Когда наступает время. (Исторический роман по А. Македонскому). Книга 1.

      Костер догорал, но воины не спешили расходиться. Болезнь Александра сплотила их, словно осиротевших в ставшей как-то по-особенному чужой стране. Они, вчерашние победители, чувствовали себя окруженными мириадами врагов, которые в любой момент могут накинуться и растерзать их. Персы и мидяне, согды и бактрийцы склонили головы перед двурогим богом, но, кто знает, разогнут ли спины, не желая власти тех, кто не равен Александру духом. Возле костров воспоминания стали ценностью, ибо помогали не утерять остатки мужества, отвлекая от скорби по умирающему царю. — Эй, Десять Талантов, не останови тебя, ты не оставишь другим и глотка, — поддел сидящего напротив невысокого воина, как две капли похожий на него. — Разве яйцо курицу учит? — подмигнул брат, протягивая через костер жестянку с пойлом. — Я уж тому десяток лет с вами бок о бок трусь, а до сих пор не отличил бы яйцо от курицы, не будь на вас шрамов, — широко улыбнулся еще один собеседник — Да, мы и сами путаемся. Я уж почти тридцать лет, как на него посмотрю, так и думаю: «О, это ж я», а потом пригляжусь: «Нет, не я. Девять Талантов». — А почему вас все так называют, десять и девять талантов? Не отец же вам такие имена дал. — О-о-о, это длинная история. Издали еще тянется. — До утра долго. Может, расскажешь? — От чего ж не рассказать. Топали мы, значит, топали, из самой Македонии все пехом и преодолели. Долго Бесса (1) гоняли по степям. Потом царь его пленил, да, и отправил в Экбатаны, а сам близлежащие окрестности подметать начал. Ну, уж больно эти скифы хитрый и подлый народ. Александр правильно делал, что не доверял им. Ну, так вот, подскреб он остатки, и перед тем, как дальше двинуться, решил основать шесть крепостей. Там холмы удачно пролегли, так что крепости от одной к другой видать было. Усмирил, значит, Александр варваров, коленом к земле пригнул, но споткнулся на последнем шаге. Была там одна скала, а наверху пещера, и источники рядом. Засел там один согдиец. Аримаз? — Угу, — согласился брат рассказчика. — Так вот, узнал царь, что на этой самой скале в пещере и засел триклятый перс, а при нем тысяч тридцать варваров. Провизии они туда натащили, к долгой осаде тщательно подготовились. Сидят там, злят Александра, а он злится, взад-вперед ходит угрюмый и все думает-думает. Стратеги ему что только не предлагали: и гарнизон у подножья оставить и еще что-то, но он ни в какую. Послал к ним гонца, перса Кофа, да только тот недолго ходил. Пришел и говорит, что Аримаз над Александром потешается, нагло так заявляет, что не одолеть его там ни за что. Разве, если у царя, такого из себя божественного, найдутся летающие воины. — Летающие воины? Как это? — А вот так. Как хочешь, так и расценивай. — И что Александр? — Александр? Сильно осерчал, все швырял, кричал, а потом сел напротив скалы и сидит, ни с кем не разговаривает, все наверх смотрит. А скала-то — не шутка. Высокая. Стоит — что колонна. С трех сторон не подступиться, а с четвертой — пологая тропа ведет к пещере, что на полпути к макушке. Да, только тропа такая узкая, что по одному или вдвоем только обнявшись и поднимешься. — И что, Александр решился ее штурмовать? — На то он и Александр. Я еще после Тира понял, что уж ежели что наш царь решил, ни за что не отступится. Умереть готов, чтоб желаемое получить. В общем, ходил он вокруг скалы, ходил, и инженеры с ним. Все ходили и думали. И так думали, и сяк, долго, в общем. А после, я, когда увидел, как он назад возвращается, сразу понял по походке, что решение он нашел. Идет довольный, лицо раскраснелось, руками размахивает. — И как же он придумал? — Да так, что мы, аж, ахнули. Вызвал он к себе триста человек и условие поставил, что все они добровольцами должны быть, с горами не понаслышке знакомые и ловкие. Ну, мы с братом в первых рядах явились. У нас в местах, откуда мы родом, на скалах трава одна растет. Не часто растет, а свойствами целебными редкостными обладает. За нее лекари платили хорошо, вот мы смальства и лазали. Собрал нас Александр и говорит: «С вами, юноши и мои сверстники, я преодолел укрепления прежде непобедимых городов, прошел через горные хребты, заваленные вечным снегом, проник в теснины Киликии, претерпел, не поддаваясь усталости, холода Индии. Я вам служил примером и видел ваши подвиги. Скала, которую вы видите, имеет только один доступ, занятый варварами; остальные места они не охраняют, стража у них только со стороны нашего лагеря. Вы найдете путь, если усердно исследуете все подступы к вершине. Нет таких высот в природе, куда не могла бы взобраться доблесть. Испытав то, в чем отчаялись остальные, мы подчинили своей власти Азию. Доберитесь до вершины. Овладев ею, вы дадите мне знак белыми лоскутами; подтянув войска, я отвлеку врагов от вас на себя. Кто первый достигнет вершины, получит в награду десять талантов (2), на один менее получит поднявшийся вторым, и столько же получат следующие десять человек. Однако, я уверен, что вы будете думать не столько о вознаграждении, сколько об исполнении моей воли» (3). И вот, собрав паек на два дня, металлические скобы и крючья, ну, что кому показалось необходимым, мы ждали приказа. Как только прокричали вторую стражу, Александр пожелал нам удачи, и мы отправились. Ночи там, надо сказать, не просто темные, а чернющие. Мы разбрелись, и начали карабкаться. Поначалу, меня это даже забавляло. Я делал то, что умел делать хорошо. Брат был рядом, и мы переговаривались. Я связал нас одной веревкой. На всякий случай. И мне и ему так было спокойнее. Мы всегда так делали в детстве. Матушка ругала нас, мол, если с одним что-то произойдет, она не желает видеть второго. Рассказывали, что когда мы родились, у нас была сращенная пуповина, так, что нам с братом было не привыкать. Рассказчик замолчал на мгновение, по-особому нежно взглянув на близнеца, а тот лишь покачал головой в знак согласия, умиленно улыбнувшись столь далеким подробностям. — Поначалу склон был уступчивым, словно кто-то специально вырубил для нас ступеньки. Мы поднялись уже достаточно высоко, потому как костры внизу стали маленькими, но дальше скала изменилась. Вдруг мое сердце, словно оборвалось. Я услышал крик. Он летел вниз вместе с камнями, пока все не стихло. Я прижался к скале и позвал брата. Он не сразу откликнулся, видно тоже потрясенный. — Подождем утра, — предложил я. — Жизнь дороже талантов. — Так-то оно так, но Александр, — ответил он, — бродит, наверное, внизу, места себе не находит. — Я не хочу, чтобы что-то случилось, — настаивал я. — А разве в детстве ты думал о плохом? Позовешь неудачу, и она не задержит явиться.       Мне стало стыдно, ведь все это говорил мне мой брат. Младший брат. Я стоял на уступе, прижавшись спиной к камням, и проклинал себя за трусость, а брат продолжал: — Доблесть покорит вершину. Не так разве Александр сказал? Да, и сто′ит она не дешево. Так что давай, полезли.       Я карабкался, ощупывая камни, а они становились мокрые, откуда-то сверху сочилась вода. Брат был чуть ниже. Как только веревка натягивалась, я замирал и ждал, пока он не найдет следующий уступ. Уже начало рассветать, а мне казалось, что гора до бесконечности тянется вверх. Опять послышался крик, за ним еще один, глухие удары и стоны. Еще кто-то сорвался. — Ну, его, это предприятие, — взмолился я. — Давай спускаться, пока это еще возможно. — И ты сможешь посмотреть Александру в глаза? Ты, который первым пришел и дал царю надежду? И я прямо сейчас хочу спросить тебя, мой ли ты брат, раз говоришь мне такое? У нас только два пути: либо вверх, либо смерть. Надеюсь, ты не выберешь второй.       Слезы потекли у меня из глаз. Я вдруг понял, потерять его — значит потерять себя, и он не оставил мне выбора. — Надеюсь, после ты не станешь презирать меня за трусость?       А он ответил: — Я люблю тебя. Ты мой старший брат. Ты всегда был впереди меня. Боги рассудили, чтобы ты родился первым, а значит, не мне тебя судить. Я буду тебя любить всегда, но мне будет очень стыдно, если сейчас ты отступишься.       Я слушал его, а сам смотрел вверх, где далеко-далеко от меня, свесившись в пропасть, росло кривое дерево. Я стиснул зубы и полез. Вода, что текла с горы, смывала слезы и пот, но я карабкался, зная, что ниже, привязанный ко мне веревкой, мой отважный младший брат, что простит мне все. Все, кроме трусости. Я поглядывал на дерево и верил, что за ним вершина. Уже стало совсем светло. Я посмотрел вниз, а там далеко, словно в пропасти искривленными столбами поднимались дымки от костров. Пелена тумана закрывала землю, и лишь изредка, сквозь рваные дыры я мог разглядеть движение. Казалось, там, внизу, ползают мурашки, и одна из них — Александр, что ждет, когда именно я взмахну белым лоскутом и добуду для него победу. Так я думал, вцепившись в крюк и стараясь передохнуть, когда услышал шуршание, веревка напряглась и потянула меня. Я боялся понять, что брат сорвался, и теперь только веревки, крюк и мои пальцы держат его жизнь. Я взглянул вниз. Он раскачивался, ударялся о камни, но молчал. Я никогда не забуду его глаза. Я, что было сил, вцепился в крюк, стараясь нащупать ногой упор, который позволил бы мне освободить руку. Ступня соскальзывала, но я пробовал вновь и вновь. Упершись, наконец, я вновь взглянул на брата, а он достал нож, уже готовый перерезать свою жизнь. — Трус! — завопил я так, что, наверное, на земле услышали меня. — Мы вместе родились, вместе и умирать будем! Только я еще не готов и тебе не позволю!       Я понял, что если подтянусь хотя бы на полкорпуса, он сможет ухватиться рукой за куст, торчащий из камней. Я взвыл и потянулся. Узел сдирал кожу. Казалось, еще немного, и веревка разорвет меня пополам, но, пусть лучше это случится. Так я не увижу его смерть. Еще никогда я не хотел жить так, как хотел тогда. Я судорожно ощупывал камни, стараясь найти хоть что-то, что удержит нас. И вдруг, о, боги, я ухватился за корявую палку, скользкую, с шипами, но мне было наплевать. Я из последних сил тянул себя вверх. Я был готов впиться в нее зубами, лишь бы она выдержала. Первый раз в жизни я пожалел, что у меня нет хобота и хвоста. Ох, как бы они пригодились мне тогда. Я подтянулся, обхватил ее ногами и вцепился в веревку. Я тянул, тянул, тянул. Вот уже ладонь брата, локоть, узел на поясе. Я не помнил, что делал, но только толкал его вверх, сколько мог. И даже, когда уже совсем не мог, я все равно продолжал толкать. Я должен был знать, что он выживет. Только одно — он должен выжить. И я толкал его: вот колено, стопа… Дальше не помню. Помню, что вдруг веревка ослабла, и я почему-то испугался, поднял голову, чтобы посмотреть и увидел его лицо. Он протягивал руку и кричал: — Хватайся! Мы победили! Мы сделали это!       Я не чувствовал ни рук, ни ног, не помнил, как он втаскивал меня. Я, словно провалился в пустоту. Я лежал на спине, еще не понимая ничего, а он бил меня по щекам и все время повторял: — Мы сделали это! Сделали! Мы первые!       Отдышавшись, мы начали ползать по краю обрыва, выискивая тех, кто еще не успел подняться. До самого вечера мы вытягивали по очереди всех, кому посчастливилось добраться до вершины. Уже темнело, и мы, уставшие и голодные, сбились в кучу, наскоро поужинали тем, что взяли с собой и, не разводя костров, уснули. Часовых, однако, поставили, чтобы, в случае чего, не быть застигнутыми врасплох. Я смотрел, как сопит брат, а самому никак не удавалось уснуть. Мне казалось, что у меня выломаны руки и перебиты ноги. Страшная боль не отступала ни на мгновение. Было очень холодно, и я думал, что стук моих зубов перебудит остальных. Пища комом лежала в животе, и у меня было одно желание, избавиться от нее поскорее. Я отполз в сторону, меня вывернуло, и я зарыдал. Только теперь я осознал, какой опасности подверг брата. Что было бы, если бы я не смог вытащить его? Вновь и вновь я видел его глаза. Ужас, страх, а внизу — пропасть. Мы привыкли воевать, привыкли подвергаться опасности, но никогда еще не были столь близки к смерти. Все же мне удалось задремать к утру. Мне показалось, я не успел провалиться в сон, как кто-то уже теребил меня за плечо. Я разлепил веки, глаза болели, словно в них было полно песка. Я поднялся, ноги гнулись, кожа воспалилась и покрылась коркой, в пустом брюхе дребезжало, меня мутило и шатало. — Сколько нас? — спросил я. — Тридцати двух нет. — Каждый десятый. — Это были храбрые воины. Мы еще воздадим им почести. — Пока еще не совсем рассвело, нам надо понять, где прячутся варвары. — Думаю, разделимся и обследуем окрестности.       Мы разбрелись, молча оглядываясь. Вскоре, заметив тонкий дымок, поднимающийся снизу, мы насторожились. Огромный голый камень уступом нависал над тропой. Внизу, привалившись на копье, стоял часовой. Значит, убежище здесь. Мы бросились назад и принялись размахивать тряпками, потому что верили, Александр ждет. Вскоре снизу до нас донесся трубный вой. Каждый знал, что он означает. Наше войско строилось в боевые порядки. Прошло немного времени, и мы увидели, как по единственной тропе к пещере поднимается группа людей. Посольство от Александра. Вскоре мы уже отчетливо различали высокую ладную фигуру Кофа. Мы размахивали руками, но он даже не подал знака, что видит нас. Уже после мы узнали, что было дальше. В лагере нам по нескольку раз наперебой рассказывали, как шли переговоры. Коф поднялся к пещере и попросил Аримаза о встрече. Тот вышел к послам и заявил: — Неужели же великий Искандер, победивший всех, так бессилен, что второй раз посылает делегацию? Только боги и крылатые воины могут одолеть эту вершину, но никак не ваш жалкий царь! Даже, если он просидит здесь десять лет, ему не взять этой крепости! Если не на нашу жалость, то на что он надеется?!       Все это время Коф молча слушал, что говорил ему Аримаз. — Мой царь надеется, что ты проявишь благоразумие и добровольно сдашь крепость.       Аримаз расхохотался. — Он еще более жалок, чем я ожидал! И глуп, к тому же! Кроме того, что ты уже сказал, ему нечего добавить?! Хотя, что он вообще может?! Он столь ничтожен, что я никак не могу разглядеть его среди тучи муравьев, что ползают у подножья! — Мой царь, столь велик, что дает слово сохранить жизнь тебе и твоим людям… — Что-о-о? — чуть не захлебнулся от возмущения варвар. — Убирайся вон! И скажи Искандеру, пусть попробует взять мою жизнь, если доберется до нее! — Видят боги, — спокойно ответил Коф, — я нес тебе спасение, но ты отказался. Я ухожу, а ты подними голову, чтобы перед смертью увидеть, сколь велик мой царь. Знай, нет ничего, что было бы неподвластно Александру.       Послы развернулись и пошли вниз. Аримаз поднял голову и окаменел. После Коф рассказывал, что сам не верил, что нас там всего лишь «триста спартанцев», и того меньше. Уступ, на котором мы стояли, был неширок, и мы выглядели снизу полчищем, затмившим небо. Мы казались почти атлантами, подпиравшими облака. Коф шел быстро. Мы видели, как, вторя шагу, развиваются полы его персидского одеяния. — Летающие воины, — еле выдавил из себя Аримаз, а после бросился вслед Кофу. — Постой! Я сдам Искандеру крепость! — Ты сделал выбор. Я передам твои слова Александру. У тебя мало времени. Мой царь не любит ждать.       В это же мгновения со стороны македонского лагеря вновь послышался трубный вой. Александр спешил, опасаясь, что враг заметит малочисленность зашедшего ему в тыл контингента. Казалось, царь вот-вот начнет штурм.       Забыв про надменный тон, Аримаз вновь бросился вслед делегатам. Коф остановился на мгновение и дальше вновь быстро зашагал вниз. Вскоре мы увидели, как человек тридцать высокопоставленных варваров бесформенной толпой по тропе спускаются к лагерю. Они почти нагнали Кофа у подножия. Царь принял их, даже не поднявшись с кресла. — Мне уже неинтересно, — сказал он властно, — что ты будешь говорить. Ты не счел нужным уважать моего посла, а значит, не уважаешь и меня. Я веду переговоры лишь с достойным, а не с тем, кто смеет насмехаться над тем, кто нес ему спасение. Ты кричал, что я не достану тебя, но, видишь, сам принес мне свою жизнь. Перед казнью я накажу тебя за дерзость. Твоим людям, что сдадутся, я дарую жизнь, но сделаю рабами. Все имущество будет роздано моим людям. Перед тем, как все закончится, я покажу тебе тех, кого ты убоялся, увидев на скалах.       Аримаз хотел, что-то сказать, но Александр не позволил: — Уберите это ничтожество! Пусть, прикованный цепями, смотрит, как сдается его племя! Я буду отдыхать, так как не спал уже долгое время. Когда последний человек покинет убежище, разбудите меня. Я желаю видеть всех.       Вечерело. Наконец вереница сдающихся оборвалась. Последние неспешно спускались к своему рабству. — Все! — помахали нам рукой те, что осмотрели опустевшую пещеру. — Добра тут не счесть! — Спускаемся?! — Да!       Мы не успели еще войти в лагерь, как навстречу бросились товарищи. Они наскакивали на нас, радостно хлопали по плечам, гикали, а мы едва держались на ногах. В лагере царило одновременно и веселье и скорбь. Я прошел мимо Аримаза, впервые взглянув ему в глаза. В них творился ужас. Наверное, он только что увидел, сколь малочисленны были те, кого он, узрев над головой, столь сильно испугался. Вскоре вышел Александр. Царь был в обычном платье без каких-либо регалий. Его сопровождала немногочисленная охрана. Он обошел плененных, остановившись напротив толпы знатных вождей. Они продолжали переговариваться, не сразу сообразив, что перед ними царь царей. Он смотрел на важных особ, чуть наклонив голову к левому плечу и уперев ладони в пояс. — Царь Четырех Сторон Света Александр, — начал Коф, сопровождавший царя, — желает услышать ваши имена и звания.       Старейшины переглянулись. Этот невысокий человек со светлыми спутанными волосами, разметанными по плечам, без какой-либо растительности на лице, без головного убора, в небрежной одежде, не мог быть Искандером, разбившем персидскую армию и покорившим весь восток! Они не верили своим глазам. Взглянув на Аримаза, Коф произнес: — Я уже говорил, мой царь не любит ждать.       Внимательно выслушав имена тридцати пяти вождей, Александр обратился к Аримазу: — Теперь ты веришь, что у меня есть все, даже летающие воины? Поклонись и уважай меня, как это надлежит рабу.       Варвары распластались в праскинезе, и Александр довольно произнес: — Так-то лучше.       А потом, указав на группу молодых воинов, добавил: — Здесь двести пятьдесят человек. Это и есть летающие воины. Смотри сам, сколь малочисленны они, и сколь великий ужас внушили тебе. Убоявшись именно их, ты бросил оборону, которую мог бы держать многие месяцы, и теперь погибнешь сам и погубишь своих людей. Я возьму твою жизнь и жизнь этих людей, остальных же подвергну рабству. Казнив тебя, я укажу окрестным племенам, кто я, и кто они. Я приказал бичевать вас и после распять. Никто не посмеет придать останки погребению, пока вороны и звери не растерзают кости, и пустые глазницы долго будут напоминать о вашей дерзости.       Когда все, наконец, закончилось, и окровавленные тела были водружены на кресты, Александр вызвал нас к себе. — Сограждане! — начал он. — Сегодня я понял, сколь велика и отважна наша армия, армия победителей, армия, излюбленная богами! Ничто и никто не устоит перед вашей доблестью! Признаюсь, даже я усомнился в правоте своего решения, отправив вас на столь опасное задание. — Мы любим тебя! — послышались возгласы. — Рядом с тобой мы не чувствуем страх! — Я — счастливейший из мужей, слыша это, — продолжал Александр.       Я посмотрел на брата. В его глазах стояли слезы, а я был горд за себя, за него, за Александра. После царь спросил, кто из нас первым достиг вершины, но брат не двигался с места. Я подтолкнул его, но он заупрямился. Александр недоуменно смотрел на нашу перепалку. — Эти деньги по праву твои, — настаивал брат. — Если бы не я, ты был бы первым. — Если бы не ты, я вообще бы не добрался туда.       Мы спорили, и Александр потребовал объяснений. Мне было стыдно, но я признался, как испугался и усомнился в себе. — Пусть так, — наконец произнес царь, — я дам каждому из вас по десять талантов и прекращу этим спор.       Выйдя от казначея, я воскликнул: — Мы заслужили это! Двадцать талантов! Мы богаты!       Но брат улыбнулся: — Девятнадцать.       Я не понял. — Я взял лишь то, что заслужил по праву. — И что, — спросил один из слушавших, — ты так и не заставил его забрать талант? — Мой брат принял решение. Мне оставалось лишь уважать его. — Да-а-а, — задумчиво произнес другой, все время рассказа остававшийся неподвижным, — мы не переставали удивляться, как Александр принимал решения. Хотя многие посмеивались над его божественным происхождением, я нередко думал, что без богов тут явно не обошлось. А помните, как он штурмовал Аорн? — Мы прибыли позже, — заинтересовались молодые воины, — и слышали лишь обрывки рассказов. — Неужели действительно любая преграда была ему по плечу? — Не было ничего, что он не смог бы одолеть. Он мерился силами со всем, что оказывалось на пути. Греки испугались, когда мы обошли их по склонам Оссы в Фессалии, Мемнон отступил, когда мы взобрались по скользким берегам Граника, Дарий на скорую руку строился, когда понял, что армия протиснулась сквозь Сирийские ворота. А ворота в Киликии? Безводные пустыни и хребты Гинду-Куша? Гидросия? Даже не верится, что мы прошли все это, чтобы теперь сидеть здесь и не знать, что делать. Мы топали за Александром и верили, что должны делать это. И Аорн, как алтарь всем нам и нашему царю. — Расскажи про Аорн, — попросил молодой македонец. — Аорн. Зайдя в Индию и разметав тамошнее население, Александр направил войско к Аорну. Легенды гласили, что Геркулес осаждал скалу, но тщетно. Хотя, кто знает, отступил бы он, не случись там землетрясение. Взыграла тогда в Александре геркулесова кровь. Ох, взыграла. Подошел он к скале и изумился. Высокая, ровная, стадиев сто у подножья и высотой, наверное, около шестнадцати. С юга ее омывал Инд, а с других сторон пролегли непреступные глубокие пропасти и обрывы. Казалось, кто-то старательно вырубал ее, уж больно ровная она была и гладкая. Кверху скала сужалась и переходила в остроконечную вершину. И вот там, наверху, вооружившись, и засели инды. Александр осмотрел скалу и приказал разбить лагерь. Мы пребывали в недоумении, царь бездействовал и даже совет не собирал. Поначалу мы решили, что он принял решение просто осаждать Аорн, но вскоре сомнения рассеялись, когда к нему подошел сильно раздраженный в последнее время Гефестион. За месяцы бактрийской кампании сын Аминты, как видно, устал. Александр постоянно посылал его то возводить переправы, то закладывать форты, после чего, снявшись с лагеря и преодолев незначительные расстояния, опять оседал, и Гефестиону приходилось начинать все сначала. — Ты сидишь так, словно уже знаешь, что делать! — обрушился на царя его друг. — Не знаю, — ответил Александр, не отрываясь от созерцания вершины. — Я жду. — Ждешь?! Чего?! — Старца. — Какого старца, Александр?! Откуда?! — Какого — не знаю, откуда — тем более.       Гефестион всплеснул руками. — Отлично! Может, и мне прикажешь присоединиться к тебе в ожидании этого чуда?! — Мне было предзнаменование. Надо ждать. — Очень хорошо! А в предзнаменовании тебе случайно не шепнули, как долго?! — Нет. — Еще лучше! В таком случае распорядись, чтобы меня не дергали! Я удалюсь куда-нибудь и предамся ожиданию! Надеюсь, чудо прибудет вовремя!       Уже к вечеру Александру доложили, что некий старик килликиец в сопровождении двоих сыновей просит о встрече с царем. Старец был сущим нищим, жившим в этих местах уже давно. Убежищем ему служила пещера с тремя каменными ложами. Он спросил, заплатит ли царь, коли он покажет обходные тропы, так как за долгие годы изведал здесь каждый камень. Оставив в заложниках одного юношу и дав старику легковооруженный отряд, Александр приказал изучить местность. Вернувшись утром, разведка доложила о результатах.       Отправив отряд занять у подножья скалы единственную насыпь, служившую проходом, Александр призвал к себе инженеров и командиров. Указ показался чудовищным: засыпать стволами деревьев пропасть и возвести платформу, пригодную для осадных машин и катапульт. Старожилы, те, что шли с Александром сначала заулыбались. По сравнению с Тиром, где Александр посягнул на море, возведя к острову мол, здешняя пропасть показалась им игрушкой. Начались работы. Лес валили без устали и передышек. Благо, леса было в изобилии. Распознав идею царя, инды, что сидели наверху принялись ожесточенно обороняться, видимо надеясь, что Александр отступит. Должен сказать, погубили они народу несчитано. Им бы понять, каков наш царь, и своим и нашим бы жизни сохранили. Да, не знали они, потому так и вышло. Когда и насыпь была готова и орудия собраны, принялись мы бить их нещадно. Казалось, там и мухе выжить-то невозможно. Горит все, грохот неимоверный, а они все не сдаются, и все тут. На седьмой день, движения наверху стихли, потом смотрим, спускаются и трупы с собой волокут. Александр отступил с насыпи и сел ждать. Мало их спустилось, да, и те все перекалеченные были. Бросились они царю в ноги, пощады просили, да, только он и слушать не пожелал. Мертвых похоронить не позволил, а выживших распял. Поднялся после на Аорн наш царь, алтарь там возвел, принес жертвы Геркулесу и богам, и мы дальше двинулись. — Ты так спокойно рассказываешь, — взволнованно произнес молодой пехотинец, — что кажется, ничего не произошло. — А ничего и не произошло. Я воевал еще с Филиппом, прошел все битвы, еще не такое видел. Что мне этот Аорн? Так, сучок в зубах поковырять и сплюнуть!       Он закончил говорить и замер. Болезнь Александра, на время чуть побледневшая в мыслях людей, вновь хоронила под собой всех. Каждый сейчас думал именно об этом. И Аорн, и Согдийская Скала ничего уже не значили, потому что Александр умирал. (1) Бесс — сатрап Бактрии. После убийства Дария III Бесс объявил себя царём и обосновался в Бактрии, объединив вокруг себя тех, кто был полон решимости дать отпор македонянам Впоследствии был низвергнут Александром и подвергнут позорной смерти. (2) Скорее всего, имеется ввиду легкий весовой эквивалент, соответствующий на современный пересчет 35,5 кг. Серебра. (3) Цитата. К. К. Руф «История Александра Македонского» Книга V11, глава 11.