Антипатр.
13 ноября 2015 г., 22:27
Солнце устало тяготело к земле. Антипатр откинул голову на спинку резного кресла фригийской работы. Рука с резким изломом проступивших вен опустилась на колено. Свиток, что он держал, скрутился, обхватывая кисть, словно цеплялся, стараясь не соскользнуть на пол. Долгий выдох зацепил в груди какую-то струну, и она всхлипнула, карябая тишину расстроенным дребезжанием. Солнечные лучи возились на испещренной бороздами щеке, словно играли в прятки, то скрываясь в гуще выцветающей бороды, то пытаясь проникнуть сквозь изгородь полуопущенных ресниц. Одинокая капля выскользнула из-под век, блеснула на скуле, заманивая игривые лучи, и затерялась в дебрях кудряшек. Солнце ушло за угол, уступая место легкой тени, но Антипатр оставался неподвижным. Мысли его постепенно пришли в порядок. Событие, которое должно было изменить всю жизнь, случилось, но он не чувствовал облегчения. Все, что казалось простым; все, чего он так жаждал последние годы, теперь давило тяжелым предчувствием.
Почти каждый день Антипатр получал вести из Вавилона. Александр умирал. Уже не оставалось сомнений, что это произойдет. Необъяснимая горечь пропитала тело старого стратега, и он почувствовал, что внутри стало как-то пусто. Мир вокруг погружался в сон, но разве готов он к завтрашнему дню? Пока Александр еще жив, миром правит скорбь. А после? Что после? Огромная империя без власти, без царя, на пороге водопада, куда ее уже неизбежно затягивает.
Вести приходят с опозданием. А что, если царя уже нет, и волна взорвавшейся войны еще не докатилась до Пеллы?
— Стратег, — нерешительно позвал юноша, тоненькой тенью прижимаясь к массивной двери.
Антипатр не шевельнулся, лишь всхлипнул в знак того, что слышит.
— Позволь, я зажгу светильники. В зале уже темно, — вкрадчиво продолжил юноша.
— Оставь тот, что принес, — глухо произнес старик. — Распорядись, чтобы меня не беспокоили.
Юноша поклонился, воткнул факел в скобу на стене и, не решаясь повернуться спиной, попятился к выходу. Словно легкий поцелуй щелкнула дверь, и тишина вновь заполнила зал.
Антипатр думал об Александре. Он никак не мог собрать мысли в единый образ. Воспоминания плавились, сливались в пеструю круговерть, искажались, преломляясь одно в другом.
- Богиня! — звал откуда-то издалека детский голос. — Выслушай нас! Мы принесли печальную весть!
Высокая стройная женщина в желто-молочном пеплосе (1) лишь на мгновение повернула голову. Щеки пылали нездоровым багряным румянцем, в глазах бешено прыгали рыжие отблески светильников, зрачки сливались с радужками, чернея изнутри бездонными тоннелями. Богиня взглянула недобро, почти зловеще.
— Я занята! — твердо, почти гневно произнесла женщина.
— Артемида (2), — почти шепотом проблеял мальчик, но тут же осекся, отступая назад. — Горит твой любимый храм в Эфесе. Прости.
Он бы, наверное, упал, но трепетно складывающиеся за спиной дрожащие крылья позволили ему устоять.
Крик, почти вой за занавесью рассек тишину. Женщина резко отвернулась и поспешила вглубь залы, пока складки палантина над ложем не поглотили ее фигуру. Крики и стенания слышались все чаще, порой становясь почти рычанием, пока, наконец, все не затихло. Тишина остро отражала малейшие шорохи.
— Пусть сгорят хоть все мои храмы! — раздался взволнованный голос. — Мне нет до них дела, ибо я вижу, что рождается бог!
Сразу, почти догоняя последний звук ее голоса, послышался младенческий плач, требовательный и настойчивый.
— Пусть Филипп возблагодарит всевышних! Родился мальчик! Имя ему Александр, сын бога!
— Ар-те-мида, — едва пролепетал посланец, когда увидел богиню с младенцем на окровавленных руках. Он так и не смог закрыть рот и стоял, нелепо глядя на ребенка.
— Молись, Миртала (3)! Возблагодари богов, ибо твой сын преклонит весь мир!
Артемида вложила в рот младенца палец. Он зачмокал, но через мгновение недовольно захрипел, окатив ее каплями янтарной мочи.
— Пошлите за кормилицей, — умиленно улыбнулась богиня. — Мой маленький Ахиллес слишком голоден.
Кисть со свитком слегка дрогнула, и Антипатр открыл глаза. Наваждение сна еще не улетучилась, и македонцу показалось, что он отчетливо слышит тающие в тишине слова «…рождается бог…», «…бог…».
Был ли Александр богом? Старик удивился собственному вопросу, но еще больше, когда ответил: «Определенно был. Смертным, но все же богом».
Александр всегда казался особенным: русые волосы чуть подсвечены забеленной медью; ясные глаза, один — пронзительно серый, другой чуть отливал в янтарь; светлая кожа, на щеках — словно кровь с молоком, и царский нрав. Он был крайне требователен к себе, словно при рождении уже изведал свою судьбу. «Ахиллесова кровь!» — гордилась Олимпиада и чуть приподнимала подбородок, словно хотела подтвердить свои слова.
«Трепещите… мир обречен, ибо истинный царь близок», — столь краток был ответ Дельфийского оракула о судьбе Александра.
«Он победит мир огнем и мечом, — согласились звездочтивцы, — ибо три события сошлись воедино, венчая его рождение. Квадриги Филиппа пришли первыми на олимпийских играх и, значит, Греция падет пред ним. Антипатр отбросил иллирийцев за пределы границ и, значит, Македония сильна, словно сжатый кулак. Великолепный храм Артемиды в Эфесе не устоял, сгорев в пожаре. Не устоит и Персия. И крест… что обозначен в небе с запада на восток и с севера на юг. Далек его путь и труден. Смерть найдет его в сердце империи…».
Антипатр вздрогнул. Он уже давно забыл об этом. Почему же теперь он так явственно вспоминает все?
- Мой сын! — ревет Филипп, нетерпеливо хромая к раскрасневшемуся юноше на черном вспененном коне. Конь такого же дикого нрава, что и сам царевич. Фыркает, вьется, нетерпеливо бьет копытом, вскидывая белолобую морду. Толпа гудит, и гул, сливаясь воедино, выплескивается: «Александр! Сын Филиппа!»
— Мой сын! — грохочет царь. — Гераклова кровь! Ты победил своего минотавра! Ищи теперь империю по себе, ибо эта слишком мала для тебя!
Олимпиада улыбается, заламывая на груди пальцы, и слезы гордости соскальзывают по щекам.
Взгляд Антипатра падает на сына. Кассандр левее, двумя рядами ниже. Неарх, столь не сдержанный в своих эмоциях, пружинит, стараясь растеребить Кассандра, но тот неподвижен. Антипатр не видит его лица, но точно знает, как нервно подергивается левый уголок рта. Горечь зависти льется через край, и это не ускользает от взгляда отца. Ему тоже горько. Горько за сына. Ему нет места возле Александра. Слишком мелок и слаб. Это не Гефестион. Тот дерзок и уверен, несдержан и нагл. Антипатр давно знает это. Гефестиону не надо рваться, ища расположения царевича. Он давно заявил свои права. Дело не в страсти плоти, что порой раскалывает ночную тишину. Это страсть души. Поток мощный и необузданный, что подхватывает Александра и уносит к вершинам мечтаний. Даже боги должны поднимать головы, взирая с Олимпа на эти полеты, ибо они столь высоки, что уже не подвластны пониманию. Кассандр ненавидит Гефестиона, потому, что он есть. Ненавидит Александра за то, что есть Гефестион… Ненавидит себя, потому что Гефестион есть, и есть всегда.
Вот сейчас Гефестион бежит к царевичу, спотыкается, падает. Он обнимает Александра, радуется, словно это его собственная победа.
— Никак не кончится! — в сердцах бросил Кассандр, не так давно прочитав донесение из Вавилона. — Ни земля его не держит, ни Аид не впускает!
Антипатр не ответил, наблюдая, как сын наливает в килик густое пурпурное вино.
— Я бы выпил его крови.
— Думаю, он бы твоей не стал. Побрезговал бы.
Кассандр обернулся к отцу, смерив его тяжелым взглядом.
— Еще скажи, что тебе жаль его.
— Жаль, — резко ответил старик. — Он заслужил иной смерти.
— Ну, да! Конечно! Негоже богу ссаться в простыни!
— Знаешь, — Антипатр выдержал взгляд сына, — что отличает курицу от орла?
— Ты к чему это?!
— Я не любил его. Это не секрет, но, тем не менее, — македонец выдержал паузу, — не могу не отдать ему должного.
— Помочь тебе в этом?! — вскипел Антипатрид. — Я пришлю его статую! Будешь на досуге отгонять мух, чтобы ненароком не обсидели божественную голову!
Кассандр подошел к окну и замер, опершись о подоконник, а потом резко повернулся, исподлобья глядя на отца.
— У меня есть хороший план, — начал он злобно. — Его немытая бактрийка ждет выродка. Привезу его тебе. Понянчишь на старости. А?
— Я бы с радостью, будь он моим сыном.
— Так за чем же стало дело?! Женись на ней! Если постараешься, наградишь ее еще одним! Вот и вольешься в царскую кровь!
— Уйди, Кассандр! — вскипел Антипатр. — Пока не наговорил еще большего! Мне больно понять, как прав был Александр, когда презирал тебя!
— Еще бы! Я не подставлял ему задницу в отличие от некоторых!
— Однако всю жизнь он наклонял тебя!
— Пусть так! Но я все еще жив, чего не скажешь о других! Где твой бравый Парменион?! Где милашка Филота?! Или твой верный ненаглядный Клит?! Где Каллисфен или Кен?! Теперь даже их костей не соберешь! И его самого уже нет, наверное! Его нет, а я есть! Есть, и это главное! Кратер, говоришь, скребется в двери?! Плевать! Македония моя! И ты будешь со мной, или забыл, как мы повязаны?! Ты! Я и Птолемей! Он, слава богам, жаждет египетских песков! Тем лучше! Я всегда ему не доверял!
Кассандр направился к дверям. В его движениях появилась откуда-то взявшаяся гордость и уверенность
— Пришлю тебе наложниц! — бросил он от самого выхода. — Вижу, ты совсем загрустил!
Думая о сыне, Антипатр не заметил, как перенесся в думах лет эдак на двадцать, когда вся детская когорта принеслась во дворец, преследуемая разъяренным горшечником Тимодом. Тимод едва успел остановиться, чтобы не сбить вышедшего на шум Антипатра. Потрясая увесистыми кулаками и заметно отяготевшим животом, горшечник требовал удовлетворения, тянувшего на весьма приличную сумму. Зная, что в деле замешан царевич, не говоря уже, о его собственном сыне, Антипатр выложил означенную сумму, однако, решив все же провести расследование. Чтобы не быть необъективным, Антипатр осветил суть дела Пармениону, прося того взять на себя всю процедуру допроса.
Александр стоял ровно, гордо вскинув, голову и настаивал на единственно своей вине. Даже, когда стратег заявил о предстоящей порке, царевич даже не повел бровью. Гефестион, напротив, ворвался в зал, требуя наказания исключительно для себя, но как было дело, так и сказал. Леоннат уверял, что это не будет честью для него, выдать друзей и соглашался в таком случае понести наказание вместе со всеми. Неарх заметно нервничал, то и дело, почесывая низ спины, которая как-то внезапно заныла, видимо чувствуя неизбежность расплаты. Когда же дело дошло до Кассандра, тот поупирался для приличия, но все же указал на Гефестиона, как зачинщика.
Оказалось, что Гефестион поспорил с Александром, что соблазнит глупую и весьма грудастую работницу горшечника. Сын Аминты случайно видел, как, подсаживая девицу на повозку, хозяин притиснул ее, надолго засунув руку между налитых бедер. Бесстыдница как-то взбудоражено взвизгивала, заливалась румянцем, но ноги при этом не сдвигала. В конце концов, горшечник стянул ее с телеги, пристроился сзади, то и дело, всхрюкивая и сотрясая любовницу толчками. Гефестион с трудом сглотнул, не в силах отвести взгляд от вывалившихся из одежды грудей с возбужденно алеющими сосками.
Рассказывая историю, Кассандр, конечно, опустил момент, когда Гефестион поднял его на смех, тыча пальцем в намокшее пятно на хитоне. Не сказал он так же и о том, как после тайком ходил к горшечнику, нашептывая о предстоящем действе. Наверное, Антипатр никогда бы и не узнал об этом, если бы Тимод не отзывался о Кассандре, как об очень благородном юноше. Стратегу оказалось не сложно выстроить всю опущенную сыном последовательность происходившего. Нет, он отнюдь не считал действия Гефестиона безобидной шалостью, но поведение Кассандра вызвало в нем негодование.
Сообщив похотливой девице о срочном отъезде, горшечник засел в зарослях смоковницы в ожидании обидчика. Терпеть пришлось недолго, Гефестион явился почти следом. Сын Аминты приступил к обольщению сразу. Девица плавилась быстро, и залегшие неподалеку подростки в скором времени увидели обнаженное тело, разминаемое его дрожащими руками. В тот момент, когда юноша почти распял раскрасневшуюся девицу, послышался жуткий треск. Казалось, одичавший вепрь рвется сквозь бурьян спутанных засохших стволов. Потрясая дрыном и грязно ругаясь, горшечник обрушился на обидчика. Гефестион все же огреб пару тумаков, прежде чем пустился рысцой по саду. Он издевался над Тимодом, гоняя его взад-вперед достаточно продолжительное время, пока изможденный горшечник не споткнулся, обрушив пирамиду готовых к продаже горшков. «Я не прощаюсь!» — весело крикнул Гефестион, запечатлев на щеке изумленной девицы страстный поцелуй.
Назначив всем по десять плетей, Антипатр остановился возле сына. «А тебе удвоенное наказание». Кассандр открыл рот, но отец опередил его: «То, что вы сотворили — отвратительно, но то, что сделал ты — отвратительнее вдвое».
Антипатр опять подумал об умирающем царе. Политика — грязная вещь. Бурлящее месиво, что затягивает людей, жаждущих власти. Политика сродни жизни в лесу. Коли сытый год — все спокойно, но уж если голодный… Здесь, кто во что горазд. Одни сбиваются в кучу и травят того, кого желают сожрать. Другие крадутся осторожно, так, что, вроде бы, их и вовсе нет, а уловят момент — берегись, кто зазевался. Третьи таятся по норам, а ночью выползают, и тогда не позавидуешь тем, кто за день притомился, да и расслабился, желая передохнуть. «По сути, — думал Антипатр, — человек — совершенно обособленный зверь, ибо сочетает в себе все виды коварства. Александр в пьяном угаре власти уже не мог различить тех, кто до последнего оставался верен ему. Он нарушил все законы, грубо и жестоко. Словно самец, четко обметивший территорию и единолично обладающий ею, он ревностно воспринимал каждого, кого заподозривал в сомнениях. Он загрызал любого, в ком видел хоть малейшую угрозу праву своего единоличия. Пожалуй, из всех только Клиту досталась честная смерть. А Парменион? Филота? Кен? Разве готовы они были к столь чудовищному вероломству? Они все делали во славу царя и Македонии, но их кости усеяли чужую землю, так и не упокоившись в родной. Величие царя бесспорно, но слишком дорог постамент».
При этих мыслях Антипатра передернуло. Он ощутил каждую кость, занывшую в уставшем теле. Да, он боялся все эти годы. Он устал от этого. Он присматривался к каждому гонцу от царя, стараясь разглядеть в глазах потаенные мысли. То, что случилось со стариком Парменионом, заставляло делать это, ведь те, кому тот открыл дружеские объятья, так вероломно оборвали его жизнь. А боялся ли Александр? Боялся. Очень боялся. Антипатру стало как-то легче. Он подумал, что со смертью Гефестиона, страх царя должен был стать паническим. Все верно, царь должен был бояться и его, Антипатра. Выходит, что наместник Александра оказался проворнее, и теперь не имеет никакого значения, какой именно приказ имел при себе Кратер. Ведь известно лишь то, что Кратер должен сместить Антипатра и занять его место. Но, если бы Антипатр отказался сделать это добровольно? Кто знает, как дальше поступил бы Кратер.
Старик довольно улыбнулся. Приятная слабость покатилась внутри, и воспоминания вновь неспешно завладели мыслями македонца.
— Ты не смеешь так поступать! — раздраженный выкрик Александра заставил всех обернуться. — Ты оскорбляешь меня тем, что пытаешься поддаться!
— Я не пытаюсь, Александр, — оправдывался Гефестион. — Ты неправ!
— Неправ?! Я еще не стал твоим царем, а ты уже заставляешь меня не доверять тебе!
— Это ты оскорбляешь меня, обвинив во лжи перед всеми!
Подростки во главе с Леонидом удивленно смотрели на ссорящихся друзей.
— Ни для кого не секрет, что ты лучше владеешь мечом! — не унимался царевич. — Ты специально позволил взять над собой верх! Как ты это объяснишь?!
— На поле битвы ты тоже будешь спрашивать врагов, как им удалось проиграть тебе?!
— Это еще не известно! Но если ты будешь и дальше делать то, что делаешь, спрашивать будет уже некому!
— Э! Э! — вмешался Леонид. — Мы тут проводим занятия или глазеем на петушиные бои?!
— Ночи недолго ждать, — с ехидцей шепнул Кассандр на ухо Неарху, —, а там разберутся, кто над кем верх возьмет.
— Тебя прямо прет от любопытства, — Неарху не понравилось злорадство Антипатрида. — Будь ты там, морды бы от простыней не оторвал. Тьфу! Ты, как баба, радуешься любому скандалу.
Леонид похлопал в ладоши, привлекая внимание юношей.
— Так! Разошлись по парам! Взяли оружие! На счет «раз» начинайте! И-и-итак! Раз! Сходитесь!
Мальчики уже давно вышли из возраста поединков на деревянных мечах. Каждый теперь имел настоящее оружие, не сильно наточенное и со спиленным концом, но способное нанести болезненные увечья. Почти все юноши уже получили свои первые боевые шрамы, которыми расписались более удачливые соперники.
Гефестион пытался увернуться, но выпад Александра оказался успешным, и на лопатке Аминторида обозначился алеющий след.
— Нападай! — в пылу прокричал царевич.
— Не буду! — заупрямился Гефестион, зло отшвырнув от себя меч.
— Не будешь?! — не поверил Александр. — Почему не будешь?!
— Не буду, — Гефестион повернулся к нему лицом, — потому, что не хочу!
— Ты согласишься с тем, что шрам у тебя на спине?! — Александр не верил тому, что услышал. — Ты и в битве мне так скажешь?! Я правильно понимаю?! Еще немного, и я назову тебя …
Гефестион не дождался окончания фразы, схватил меч и бросился на Александра. От неожиданности царевич растерялся, и вскоре кровавая змейка проступила на предплечье.
— Доволен? — зло процедил сын Аминты. — Пошел ты!
— Поединок не окончен! — Александр бросился вслед. — Бейся, или я…
Гефестион резко обернулся.
— Назовешь меня трусом?! Попробуй, и я убью тебя прямо здесь!
Леонид не стал дожидаться окончания ссоры.
— По праву полномочий, отпущенных мне царем, приказываю обоим замолчать!
— Мне и так нечего добавить, — пробубнил Гефестион, покидая манеж для тренировок.
Александр был очень требователен к людям, но по отношению к себе он был многократно жестче. Что касалось Гефестиона, здесь дело обстояло наоборот. Стычки и размолвки с друзьями сопровождали сына Аминты с детства. Нередко и царевича не спасало происхождение. Имя отца, не столь прославленное, как у ближайших сподвижников Филиппа, Антипатра и Пармениона, заставляло тщеславие Гефестиона лишить его покоя, при удобном случае заставляя всякий раз самоутверждаться. Он лез на рожон, подчас переходя разумные границы, но более всего его раздражало твердо бытующее мнение, что лишь жажда власти и положения заставляла его завоевывать расположение Александра. Царевич же просто любил друга, восхищаясь мятежностью духа. Должны были пройти годы, прежде чем Гефестион окончательно осознал свое место в жизни Александра.
Как-то Антипатр явился случайным свидетелем ссоры Олимпиады и Гефестиона. На ту пору Гефестиону уже стукнуло двадцать. Раздраженная до крайности отказом Александра жениться, Олимпиада набросилась на сына Аминты.
— Я вижу, ты до сих пор не понял, что Александр уже не может позволить себе тех отношений, которые были у вас раньше! — кипела царица. — Он стал царем!
— И? — Гефестион взглянул на Олимпиаду невинными глазами. — Это что-то меняет?
— Александру необходимо закрепить власть своего рода.
— Я думаю, — Гефестион понизил голос, — Александр решит сам, что ему необходимо.
— Если ты не перестанешь ночами нашептывать ему на ухо…
— Я никогда не жду ночи, чтобы сказать, что думаю, — перебил Гефестион достаточно жестко, — тем более не люблю шептать. Шепот ведет к недопониманию.
— Мне все чаще докладывают, что среди воинов идет слух, будто с царем что-то не так! — не унималась Олимпиада.
— Но это точно не от меня. Не думаю, что натурщица или…
— Вижу, ты хорошо осведомлен! Я, все же настаиваю на том, что Александру перед походом необходимо оставить наследника.
— Прости, царица, я не могу ему в этом помочь.
— Так перестань лезть к царю в спальню …
— Я лазил туда в детстве пару раз, а теперь вхожу через дверь! И, заметь, мне не надо чье-либо позволение! Кстати, если ты недостаточно осведомлена, я предпочитаю спать в своей кровати, а с кем, не должно волновать никого! Что касается Александра, — Гефестион немного откинул голову назад, — он царь! Помни об этом сама.
Олимпиада сжала кулаки, ей хотелось вцепиться в обидчика, чтобы разорвать его, чтобы он исчез прямо здесь. Сейчас. Перед ней была стена, что отделила от нее сына, и царица злилась, не в силах преодолеть ее.
— Я ненавижу тебя, — прохрипела Олимпиада.
— Я не могу это изменить, — спокойно ответил Гефестион, — поэтому, оставим все, как есть.
— Никогда!
— Это твое решение, — Гефестион улыбнулся и поклонился, — моя царица.
Она смотрела ему вслед, сжимая дрожащие побелевшие губы.
— Будь проклят твой род, — прошипела Олимпиада, захлебываясь гневом.
Уже шагах в тридцати Гефестион обернулся и весело крикнул:
— Не проклинай мой род! Это ничего не изменит!
Натолкнувшись в коридоре на Антипатра, Олимпиада вспыхнула глазами.
— Тебя только не хватало! — простонала она, и, оттолкнув стратега, пошла прочь.
Унаследовав трон после смерти Филиппа, Александр унаследовал и серьезные проблемы. Греки восстали, не признав молодого монарха, и недовольство это быстро растекалось, затапливая приграничные с Македонией государства. Александр сделался раздражительным и нетерпимым. Его разногласия с матерью становились все глубже, что нередко приводило к затяжным и серьезным ссорам.
Царица вошла в покои царя.
— Александр, — запнулась она на полуслове, заметив на ложе обнаженного Гефестиона.
— Разве я давал тебе право, — вскричал в раздражении царь, — вот так вот врываться ко мне, когда тебе заблагорассудится?!
— Я вошла к сыну по праву матери.
— Ты вошла к царю! — перебил Александр.
Гефестион приподнялся на локте и потянулся за кубком.
— Что здесь происходит?! — не унималась Олимпиада.
— Я разве должен давать тебе отчет?!
— Александр, — вступил Гефестион. — Царица-мать имеет право знать, что здесь происходит. Назовем это военным советом.
Царь чуть не поперхнулся, зашедшись смехом. Олимпиада растерялась, не ожидая подобной наглости, но Гефестион спокойно продолжил:
— Мы обсуждали план военных действий в Фессалии.
— В Фессалии, — то ли переспросила, то ли просто повторила Олимпиада.
— В Фессалии, — подтвердил Гефестион, непринужденно отхлебывая вино.
— Это уж слишком! — воскликнула царица.
— Согласен, — улыбнулся сын Аминты. — Демосфен обнаглел окончательно. Понимаю твое возмущение, царица. Мы с Александром тоже немало этим озадачены.
— Ты мне омерзителен! — взвизгнула Олимпиада, понимая, что не в силах обуздать раздражение.
— Понимаю, — спокойно произнес Гефестион, не спуская с нее открытого взгляда. — Это иногда случается.
Нагота великолепного тела, окутанная самоуверенной дерзостью, заставила царицу отступить. Она ощутила каждой клеточкой, что уже никогда не будет близка с сыном. Мысль о том, что Александр делит с Гефестионом не только ложе, но и жизнь неприятно пролилась холодом. Она, царица, но бессильна противостоять. Кровь Ахиллеса и кровь Геракла мощными потоками столкнулись в Александре, и он выбрал того, кто способен не захлебнуться, балансируя на тонкой грани безрассудства и сдержанности.
— Мама, — с нежностью произнес Александр, — впредь, желая увидеться со мной, уведомь меня заранее.
Антипатр поднялся и остановился около окна. Душная ночь впитала запахи, окутав ими все. Пахло прогоревшим лампадным маслом, теплой пылью вперемешку с утомленными лилиями, жареной рыбой и конским навозом. Мир невидимо жил в ночи, обозначенный лишь этими проявлениями.
Антипатр потер занемевшие пальцы. На правой руке, на среднем пальце он нащупал перстень. Массивное золотое кольцо с плоским округлым камнем. Голубой топаз хранил профиль царя и надпись: «Антипатр, волей царя Македонии Александра». За тринадцать лет перстень врос в кожу, став частью тела. Старик погладил камень. Власть, заключенная в голубой овал, теперь стала просто украшением. Чье имя будет начертано перед словами «царь Македонии»? Надо биться. Жестоко биться. Наследника нет. Огромная империя вот-вот рухнет тяжелой глыбой, раскалываясь на куски. Осколки взвихрят густую пыль, и лишь тот, кто вовремя подставит щит, останется неуязвим.
Тем временем за тысячи парасангов(4) в Вавилоне сердце Александра тяжело отсчитывало последние удары.
Шесть…
Пять…
Четыре…
(1) Пеплос — женская верхняя одежда из легкой ткани в складках, надевавшаяся поверх туники.
(2) Артеми́да — древнегреческая всегда юная богиня охоты, плодородия, женского целомудрия, покровительница всего живого на Земле.
(3) Миртала — имя матери Александра до замужества.
(4) Парасанг — расстояние приблизительно в 5,5 км.
