал. Присутствие в жизни Александра занимало почти все время, и Багой редко посещал свою обитель. И хотя прислуга без устали вылизывала сияющие залы, появившись, хозяин находил, к чему придраться, щедро раздавая пинки. В лучших апартаментах, предназначенных только для царя, каждый день меняли простыни из тончайших тканей, натирали полы и ставили свежие букеты. Статуя Гефестиона утопала в благовониях и цветах, и ему наравне с остальными богами возносились молитвы. — Идем.       Александр проворно соскочил с кушетки, но оступился, оказавшись в объятьях перса. — Ну, вот! — воскликнул он. — Как нынче шатается власть! — Власть — незыблема, просто мой повелитель выпил чуть больше обычного, — хитро ответил Багой. — Э, хитрец! Умеешь подлизнуть, где надо!       В коридоре, увлеченный заигрываниями Багоя, Александр не заметил, как наскочил на Медия. Старый друг, долгое время отсутствовавший в армии, недавно вернулся с родины. Царь с удовольствием проводил с ним время. Веселые, несколько пошлые шутки Медия давно славились среди македонцев. Запас комичных историй не иссякал, и грек собирал вокруг себя немалое общество. — И чего Аристотель не напишет трактат о волнообразности бытия?! — воскликнул Медий. — Я только что скатился с вершины удовольствия и барахтаюсь теперь внизу обессиленный, а ты, вижу, только лезешь туда! — Лезу, друг мой, как самый последний из своих подданных. — Но Пегас хорош! Вознесет, даже пикнуть не успеешь! Смотри-ка, весь в пене, и копытом бьет нетерпеливо! — хохотал Медий, вцепившись в ягодицу Багоя. — Каков наездник, таков и конь! — весело воскликнул Александр. — Брось, Александр! Пойдем ко мне, выпьем, а мальчик твой только больше распалится в ожидании! Пусть взбродит, как вино на солнце! — Тебе что, здесь вина мало?! — Вино, в которое только что окунали чью-то задницу, мне в глотку не лезет. Прости, Александр, но там уже вакханалия. Видать, твои персидские друзья вспомнили, что происходят от свиней! Ты бы хоть пить их научил! Слышишь, как хрюкают?! — И что ты предлагаешь? — Идем ко мне! Утонченная музыка! Дорогие гетеры! Только изысканное общество! Никакого пьяного сброда!       Александр колебался некоторое время. — Багой обещал станцевать мне. Может, попросим сделать это для всех?! — Как прикажет мой повелитель, — перс учтиво склонился. — Только не забудь, что ты обещал мне кое-что еще! — Все, что мой повелитель пожелает. — Может, со мной поделишься! Стыдно одному такой лакомый кусок есть! — Уговорили! — улыбнулся Александр. — Купили царя так задешево! Война правит миром, но когда засыпает, власть достается торговле!       Рассвет незаметно выбеливал ночь. На сером фоне ставни становились резными, вычерчивая замысловатость узора. Веселье шло на убыль. Шумная толпа редела, постепенно теряя засыпающих весельчаков. Царь с трудом поднялся. — Погоди, Александр! — остановил его Птолемей. — Последний глоток за удачное предприятие! Иолай! Вина!       Царь едва удерживал кубок, пока виночерпий наполнял его. — Друзья! — продолжил сын Лага. — Покидая Вавилон в прошлый раз, никто из нас не знал, увидит ли его снова! Мы уходили в неизвестность за тем, в кого верили! Александр вел нас все эти годы! Со мной и с вами терпел трудности и невзгоды! Вавилон вновь рукоплещет нам потому, что мы — армия победителей! И вот впереди новые земли, и ведет нас величайший из царей! Александр, сын Филиппа! Мы готовы вверить тебе свои судьбы! Веди нас!       Птолемей поднял кубок. — К новым свершениям! — Веди нас! — Александр!       Восторженные крики наполнили зал. Царь поднес к губам кубок, стараясь осушить одним глотком. Пурпур пролился, оставляя на одежде кровавые разводы. Царь победоносно поднял опустевший сосуд. Грохот ликования рассыпался по залу. Александр отшвырнул кубок и распростер руки, словно желая объять дружеские восторги. Он был уже столь пьян, что едва держался на ногах. Вдруг неожиданно вскрикнув, Александр повалился в кресло, корчась в рвотных конвульсиях. Гетайры продолжали ликовать и шутить, щедро раздавая советы царской охране, как лучше нести царя, чтобы он не расплескал до конца выпитое вино. — Э-э-э, царь! Да ты пьян, как последний из солдат! * * * — Несдержанность губила даже богов, — устало произнес Филипп, отходя от уснувшего больного. — Надеюсь, к вечеру ему станет лучше.       Багой поклонился лекарю, между делом вкладывая в ладонь несколько монет. — Лишнее, друг мой, — произнес врач, перекладывая деньги на столик. — Здесь я вряд ли смогу помочь. Только отдых и воздержание.       Уже в дверях, Филипп обернулся: — Плавание придется отложить. М-да. Отдых и воздержание.       Отлучившись ненадолго, Багой даже вскрикнул, по возвращении застав царя сидящим на кровати. — Искандер?! — Знаю, что ты скажешь, — перебил Александр. — Согласен, по мне проехал обоз, груженный камнями для катапульт. Гераклов кубок был лишним.       Багой беззвучно открывал рот, не в силах произнести ни звука. — Живот крутит, словно кто-то завязал узлом все кишки. — Искандер… — Прикажи-ка приготовить бани, Багоас. Я весь липкий, словно пчелы вили вокруг меня гнезда.       Александр с трудом поднялся из воды. Он чувствовал себя скверно. Боли повторились, потянув приступы рвоты. Обессиленный, в сопровождении телохранителей царь тяжело опустился на кушетку. Настои не помогали, жар усиливался, озноб колотил тело, словно легкую повозку на неровной гористой дороге. Багой разделся и юркнул под покрывала, стараясь согреть царя.       Время шло. Александр беспокойно дремал, пока не вскочил, сбросив покрывала. Он сидел словно безумный, вытаращив глаза и жадно хватая ртом воздух. — Повелитель, — взмолился перс.       Царь повернулся, уставившись на него горящими невидящими глазами. — Коня! — выкрикнул Александр. — Быстрее! Тесните неприятеля левым флангом! .. Гефестион! .. Справа! .. Дарий! .. Трус! .. И под землей не найдешь от меня укрытия! .. Дерись! .. — Дело — дрянь, — обреченно произнес Филипп. — Сделай же что-нибудь, — проскулил Багой. — Уже, — ответил лекарь, прикладывая ладонь к груди царя.       Александр заколотил руками по воздуху. — Весь горит. Надо ждать утра. Навоюется и стихнет. М-да, — потом помолчал и добавил, — если сердце не разорвется. — Я сам вздерну тебя! — завопил Багой. — Как ты смеешь допустить такое?! — Я — врачеватель, — спокойно ответил Филипп, —, а при таком раскладе и нищий, и царь — все равны. Прикладывайте холодные полотенца. Это единственное, что нам остается сейчас. Пошлите за Пердиккой. Ему лучше быть здесь. И молитесь. — Пердикка, — хрипло позвал царь, разглядев фигуру военачальника на фоне светлеющего окна. — Александр, — македонец бросился к другу. — Слава богам! Ты очнулся! — Что-то мне лихо, — простонал царь. — Внутри — словно Персеполь рушится и горит. — Еще бы! Ты за ночь разнес его в щепки!       Александр попытался приподняться, но бессильно рухнул на подушки. — Тело словно не мое, — виновато оправдывался он. — Ты только что так сотрясал Олимп, что ничего удивительного, если боги в неразберихе что-то попутали, засовывая выпавшие внутренности обратно в тела. Дай, помогу. Вон, мокрый какой! Прикажу приготовить бани. Надо с тебя всю дурь смыть. — Ну, правильно! Давай, еще нянек мне назначь! Арридея (5) из меня сделай!       В прохладной воде бассейна Александр почувствовал себя лучше. Он повеселел и даже оживился, слушая рассказы Неарха о недавнем плаванье. Наварх живописал в лицах приключения этих дней, а когда нырял, изображая огромное животное, что выпускает высокие струи, чуть не выплеснул половину бассейна. Сквозь грузность, в нем проявлялся мальчишка, которого много лет назад впервые увидел Александр. Невысокий, с жесткими от соли волосами, выгоревшими белесыми ресницами и глазами, цвета рождающегося моря, он бесстрашно подступил к Александру и спросил: «Ты кто?» Ничуть не смутившись ответа, Неарх продолжил: «А я — Неарх, родом с Крита. Будешь со мной дружить?» Не прошло и нескольких мгновений дружбы, как критянин заявил, нисколько не беспокоясь о последствиях: «Скажи своей няньке, чтобы не укладывала тебе так волосы. Мне не нравится». Позже в Миезе, обнаружив в посылке от матери лакомства, царевич незаметно подкладывал их другу, гордясь, что воспитывает в себе добродетель воздержания.       Слушая теперь Неарха, Александр не заметил, как умял добрую тарелку фиников, начиненных медовыми шариками. После, принеся жертвы, царь отправился отдохнуть, но проснулся в жару, трепеща от озноба. Его отнесли в бани, но самочувствие только ухудшилось. — Это уже третья ночь, а жар все еще не миновал, — качал головой Филипп. — Опасаюсь, что причиной может быть не лихорадка. — Ты полагаешь, — взволнованно спросил Пердикка, — что… — Что бы я ни полагал, это не изменит дела. — Надо допросить Иолая. — Я сам займусь этим, — твердо настаивал Птолемей. — Созовите совет. Вызовите илархов, пентаксиархов и таксиархов (6). Вопрос требует незамедлительного решения. — Что говорят лекари? — Трясутся как новорожденные жеребята. Речь идет о царе. Любая ошибка, а они понимают, что это значит. Предлагают лишь то, что вряд ли поможет, но в тоже время и вряд ли навредит. Критобул сделал кровопускание. Кровь едва ли не пенится. Того и гляди, вены лопнут.       Птолемей отозвал Пердикку в сторону. — Хочу поговорить с тобой. Я нашел Иолая. — Допросил? — устало спросил Пердикка. — Не успел. — Как «не успел»? — Не важные у нас дела. Кто-то успел искромсать его, словно мясник учился на нем рубить туши.       Пердикка отступил на шаг, уставившись на Птолемея. — Если это то, о чем я думаю, то этого следовало ожидать. Если не удастся скрыть, хорошо бы повернуть дело так, словно это пьяная потасовка. — Это как раз ерунда. Меня больше волнует Мелеагр. С его тупой проницательностью, он уже раскачивает грушу, и плоды начали валиться нам на головы. Надо, чтобы Александр распорядился о назначении командиров в бесхозных полках, иначе Мелеагр создаст смуту. — Я уже думал об этом. Пехотинцы благоволят ему и без размышлений примкнут к его полкам. — Эх, все так не вовремя. Регент не назначен, наследника нет, и Александр ни здесь, ни там. Шестой день уже, а ему все хуже. Медий тоже крови пьет. Клянет всех без разбору. — Птолемей, дружище, надо бы перенести Александра в другие покои. Там будет удобнее. Ты сделай это, а я займусь командирами.       Александр слабел на глазах. Жертвоприношение отняло последние силы, и царь лежал тихий и бледный. Дыхание неровными толчками вздымало грудь, хрипело, словно вскипая, и после замирало. Военачальники молча собирались вокруг ложа, взволнованно поглядывая друг на друга. Каждый понимал, что спокойствие в армии зависит от тонкой нити, которая еще держит Александра. — Александр, — позвал Птолемей, легонько тронув царя за плечо.       Открыв тяжелые веки, Александр медленно осмотрел присутствующих. Взгляд его был неопределенным, словно царь силился опознать лица. Военачальники поклонились. Александр заговорил. Голоса почти не было, а неясные хрипы скорее напоминали звуки авлоса, в который попала вода. Пропустив вопрос о своем самочувствии, Александр заговорил о полках. Ясность мышления и чистота памяти потрясла стоящих. Он обращался к каждому по имени, распоряжаясь, какие структурные подразделения взять под командование. — Сколько бы вы не убеждали меня, что в войсках все спокойно, — медленно произнес Александр, — я не поверю. Я слишком хорошо знаю подобные ситуации, поэтому приказываю…       Ударение, с которым он произнес последние слова, стоило слишком многих усилий, и царь замолчал, стараясь собрать остатки сил. Гримаса боли исказила лицо, тихий, похожий на вздох стон колыхнул пересохшие губы. — Фалангархам, синтагмархам, илархам оставаться во дворце. Гиппархам, таксиархам, и пентаксиархам (7) находиться поблизости…       В зал бесшумно вошел Селевк, жестами призывая к себе Пердикку. — Я только что из храма Сераписа. Жрецы отказали. Сказали, что ему лучше оставаться во дворце. Опасаются проблем. — Понятно. — Бояться, если с ним что-нибудь случится в храме, им не сносить голов. — Началось. — Как он? — Совсем плохо. Сдается мне, кончается. — Погоди. Может… — Думаю, что уже все. — На улицах неспокойно. Выдвиженцы собрались и требуют их пропустить. Не верят, что Александр еще жив. — Понимаю. Я и сам уже не верю. — Пердикка, беспорядков не избежать. — Пошлю Птолемея. У него лучше, чем у кого-либо получится обуздать толпу. — Дай надежную охрану. Я уже ни за что не решусь поручиться. — Пердикка! — позвали македонца. — Скорее! Александр зовет!       Александр с трудом снял с пальца перстень-печать. Он хотел что-то сказать, но лишь хрипы подернули бесцветные губы. Рука бессильно упала на покрывала. Пальцы со стыдливо белеющей полосой шарили в поисках кольца. Казалось, слепой, потерявший клюку, беспомощно возится в попытках нащупать спасительный жезл. Пердикка наклонился, накрыв перстень ладонью царя. Он уже собирался отступить на шаг, когда Александр остановил его, молча вложив в руку символ власти. Военачальники переглянулись, неясный шепот зашуршал по залу. — Александр, — позвал Мелеагр, грудью подавшись вперед. — Кому ты оставляешь империю?       Багой зажал рот рукой, впившись, что было сил, чтобы не закричать. До этого мгновения он верил, что Александр выберется, выживет, что это всего лишь болезнь. Сколько раз смерть подступала к нему, сколько раз наклонялась к лицу, нетерпеливо дыша, словно старалась учуять запах добычи. Сколько раз отступала, обиженно глядя издалека. А сейчас Багой увидел, как она лижет измученное тело, медленно наслаждаясь, растягивает удовольствие, отражаясь корявым ликом в угасающих глазах. Протяжный стон вырвался из груди перса, раскололся и замерз, острыми льдинками зависнув в тишине.       … не могу поверить, что по случайности или недосмотру боги допустили на землю подобного себе или, потешаясь, уравновесили это неуживчивым, вспыльчивым характером? Разве можно теперь осознать всю глубину их воображения, когда, возводя вокруг тебя стену благоговения и зависти, взирали они с высот на муки одиночества? Или только богорожденный был призван делить жизнь с богоравным? Жестоки боги! Раскрасив радужки серым бархатом, они намеренно сгущали краски к зрачкам, делая взгляд глубоким. Очень… До бесконечности… А после, играя, тончайшей кисточкой разбросали зеленоватые штришки, желая получить… дерзкие искры. Солнечные лучи, блеснув в этих глазах, терялись там, изливаясь изнутри преломленными бликами, пока ресницы не резали их на тончайшие полоски игольчатыми остриями.       …тонкий нос с изящным разлетом ноздрей…       …ложбинка над верхней губой с едва обозначенными гранями чуть вздергивает резную линию рта. Скорее тонкие, но очень чувственные губы с чуть приподнятыми уголками скрывают потаенную улыбку, а, приоткрывшись, вызывают жгучее вожделение… Прошло столько времени, но до сих пор я помню все — любой мелкий штрих, изгиб, угол схождения ключиц и потаенный омут ямочки между ними. Если бы я мог рисовать! Но я не могу. Если бы я мог лепить! Но я не умею! И никто не умеет! Даже Лисипп бессилен! Всемогущий Лисипп! Любое изваяние не верно, ошибочно и лишь отчасти улавливает случайное сходство. Поверхностное… Внешнее…       А как быть с душой? С дыханием, голосом, запахом? Аккуратно наполненный сосуд, собранный из мраморных костей, что до времени запечатан тонкой пульсирующей на темечке кожей… Игра богов! Коли решат, что сосуд не годен, то и не слышат стенания обезумевшей матери над бездыханным младенцем, а уж когда подберут особый вкус и крепость вина, что будет бродить, пока отпущено время, то и запечатывают плотно, позволяя жить. Я видел сам, как крепчало вино внутри тебя, из молодого превращаясь в терпкое, выдержанное. Я менялся тоже, не замечая как, влюбленный в мальчишку, с годами желал уже мужчину. Мы оба были мной… или тобой… Какая разница! Да, и как разделить то, что смешалось, растворилось одно в другом?! Соль в морской воде, аромат в воздухе, солнечный свет в небе?! Мы — что крылья у птицы. Ты — одно, я — другое. И как мне лететь теперь на одном? .. Падаю… Голос… Смех… Так звучит душа. Рождаясь в глубине груди и становясь легким дуновением, душа незримо парит рядом, пока звучит голос. Величайшая сила… От нежно глубинных до гневных, громких… душа может любить, ненавидеть, повелевать и подчиняться. Все подвластно голосу. Искусно управляя тончайшим инструментом, лишь умело касаясь настроенных струн, ты мог бы править миром… если бы только захотел. Если бы…       Я не боялся умереть, зная, что оставлю тебе империю, но это ты оставил ее мне! Для всех ты был вторым… Для всех, но не для меня… Я так решил, а ты сделал… Первый… И я остался один… Второй… — Ты остаешься верен себе, мой царь…       Александр вздрогнул. Веки поднялись, обнажая безумие измученных глаз. Наваждение темных фигур, обступивших ложе, давило. Силуэты оплавлялись, искажались, слипаясь… Царь заметался в простынях, словно, задыхаясь, искал выхода, но вновь бессильно упал на раскаленные подушки, застонал и поник. — Гефестион! — сорвалось с синеющих губ. — Бредит, — шепотом заключил Птолемей. — Если он не очнется, война разразится незамедлительно. Подразделения Мелеагра получили приказ оставаться при полном вооружении. — Знаю, — кивнул Пердикка. — Я готов к этому. Мелеагр давно точит когти. — Александр, — легкое дуновение коснулось иссушенного лица. — Где ты?! - Рядом. К чему эти счеты? Первый, второй? Я лишь отлучился ненадолго построить для тебя переправу. Ты ведь всегда поручал это мне. Стикс — серьезная река.       Александр облегченно вздохнул. - Я знал. — Голодная свора захлебывается слюной, глотая запах богатой добычи. Отдай им все, чтобы уйти налегке… — Александр…       Царь почувствовал, что кто-то теребил его за плечо. — Александр.       С трудом приоткрыв глаза, Александр отсмотрел стоящих вокруг. — Я слышу, — прохрипел он. — Александр, — Пердикка наклонился к умирающему. — Ты должен распорядиться. Кому ты оставишь империю?       Царь еще раз оглядел стоящих. — Александр, — громче повторил Пердикка. — Кому ты оставишь империю?! — Дос-той-ней-шему, — на последнем выдохе прошептал Александр. — Что?! Что он сказал?! — послышалось вокруг. — Чье имя он назвал?!       Пердикка выпрямился, не спуская глаз с застывшего лица и, давясь слезами, громко произнес: — Он сказал… Достойнейшему! — Кому, Александр?! Назови имя! — Пред-ви-жу, — медленно произнес царь, — как… вы… схлестнетесь… на моих… похоронах…       Он закрыл глаза и замер. Медленное неглубокое дыхание чуть вздымало простынь, словно это — последнее, на что едва хватало сил.       Многоголосый плач воем наполнял улицы. Казалось, еще немного, и они не смогут вместить его. Город тонул в горе и неизвестности. Страшные слухи о смерти царя опережали время. Птолемею с трудом удавалось сдерживать напирающую толпу. Он почти охрип, но так и не смог убедить никого, что Александр жив. Он едва сдерживался под камнепадом обвинений, чтобы не выхватить меч и не броситься на разбушевавшуюся толпу. Неожиданно все стихло и замерло. Все превратилось в единое ухо, старающееся уловить, что скажет Пердикка, появившийся из темноты дворцовой неизвестности. — Александр, ваш повелитель, проснулся! — выкрикнул македонец и замер. Взрыв ликования взбурлил воздух. Пердикка поднял руку, ожидая, пока все стихнет. — Он очень слаб, но все же хочет видеть вас! К сожалению, состояние Александра не позволит пригласить всех вас, но делегаты таксисов, конных ил и союзных формирований будут допущены к нему! Надеюсь, понятно, и не требует повторения, что любое нарушение того, что я сказал, будет караться смертью без суда и следствий! Состояние Александра крайне тяжелое, но, учитывая его любовь к вам, мы все же идем на риск допустить посланцев, ибо он сам просит об этом! Командиры подразделений, начиная с лохагов, понесут жестокое наказание за нарушение в подчиненных частях изложенного порядка! * * *       Когда наступает время, мир, состоявший из звуков, сворачивается в тишину, и она набухает, обволакивает, вытесняя все. Она пропитывает тело, завладевает душой, подчиняет волю. Нет ни мужества, ни любви, ни прошлого. Только тишина. Любой звук ранит так больно, словно нанесен жестоко и сильно, но после теряется в облачной ватности и кажется далеким и незнакомым. «Александр», — зовет кто-то по ту сторону, но разве это имеет значение? Чуть заметно дрогнули веки, словно испугались потерять разноцветие, барханами строящееся пред внутренним взором. Этот голос… Был ли? Или это шутка ветра, что шуршит где-то за желто-рыжими холмами? — Александр…       Царь открыл глаза. Неясная тень перед ним густела, обретая знакомые очертания. — Александр, ты узнаешь меня? — Певкест, — еле слышно прошептали губы. — Ты боишься, что я умер? Напрасно.       Сатрап Персии улыбнулся. Сквозь созревшие слезы в глазах блеснула надежда. — Уже нет. После Индии нет. — Вот и славно. — Александр, твои воины ждут. Они пришли увидеть тебя.       Царь попытался приподняться, но смог лишь чуть оторвать от подушек голову. Певкест подхватил его, усадив полулежа. Александр благодарно взглянул на друга, но македонец увидел тень проскользнувшей по лицу муки. Величайший из воинов готовился к битве. Битве с самим собой. Певкест выждал несколько мгновений. — Готов? — шепнул он, сжав сухую горячую ладонь друга. — Да. (1) Стикс — мифическая река, через которую паромщик перевозит души в подземный мир. (2) Серапис — эллинское божество, культ которого был привезен греками в Персию. В Вавилоне имелся храм Сераписа. Свой рассвет культ получил в Египте в эпоху правления Птолемеев, и часто отождествлялся с Осирисом (Амоном-Осирисом), богом плодородия. (3) Праскинеза — древнеперсидский обычай приветствовать повелителя падая на колени и склоняясь к земле. (4) Ураг — звание младшего офицера пехоты. (5) Арридей — сводный брат Александра по отцу. Говорили, что царица Олимпиада подмешивала ему в детстве яд, в результате чего Арридей вырос умственно отсталым. (6) Пентаксиарх, таксиарх — звания офицеров крупных пехотных подразделений. (7) Фалангарх, синтагмарх — пехотинские офицерские чины. Иларх — Чин конного офицера.