Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 1.

      Пердикка вздрогнул от прикосновения. Рука, на которой он дремал, тупо заныла в предплечье. Хилиарх сжал веки, стараясь отогнать наваждение недолгого сна. Молодой перс поклонился. — Что? — сонно спросил Пердикка. — Что случилось? — Прости, господин, — юноша еще раз поклонился. — Ты так стонал во сне, что я решился потревожить тебя. — Стонал? — недоуменно переспросил македонец. — У меня такое ощущение, что я набит чужими костями. — Ты не спал уже столько времени, — юноша говорил тихо, словно боялся потревожить тишину. — Позволь, я помогу тебе лечь в постель. — Лечь? — переспросил, недоумевая Пердикка. – Ну, да. Лечь. Погоди, дружок. Какое там лечь? Где Птолемей? — Он только что справлялся о тебе. Приказал, не будить.       Пердикка откинулся на высокую спинку и вновь мгновенно провалился в сон, потом так же внезапно встрепенулся и застонал. — Пожалуй, ты прав. Надо лечь.       Слуга потянулся, желая расстегнуть кирасу хозяина, но македонец остановил его: — Я лягу так. — Позволь, я хотя бы заберу меч. — Нет. Тут в любую минуту произойдет все, что угодно. Не будешь знать, за что хвататься.       Пердикка тяжело поднялся, навалившись всем весом на худощавое плечо слуги. — Пока я спал, ты, случайно, не подменил мне ноги? Эти какие-то чужие и не гнутся вовсе.       Не сразу разобрав, что говорит хозяин, перс встревожился, но после улыбнулся по-детски широко. — Хочешь, я их разомну с маслами, и они снова станут твоими. — Я — как старая телега. Не смажешь, не поедешь?       Пердикка сильно изменился за несколько последних дней: осунулся, заметно похудел. Глаза устало смотрели из темных впадин, на кистях рук проступили синие, нервно напряженные вены. Казалось, даже волосы потускнели, как-то внезапно потеряв юношеский задорно-рыжий цвет. Эти дни он почти ничего не ел, и перстень-печать Александра неприкаянно болтался на тонком пальце, готовый вот-вот соскользнуть.       Обстановка во дворце становилась все напряженнее и напряженнее. Неразбериха еще не началась, но неопределенность уже правила опасным спокойствием. Александр был плох, он боролся с болезнью, но слабел на глазах. Беспокойство пенилось и за пределами дворца. Тонкий, едва уловимый запах надвигающейся бури просачивался в сознание людей. Александр до сих пор не назвал преемника, и власть, лишенная имени, теперь лежала лакомым куском перед сворой истекающих слюной хищников.       Пердикка уже не раз обдумывал исход различных ситуаций и понимал все отчетливее, что вряд ли сможет удержать все под контролем. Александр — величайший из царей, и власть принадлежит ему всецело даже сейчас, когда он с трудом может приоткрыть глаза. Даже прозрачный и немощный, он остается силой, и никто не смеет колыхнуться в попытке усомниться в этом.       Пердикка встрепенулся, почувствовав, что рукоять меча выскальзывает из ладони. Вскочив, он перепугал мальчонку, сидящего на корточках возле его ног. — Что, господин?! — воскликнул перс, бросаясь к македонцу. — Меч! — Вот он. Здесь. Рядом.       Поглаживая чеканных орлов на рукояти, Пердикка успокоился. — Еще недолго, и я потеряю разум. — Ты не доверяешь, — ласково произнес юноша, — хотя я предан тебе… — Знаю, — перебил Пердикка. — Я не доверяю себе. — Позволь, я расслаблю твое тело, и ты вновь успокоишься. — Не сейчас. Мне успокаиваться никак нельзя, дружок. Это непозволительная роскошь. Притащи-ка лучше что-нибудь поесть, а то скоро я живот от спины не оторву. Прилип как приклеенный. — Что пожелаешь? — Что-нибудь попроще и похолодней.       Когда юноша был уже в дверях, македонец крикнул: — И этого, как его там?! Сорбета розового! И давай, побыстрей! Никого не зови, сам притащи!       Прошли считанные мгновения, и перс вернулся с блюдом. Откусывая кусок козлятины с имбирным маслом, Пердикка взглянул на слугу. Тот смотрел на господина, упиваясь зрелищем, как приговоренный взирает на солнце перед смертью.       Македонец протянул кусок юноше. Тот щенком сглотнул угощение, облизав ладонь дающего. — Ох, и хитер, — улыбнулся Пердикка, протягивая второй кусок. — Ведь не голоден, а?       Перс покачал головой. — Ластишься, кошка персидская. Чего-чего, а разврата вам не занимать! Можно позавидовать. Вам война — не война, и болезнь царя — не болезнь. — А что будет, если царь Александр… — Ничего хорошего! — не дослушал македонец. — А с тобой, господин? — Со мной? Это уж, как кости выпадут. Кто знает, может, на коне буду, а, может, и под конем. — И ты вернешься домой, в Македонию?       Пердикка задумался. Столько раз он задавал себе этот вопрос, но ответа так и не нашел. — Вернуться домой, — македонец помолчал. — Месяц назад, я бы ответил тебе, не задумываясь, а теперь не знаю, что и сказать. Вернуться сейчас, представляется мне, гораздо труднее, чем было обойти пешком полмира. Но ты, я вижу, не смеешь спросить о себе? Ведь так, Орсил?       Юноша покраснел. — Ты, господин, читаешь мысли, словно они начертаны на табличке. — Что тебе сказать? Я не загадываю дальше вечера. Никто не знает, где мы окажемся завтра. Александр очень болен. Единственное, в чем ты можешь быть уверен, не брошу я тебя, иначе, зачем было спасать?       Орсил метнулся в порыве поцеловать благодетелю ноги, но Пердикка остановил его. — Не люблю я эти штучки. Интересно, проживи мы еще сто лет, ты, ставший немощным и больным, так и будешь кряхтеть в этой дурацкой праскинезе?       В этот момент в комнату, опустив надлежащие церемонии, вбежал воин. — Пердикка, прости, что так врываюсь! Александр пришел в себя и желает видеть командиров! Птолемей приказал лететь за тобой стрелой!       На ходу вытирая руки обо все что попалось, хилиарх поспешил из зала. Перс опустился на колени, подобрав недоеденный кусок мяса, облизнул его с элегантной хищностью звереныша леопарда и вгрызся мелкими зубами. Доесть за господином оставленные кусочки оставалось для него высшим наслаждением.       Несколько лет назад в Бактрии, подступив к берегам Окса, Александр отдал один из самых жестоких приказов. Спитамен, вождь здешних западный территорий, коварно нарушил с ним договор. Заключив с царем мир и сдав часть крепостей, он под прикрытием ночи обрушился и раздавил несколько македонских гарнизонов, и после отступил за Окс, уничтожив все, на чем можно было бы переправиться. Подобная человеческая нечистоплотность всегда приводила Александра в состояние необузданной ярости, и македонец отдал приказ вырезать за содействие врагу поголовно все местное мужское население, не щадя ни дряхлых стариков, ни беспомощных младенцев. Карательные отряды рассыпались по окрестностям, творя беспредельную по своей жестокости резню. Запах крови и стоны пропитали воздух, людей забивали, как скотину, и это была всего лишь работа. Обычная грязная работа.       Передовые отряды царя ушли далеко вперед. Легкие конные подразделения лучших воинов во главе с Александрам, мобильные технические части под началом Гефестиона, преследовали Спитамена в крайней спешке. Небольшой обоз с провиантом и фуражом следовал за летучими отрядами. Орсил видел их издалека, юркнув в небольшую пустующую нору степного волка. Он заполз туда, едва протиснувшись сквозь узкую щель, свернулся клубком, накрывшись ветхим выцветшим до земляного цвета платком. Солнце еще не успело преклониться к горизонту, как карательные отряды были уже поблизости. Поднялся вой и шум. Людей вытаскивали из хижин и тут же убивали, кому, вспоров животы, кому попросту перерезав горло. Бегущих настигали, хватали и резали… резали… резали. Следом, почти смешиваясь с этими отрядами, появились снабженцы. Они обыскивали дома, вытаскивая все, что могли найти съестного и мало-мальски ценного, после чего поджигали жилища. Дома вспыхивали мгновенно и, казалось, в считанные мгновения выгорали полностью, после дымясь еще долго-долго. Черные клубы стремились вверх, растворяясь в ночнеющем небе. А после наступила тишина. Жуткая, одурманивающая, мертвенная.       Мальчик лежал, съежившись и не шевелясь. Он не плакал, не стонал. Казалось, он даже боялся дышать.       Двурогий Искандер, чудовище, порожденное проклятьем подземного мира, тот, кого боялись даже жрецы, пришел из страны, куда падает солнце, чтобы погубить весь народ. Несколько лет назад, когда мгла погасила солнце, провидцы возопили, чуя его скорый приход. Они просили богов спасти их, но боги оставались глухи.       Орсил вздрогнул от шума. Сквозь дыру в платке он увидел, что несмелое утро еще только чуть выбелило очертания камней. Вдалеке вновь послышались крики, стоны и брань. Вторая волна карателей зачищала окрестности, вылавливая тех, кому вчера посчастливилось скрыться. Конская поступь глухо отдавалась в стенках убежища. Мальчик съежился. Ему казалось, что удары его сердца и треск в пустом желудке разносятся по всей округе. Вдруг прямо над собой он услышал чужую речь. Хриплый голос показался ужасающим. Ему отвечал второй, немного дальше, потом еще один. Чужаки обменивались фразами и посмеивались. Один постоянно кашлял, то и дело отплевываясь. Лошадь над головой Орсила нервно топталась, фыркала, вырывая из земли молодые ростки. Неожиданно послышался треск. Ветви, которыми был завален вход в убежище, захрустели, и мальчик увидел ногу, провалившуюся сквозь сучья. Следом послышалась брань. Чужеземец потоптался на месте, потом замер. Орсил в ужасе рассматривал высокие стоптанные сапоги, плотно охватывающие мощные икры. Послышался треск, и струя мочи изогнутым прутом впилась в иссыхающую землю. Мужчины все время перебрасывались фразами, из которых мальчик расслышал лишь несколько раз повторяющееся слово: то ли «Александр», то ли «Искандер». «Вот они, псы Двурогого (1) », — подумал Орсил, почти теряя от страха сознание.       Устало оседал вечер, накрывая землю хлопьями сумерек, потом быстро опрокинулась ночь. Шум, впитавший вопли изнасилованных женщин, пьяную брань и возню, стихал. Запах жареного мяса таял, смываясь свежестью дующего с вершин ветра. Лагерь утомленно замирал, и лишь хруст костей, стянутых лисицами и голодными собаками, кое-где надламывал тишину. Орсил нерешительно выскользнул из норы и замер, не решаясь поднять голову. Он пополз, припадая к земле, едва касаясь животом, останавливаясь в страхе всякий раз, когда чувствовал внутри голодное бормотание. Подобравшись к лагерю, он уже мог различать, что там происходит. Часовые вяло перекрикивались, разморенные дневными передвижениями и плотным ужином. Где-то рядом хрустела костью собака, чуя Орсила и недовольно рыча. В первое мгновение мальчик хотел броситься и отнять кость, но не решился, опасаясь поднять шума.       Внезапно Орсил увидел силуэт человека, вразвалку направляющегося в его сторону. Мальчик змеей метнулся в сторону и затаился, уткнувшись в какую-то кучу. Иноземец испражнился и лениво побрел назад. Отдышавшись, Орсил приподнялся, осторожно переставляя руку, но почувствовал на ладони клейкое месиво. Терпкий запах настоявшейся крови обжег ноздри, и мальчик чуть не вскрикнул, разглядев в отблеске огня изуродованное тело. Оно неестественно свешивалось, обмотанное собственными кишками. Над ним, и еще выше лежали другие тела с намотанными на голову мешками.       Отблеск костровища поодаль выхватывал из темноты лакомые объедки, разбросанные по земле. Орсил выждал время и приподнял голову. Никого. Он медленно пополз, едва касаясь земли кончиками дрожащих от изнеможения пальцев. Он замирал, прислушивался и вновь делал несколько движений. Схватив покрытый коркой пыли масол, он впился в него зубами и пополз прочь, стараясь побыстрее убраться, но вдруг что-то тяжелое навалилось на его спину, прижав к земле. Над собой словно раскат грома мальчик услышал чужую речь. — Эй, Минела! — горланил кто-то сверху. — Иди сюда! Смотри, что я тут поймал! — Отстань! — хрипло отозвался кто-то. — Лисица там, что ли?! — Еще какая! На нее стоит посмотреть! — Расскажи так! Я поверю тебе на слово! Дай вздремнуть, завтра похвастаешься! — Дайте огня! — не унимался первый.       Орсил увидел, как запрыгали по траве отблески факелов, и зажмурил глаза. Он понимал, что вокруг собираются люди, громко что-то обсуждая, но так и не решился открыть глаза, даже когда почувствовал, что сильная рука тянет его вверх, ухватив за волосы. Он так и остался висеть с костью в зубах и зажмуренными глазами. — Я такое вижу в первый раз! Звереныш бактрийской лисицы! — В кость-то как вцепился! Будет держать, пока не сдохнет! — Да, ладно! На сколько его хватит?! — Говорю же, сдохнет, но не отпустит! — Ставлю золотой, что он вот-вот ее выронит! Ставь свой и повеселимся! — Дайте толмача! — разогревался первый спорщик. — Зачем? — не давал спуску второй. — Мы так не договаривались! — Значит, сейчас договоримся. Пусть объяснят, что я вспорю ему брюхо, если кость упадет. — Ладно, здесь итог и так, и так один и тот же: что не выпустит и сдохнет, что выпустит и все равно сдохнет. Предлагаю время от времени повышать ставки. — Верно! Пусть также раскошелятся те, кто желает смотреть на это! — Правильно! Пусть гонят деньги!       Глаза мальчонки бешено забегали, когда толмач на ломаном языке перевел, что происходит. Было видно, как работает его мозг, силясь решить, что делать дальше. Подвыпившие македонцы галдели, радостно тыча пальцами в струйки слюней, дорожками побежавшими по подбородку мальчика. Капли слез кривыми изгибами обрисовали выпуклые скулы, сорвались, расплывшись пятнами на ветхой рубашонке.       Время шло. Веселье нарастало. Взрывы восторга разлетались эхом всякий раз, когда повышались ставки. Толпа обрастала, превращаясь в роящийся муравейник. Орсил продолжал держать кость, дрожа и заливаясь слезами и слюнями. — Что здесь происходит?! — внезапно послышался пропитанный переливами голос Пердикки.       Толпа не сразу смолкла, захваченная всеобщим ражем. — Я спрашиваю, что здесь происходит?! — с нотами гнева повторил македонец.       Задние ряды нехотя расступались, пропуская вперед военачальника, в то время, как первые продолжали возбужденно жужжать. — Пердикка… Пердикка, — ропот достиг передовых рядов.       Пердикка, окруженный телохранителями, вступил в центр происходящего. — По какому поводу такое возбуждение? — македонец вопросительно осмотрел мальчишку. — Что это за представление?       Тот, что спорил первым, подступил к полководцу. — Вот, изловили вора. — Что ж он украл? — Кусок мяса… — Мяса? — переспросил Пердикка. — Я вижу у него во рту грязную кость. — Какая разница! Все равно он ее украл.       Военачальник подал жест, чтобы вынули кость изо рта мальчика, но спорщик остановил его. — Ты не можешь, — сказал он, понизив голос. — Тут сделаны ставки. — На что и сколько? — спокойно спросил Пердикка.       Выслушав сбивчивые объяснения, что посыпались со всех сторон, македонец поднял руку, чтоб все стихли. — Я заплачу каждому цену, большую, чем он бы выиграл. Секретарь примет у вас списки. И переведите этому мальчику, что он должен следовать за мной. Я дарю ему жизнь. И выньте, наконец, из его рта мосол.       Оказалось не так просто добиться, чтобы Орсил разжал зубы. Челюсти свело, и страх не позволял поверить в услышанное. Даже, когда кость оказалась в его руках, мальчонка никак не соглашался ее отдать. Возле шатра Пердикка жестом указал, чтобы мальчик остался снаружи. — Он не должен сбежать, — приказал полководец, скрываясь в походном шатре.       Вскоре он вновь показался, сопровождаемый слугой и подносом с едой. Глядя, как пленник обгладывает и без того голую кость, Пердикка улыбнулся. — Переведите ему, что я хочу поменяться с ним.       Не веря тому, что слышит, Орсил взволнованно посмотрел на взрослого, потом на блюдо, потом на свою кость. Пердикка повторил предложение, толмач перевел. Орсил несмело протянул Пердикке добычу, но тот брезгливо указал на слугу, давая понять, что меняться будет именно он.       Получив еду, мальчик упал на колени, быстро что-то залепетав. — Что он говорит? — недоуменно спросил македонец. — Благодарит тебя на всех языках мира. Я понял только персидский, сакский и массагетский диалекты. — Вели ему повторить все еще раз и медленнее.       Толмач выполнил поручение. Орсил начал медленно, но вскоре затараторил, забыв о приказе. — Спроси его, сколько диалектов он знает.       Мальчик залепетал в ответ. — Я точно не понял. По-моему пять или шесть, и не все местные. — Интересно, — Пердикка погладил медную бороду. — Переведите, что я готов взять его в услужение, но если он вздумает бежать, я лично выпущу ему кишки, а заодно и тому, кто за ним не усмотрит. Когда отмоете и накормите это явление, сообщите. Я хочу с ним поговорить.       После Орсил расскажет Пердикке, что родом он из Персиды, что отец его погиб в битве с Александром на реке Пиндар, а мать, обнищав и опустившись, нанялась к торговцу в караван тягловой силой. Ухватившись за подол, мальчик протопал с ней полсвета через Персию, Памфлию, Арахозию, перевалил через Гинду-Куш. В Бактрии, оставшись сиротой, Орсил осел в какой-то деревне, зарабатывая миску жидкой похлебки, нанимаясь на самую грязную работу. Местные так и не приняли его. Никто ни разу не спросил, есть ли у него имя, издевательски называя сыном грязной суки. Наверное, никто бы и не заметил, если бы в один прекрасный момент мальчик исчез. Терять Орсилу было нечего и некого, и это, в конечном счете, спасло его жизнь. Видя склонность мальчишки к воровству, Пердикка первое время подбрасывал пару мелких монет, улыбаясь, всякий раз обнаружив, что они исчезли. Способность Орсила на лету схватывать чужой язык, была кстати. Неприметный тощий и юркий мальчонка терся среди солдат, подслушивая и подглядывая, а, после рассказывал македонцу о том, что узнал. В последнее время большое беспокойство у Пердикки вызывал Мелеагр, и Орсил из кожи вон лез, стараясь разузнать новости во вверенных Мелеагру пехотных подразделениях.       Орсил вздрогнул. Показалось, что прошла вечность. Пердикка еще не вернулся, а в коридоре слышалась суета. Юноша поднялся и тихо выскользнул из зала. Тень тронула дрожащие от светильников стены и затаилась за крылатым львом. Двери в покои, где лежал Александр, были открыты. Плавящиеся от жары охранники вытянулись, завидев эскорт, сопровождающий высокого старца. «Жрец Мардука (2) », — шепот змейками пополз по коридору. Орсил проскользнул в зал вслед за делегацией.       Старец подошел к царю и простер над ним ладонь. Он стоял неподвижно некоторое время, а после спокойно произнес: — Поздно. Врата открыты. — Что? — переспросил Пердикка, выслушав толмача.       Смерив македонца величественным взором, жрец повторил: — Смерть — врата. Врата Александра почти открыты. — За такие слова, — взорвался Антигон, — тебя бы надо вздернуть!       Не взглянув на обидчика, старик произнес: — Ничто не в силах прервать его путь. Я могу лишь унять страдания. — Постойте! — воскликнул Птолемей. — Кто может быть уверен, что он не убьет Александра?! Никто не знает, что у него на уме!  — Дважды убить нельзя, — неспешно ответил жрец. — Его уже убили. Я могу лишь облегчить страдания. Вы послали за мной. — Что значит «убили»?! Да, этот старик не в своем уме! Или… — Все, что я могу, лишь унять боль, — не обращая внимания на выкрики, спокойно продолжил жрец.       Военачальники недоуменно переглянулись. Они знали, что жрец слыл в Вавилоне божественным целителем, но решиться не могли. Наконец, Пердикка несмело кивнул головой. Старик приложил два пальца ко лбу, второй рукой прикоснувшись к груди Александра. Царь протяжно вздохнул, лицо его разгладилось, распустив складки страдания. Проходя мимо Пердикки, жрец произнес: — Завтра.       Вечером, явившись в храм Мардука, Пердикка попросил о встрече со старцем. — Я ждал тебя, — произнес жрец, выйдя к македонцу. — Что ты имел ввиду, сказав, что Александра убили? — Только то, что сказал. — Кто? — глядя исподлобья, спросил хилиарх. — Алчность правит миром. Врата его не успеют закрыться, когда вы забудете все, чем обязаны друг другу. Лишь немногие останутся, чтобы править веками. Бойся тех, кого считаешь близкими себе.       Жрец поднялся, давая понять, что сказал все, что хотел. — Постой! — взмолился Пердикка, но старец ушел, так и не обернувшись.       «Завтра», — про себя повторил Пердикка и вздрогнул. Надежда угасала. Завтра врата Александра откроются полностью. Он уйдет в бессмертие, так и не завершив земные дела. (1) Двурогий Искандер — так называли Александра в дальних персидских сатрапиях. Двугорим он стал благодаря чеканке на шлеме. Рога олицетворяли родство Александра с египетским богом Амоном Ра. (2) Мардук — верховное божество пантеона Вавилонии, верховный бог в Древней Месопотамии, бог-покровитель города Вавилона. Продолжение следует.