Архелай, сын Менида.
19 ноября 2015 г., 23:03
— Что же теперь будет? — надломив тяжелеющую тишину, спросил юноша.
Ответа не последовало. Воины у костра, угрюмо и молча смотрели на угли. Вавилонская ночь привычно распластала разгоряченное тело на месопотамском ложе. Было непривычно тихо, словно она думала, как ответить на вопрос, столь нелепо потревоживший ее покой.
— Кто знает, — нескоро произнес бывалый воин, и вновь повисла тишина.
— Да-а-а, — еще через какое-то время вздохнул третий.
— Домой не скоро вернемся.
— Если вообще туда попадем. Зря, наверное, мы не ушли с Кратером.
— Что уж теперь. Не привыкать. Жаль только, если все было впустую.
— Чуть-чуть бы попозже, наследника-то нет.
— В Аравию уж не пойдем, как видно.
— Оно, наверное, и к лучшему, что не пойдем. Наскучило уже войны справлять.
— Что, — спросил юноша, - тот, кто взамен царя Александра будет, от планов его откажется?
— Не до планов нынче, сынок. Вот оно как вышло нехорошо. Устал царь, надорвался, да и ранение это индийское сил ему не прибавило.
— Да-а-а. Одна смерть хилиарха чего стоила.
— Да, что говорить, и мы хороши были. Чего бунтовали? Нам бы поберечь, а мы, как червь, его силы пообглодали. Он уже тогда нездоров был. Эка, как сильно пил.
— Чего теперь копья метать? Сидим вон, хвосты поджали и ждем.
— А если бы он не умер? — вновь спросил юноша.
— Если б не умер, все б, как обычно было. Сходили бы в Аравию, Карфаген завоевали бы, а после и на Сицилию б…
— И что ж так всю жизнь воевать?
— А что еще мы можем? Землю пахать разучились, ремесла позабыли. За столько лет руки под щит и саррису заточились. Одно б, дома побывать, да и то страшно. Вдруг после стольких лет чего-нибудь да не сладится. Если уж возвращаться, то нужно было до Гинду-Куша.
— Но ведь, если царь умрет, то и война кончилась?
— Э-э-э, дружок, когда цари умирают, войны-то как раз и начинаются. Это ж закон. Сидим вон в полной боевой готовности, не зря ж!
— А ты, Архелай, хорошо царя Александра знал?
— Хорошо ль я его знал? Его все хорошо знали. И любили. Он не брезговал из одной с нами миски хлебать, на перевалах у костра сидел, по именам чуть ли не все войско знал. Беспокоился за каждого. Он наш был, хоть и от богов происхождение вел. Такого царя уж вряд ли увидеть доведется. Гетайры, товарищи его… те совсем другие. До вояк не снизойдут. Вам хотя б увидеть его живого довелось, это ж счастье какое!
— А как ты с ним познакомился, Архелай?
— Тринадцать лет. В двадцать девятом году.
Почесав мощную загорелую шею, воин так и замер, а потом внезапно неспешно заговорил. В этот момент все увидели, как просветлело его лицо, словно где-то в глубине души вспыхнул яркий огонек.
— Однажды наступил день, о котором мы мечтали давно. Последние месяцы я провел в лагере, куда меня призвали на военную подготовку. Царь Александр нуждался в воинах, и мы учились, чтобы впоследствии пополнить ряды его армии. Македонское войско в то время квартировалось в Египте. Была зима, а царь думал выступить в поход уже весной. Целыми днями мы, разделенные на два лагеря, воевали друг с другом, изучая слаженность действий пехотинцев в фаланге. Должен сказать, что командиры не щадили ни нас, ни себя. Я злился тогда, но как был благодарен потом, когда Александр, не знавший ни усталости, ни уныния, гнал войско походным маршем, преследуя Дария. Он не мирился ни с какими неудачами, не слушал никаких объяснений и не прощал людям лености и бездействия. Но первый, кого он не щадил никогда — себя самого. Должен сказать, что Александр был необыкновенно тверд духом. Это настоящий народный царь, и мы любили его за это. Подчас довольствуясь лишь миской жидкой гороховой похлебки, Александр проходил с войском в день по многу парасангов. Иногда, чувствуя, что хвост армии задерживает его продвижение, он бросал его и устремлялся вперед лишь с подвижным отрядом. Я считал, что боги избрали этих воинов для того, чтобы они могли составить царю достойное окружение. Агриане, даже те, что были много старше меня, являли собой пример несравнимого ни с чем мужества и выносливости. Уже потом, не помню кто, кажется, Птолемей сказал про Александра, что он завоевал свою империю не в сражениях, а именно на маршах.
Архелай вдруг замолчал, закрыл глаза и замер.
— Да. Александр был богом, — вдруг произнес он и вновь сделался неподвижным.
Сидящие у костра терпеливо ждали, когда их друг вернется из далеких воспоминаний и вновь обретет усталое тело, словно сшитое кривыми зигзагами шрамов неумелой рукой портного.
— Наконец, — медленно продолжил Архелай, — наступил день, когда до нас дошел слух, что в Македонию прибыл гонец от Александра с поручением доставить пополнение в войско. Антипатр, что был там регентом, воспрял духом, предвкушая свежие подробные новости из уст очевидца. Полководец долго не отпускал гонца, все расспрашивая и расспрашивая о деталях похода. Он вышел к нам, сияя серебром взгляда и волос, довольный каким не был уже давно. Даже царица Олимпиада находилась в приподнятом настроении. Ее и без того статная походка стала еще горделивей.
«Македонцы, — голос Антипатра звенел восторженностью. — Наш царь принял решение выступить из Египта. Не за горами то время, когда вы сможете достойно послужить ему. Надеюсь, вы не посрамите честь ваших учителей».
Тогда мы еще не знали, чего это потребует от нас. Много позже я вспомнил его слова. Я расскажу вам об этом, когда подойдет время.
Архелай вновь замолчал, но сидящие боялись даже шевельнуться, чтобы не спугнуть те хрупкие воспоминания, которые вызвали мимолетную тень, пробежавшую по лицу бывалого воина. Брови, словно следуя ей, дрогнули, а потом бережно передали это движение векам, щекам и губам.
— Был прекрасный весенний день, когда наша трирема бросила якорь возле нового, пахнущего свежим деревом причала. Нас было триста новобранцев-пехотинцев. Я ступил на египетскую землю, держа за плечами почти весь свой скарб. Мое добро было нехитрым — новые доспехи, одеяло, пара хитонов и пара новых сандалий. Царь заранее позаботился о нас, и нам были предоставлены палатки, еще не утратившие запах сыромятной кожи. Похлебка, что мы ели тогда, до сих пор кажется мне самой вкусной едой, когда-либо попадавшей в рот.
Но меня больше всего занимало не это. Я хотел, как можно скорее своими глазами увидеть Александра. Я представлял его только по тем статуям, что видел в Пелле.
Мы получили приказ отдыхать до утра. Я сидел возле костра, разглядывая угли. Мимо прошел высокий статный человек. По его виду несложно было понять, что это не простой воин. Его походка отдавала властью.
— Это как? — Не выдержал юноша. — Что значит «отдавала властью»?
— Это сложно объяснить, но ты никогда не спутаешь это ни с чем. У него, словно были за спиной невидимые великолепные крылья. Он, вроде бы, и шел, но в то же время, словно летел. Когда ты смотришь в небо, ты же не спутаешь полет сокола и ворона. Ты никогда не задумывался, почему?
— Почему, Архелай?
— Потому, что сокол, поймав ветер, расправляет крылья и долго скользит на его волне. Ворон же, как ни машет часто крыльями, разве достигнет такого полета?
— Ветер, — задумчиво не то сказал, не то спросил юноша.
— Этот тоже обуздал свой ветер. Потому и полет его был высоким и царственным.
— И что? И что, это был царь Александр?
— Увидев его, я тогда подумал, что только царь может так идти. Но вдруг откуда-то из темноты его окликнули и назвали по имени.
— И это был Александр?
— Гефестион, — голос воина, словно расправляя крылья, последовал за образом человека. — Он обернулся так резко, что длинные волосы, возмущаясь прерыву полета, почти хлестнули его по лицу.
«Гефестион, я не могу найти Александра. Ты его не видел»? — спросил кто-то из темноты.
«А я хотел тебя о том же спросить».
— Я много слышал о Гефестионе и знал, что он настолько дорог сердцу царя, что тот готов на все ради него. Молва о его редкой красоте передавалась из уст в уста. Я всегда думал, что слухи лишь приукрашают, но, увидев, растерялся. Когда Гефестион закинул край плаща на плечо, я невольно подумал, что он просто сложил свои крылья.
«Прибыл гонец из Месопотамии с донесением царю», — сказал тот, что был скрыт темнотой.
«Знаю», — ответил Гефестион, поворачиваясь в мою сторону.
Он посмотрел на меня сверху вниз, даже не опуская лица. Отблеск костра вспыхнул в его глазах и исчез, словно утонул там.
«Александра здесь не было»?
Он спросил так, словно речь и не шла о царе. Хотя, все верно, Александр никогда и не был для него царем. Нам было трудно привыкнуть к тому, что только Гефестион был равен Александру, и царю это даже нравилось.
Я не сразу понял, что он обращается ко мне. Восхищение или скорее страх пригвоздили меня к месту. Какой-то ком застрял в горле, и я вдруг позабыл родную речь.
«Понятно», — заключил Гефестион и быстро пошел прочь, а я так и остался стоять, глупо вжав в плечи шею.
Гефестион был настолько дорог царю, что Александр никогда и не скрывал этого. Должен сказать, что сам он ненадолго пережил своего хилиарха, день за днем угасая на глазах.. Он потерял интерес ко всему, много пил, словно желал приблизить свой конец. И это теперь с нами. Так вот. Я продолжал стоять, глядя в темноту, которая только что растворила в себе сына Аминты, когда увидел светловолосого молодого человека, блуждающего между палатками. Он остановился напротив меня и поздоровался. Не громко и очень приветливо.
— По вечерам здесь еще холодно, — не то спросил, не то просто сказал он.
— Я сейчас раздую угли, — ответил я, предлагая ему присесть.
— Ты прибыл с пополнением?
— Да. Я рад, что смогу служить царю.
— Ответ достойный мужа.
— А ты давно здесь?
— Больше года, — он отвечал просто и доброжелательно.
— Ну, и как?
— Да, вроде бы, ничего.
— А ты знаком с Александром?
— С Александром? — незнакомец немного озадачился. – Да. Давно.
— А каков он?
— Царь? Обычный, как мне кажется. Царь, как царь.
— Прости, — вдруг вспомнил я. — Я даже не спросил твоего имени.
— Все зовут меня Александром.
— Ого.
— А тебя как звать?
— Архелай, сын Менида. Скажи, а ты в пехоте служишь или конным?
— Верхом. Мне оттуда как-то лучше все видать.
— А ты к какой иле приписан? Где искать тебя, если понадобиться?
- Да, к разным.
— Ого!
— А что ты так старательно высматривал в темноте, когда я пришел?
— Я видел Гефестиона. Он спрашивал, не знаю ли я, где Александр.
— Гефестиона?
— А царь так же статен и красив, как он?
— Не думаю. Александр считает его совершенным. А ты что скажешь?
— Царь не может ошибаться.
— А зачем Гефестион искал его?
— Я слышал, прибыл гонец из Месопотамии. Желает с Александром говорить.
Мой собеседник встал.
— Ладно. Пойду тоже поищу царя. Он этого гонца несколько дней ожидает. Увидимся еще.
— Надеюсь.
Уже, уходя, он обернулся и спросил:
— Александр всегда интересуется, удобно ли разместили новичков? Все ли нормально? Что ему сказать об этом?
— Когда увидишь, передай, что мы не ожидали такой заботы.
— Обязательно.
— Только не забудь! — крикнул я вдогонку.
— Не беспокойся! Царь немедленно узнает обо всем, как только я найду его!
В эту ночь я так и не сомкнул глаз. Я все время размышлял то о моем новом приятеле, то о полководце царя. Утро еще только заступало, когда протрубили сбор. Мы выстроились в два ряда, волнуясь и ожидая прибытия Александра. Солнечные лучи блестели на застежках моей кирасы, и я чувствовал гордость. Наконец, появилась группа всадников. Еще издали я увидел знаменитого коня Александра Буцефала. Спутать было невозможно, даже если ни разу не видел его. Высокий вороной конь с мощной грудью и царственной поступью достоин того, кто им правил. Царь был одет в белоснежный плащ и сияющий шлем. Казалось, что всадник даже не правит конем.
Солнце поднялось над горизонтом, словно окутав царя сиянием. Лицо Александра еще оставалось в тени, а я горел желанием поскорее рассмотреть его. За ним на белом коне ехал второй всадник в красном плаще и таком же шлеме. Еще чуть дальше двигались два верховых тоже в красных плащах и после еще двое.
Царь приближался медленно, останавливаясь, чтобы каждый из нас мог произнести свое имя и местность, откуда он родом. Вскоре во втором всаднике я узнал Гефестиона.
Неожиданно, словно молния парализовала меня. Я увидел ЕГО лицо. Он остановился напротив меня и улыбнулся. Я не мог выдавить ни звука.
— Назови свое имя, — обратился ко мне Гефестион, а я не решался даже шевельнуть губами. — Произнеси свое имя и имя своего отца, — повторил военачальник жестче.
— Архелай, сын Менида, — вдруг ответил за меня царь.
Гефестион посмотрел на Александра, явно выказывая удивление, но лицо его оставалось горделиво надменным. Я запомнил этот взгляд на всю жизнь. Его серые глаза почернели, даже не меняя цвета. Не могу объяснить, как это, но это было именно так. Я почувствовал взгляд Гефестиона. Такой, словно мне положили на плечи конец падающей храмовой колонны. Он, правда, ничего не сказал, но я подумал, что в мыслях он уже вынес мне приговор. Если открытый простой Александр показался мне днем, то непонятный сложный Гефестион — ночью.
— Я выполнил свое обещание, — сказал мой вчерашний знакомый. — Царь немедленно узнал то, что ты просил.
— А-лек-сандр, — даже я сам не услышал своего шепота.
Гефестион лишь плотнее сжал губы, словно с трудом проглотил что-то неприятное.
У меня как-то разом пересохло в горле. Тот, кого я вчера почти хлопал по плечу… Это был… Он сам. Все в моей голове перемешалось, завязалось в узел и слиплось. Этот невысокий человек с легкой пружинящей походкой, расхаживающий в одиночку по темному лагерю, обернутый простым холщовым солдатским плащом и так не похожий на царя, и был сам Александр. Я не мог поверить. Я даже боялся подумать.
— Архелай, — взволнованный рассказом спросил юноша. — И он наказал тебя?
— Наказать? Не-е-е-т. Он осчастливил меня тем, что запомнил имя простого глупого мальчишки. Один раз услышав, он запомнил мое имя навсегда.
Время пошло быстрее. Каждый день мы были заняты с самого утра. Военные сборы сменялись строительными работами. Александрия, заложенная царем год назад, росла и развивалась. Царь великолепно делал любое дело, за которое брался. Если начинал воевать, то не допускал даже мысли о поражении. Если брался строить, то продумывал самые мельчайшие детали будущего города. Он даже забывал, что он царь, когда войско испытывало какие-то трудности. Голодал и мерз вместе с нами. Он делал все то, что приказывал нам. За это мы все и любили его.
Его забота о войске превосходила всяческую благодарность. Если бы я не знал о происхождении Александра, то был бы уверен, что он вышел из самых низов. Так хорошо он понимал нужды самого последнего человека его армии. Должен сказать, что хотя царь крайне редко общался с женщинами, он не забывал никогда проявить заботу и о них, а их по пути прибилось к нашему войску уже много. С каждым обозом Александр заказывал лекарства для облегчения родов. А когда в войске рождался младенец, царь одаривал его мать, радуясь прибавлению нового свободного гражданина его империи.
Но совершенно особую заботу Александр проявлял о своем Гефестионе. Должен сказать, что тот был человеком довольно скверного характера. В то время он много пил, но царь терпеливо переживал это. Если бы я не знал, кто из них кто, то не усомнился бы, что именно Гефестион и есть царь. Я, кажется, уже говорил вам, что Аминторид был красив собой. Им можно было просто любоваться. Видно, уже создав его, боги опомнились, уравновесив свою оплошность капризным характером. Он был крайне раздражителен, не терпел споров, даже, если оппонентом являлся сам царь. Гефестион легко мог собраться и уехать вслед своей обиде, потом вернуться и негодовать, почему в его отсутствие что-то пошло не так. Однако, Александр прощал ему все. Это были две половинки одного целого. Да, и ушли они вместе. Вот откуси половинку от яблока, вторая все равно засохнет и пропадет.
Прошло около месяца, и однажды утром был объявлен всеобщий сбор. Все войско выстроилось в боевом порядке, так как обычно строилось во время битв — фаланга педзетайров в центре, к ней по бокам примыкали подразделения гипаспистов (1), конные илы располагались справа и слева от пеших таксисов.
Нас распределили по подразделением. Я оказался в правом крыле фаланги в полку Кена. Всем крылом командовал сам Александр, а конницей Филота, сын Пармениона. Я так никогда и не встретил более загадочного человека, чем он. Это был странный замес всех возможных и невозможных противоположностей. Тонкий, почти нежный снаружи, внутри он был сплавом камня и металла. На правом крыле фалангархом оставался старик Парменион, отец Филоты. Да, тогда я еще не понимал, какой силы был этот человек. Ему стукнуло на ту пору уже почти семьдесят. Голова его все еще сохраняла стройный порядок мыслей, а руки крепко держали меч. Да-а-а.
В моей жизни было много всякого, но самым удивительным из всего остается битва при Арбелах. После нее мир преклонился и признал Александра хозяином. А я… Я вдруг почувствовал, как повзрослел, за один только день прожив больше, чем за всю предыдущую жизнь.
Так вот. Объехав строй на своем коне, царь объявил о начале похода в Персию. Гонцы донесли, что Дарий покинул Вавилон и двинулся со своей армией вглубь Месопотамии. Все сатрапии еще не подмятые македонцами, выслали ему воинов. И даже те, кто никогда не признавал никакой власти, уксии, скифы и другие направили Дарию Кодоману своих людей. Согды, бактрийцы и даже индусы выступили в тот день против Александра.
Наконец, в один из последних майских дней все войско двинулось в Сирию. Эта сатрапия была последней нашей территорией на пути вглубь Персии. Именно там я впервые узнал, что значит гнев Александра. Я охранял царские покои, когда услышал, а затем и увидел это. Наместником царя в Сирии оставался какой-то бывший сатрап Дария. Его заранее предупредили о прибытии македонского войска. Я уже говорил, что забота Александра о воинах являлась одним из первоочередных его дел. Видимо, тот сатрап не смог понять, что это значит. Александр счел нехватку продовольствия его виной и величайшим преступлением, сместил его и наказал. Первый раз в жизни тогда я слышал, как верещал под македонскими розгами нерадивый перс.
Ну, да ладно. Мы двигались довольно быстро. Обозы нагоняли нас только на стоянках. Местность становилась все более и более засушливой. Днем было так жарко, что у людей появлялись видения. Александр отказался от мысли идти берегом Ефрата, так как было совершенно очевидно, что после такого перехода войско окончательно станет недееспособным. Царь принял решение сделать большой крюк. Наконец, стало настолько жарко, что мы смогли перемещаться только по ночам. Бесконечные дни однообразной ходьбы были для меня серьезным испытанием.
Однажды утром от царя последовал необычный приказ. Он распространялся сверху вниз, пока его не получили командиры лохов. Александр запросил сведения о состоянии обуви пехотинцев и числе воинов, нуждавшихся во врачебной помощи.
Стратим, лохаг (2) моей колонны, осмотрел мои ноги и отправил меня к медицинскому обозу. Мои ступни опухли, а лопнувшие мозоли были настолько воспалены, что лекарь немедленно доложил, что я должен остаться и следовать за войском в обозе, пока не заживут раны.
Так я лежал в палатке, отвернувшись лицом в угол. Мысли, которые за этот день побывали в моей голове, сходились на одном — я не могу здесь оставаться, иначе какое из меня подкрепление и помощь для царя. Обуза, да и только. Я проклинал судьбу, сгорая от стыда, потому, что чувствовал свою полную бесполезность. Наверное, я даже задремал, но вдруг что-то заставило меня вскочить и обернуться. Голос. Я и сейчас могу слышать его. Он врезался в мою память на всю жизнь. Это был голос Александра. Он пришел посмотреть, какие проблемы возникли у воинов, которых сняли с маршей. Потом я убедился, как часто царь бывал в палатках больных и раненых.
Он остановился около меня и улыбнулся.
— Архелай, сын Менида, — сказал Александр, а я готов был провалиться в самый дальний угол аидова царства.
— Мой царь…
— Твой, твой. Не беспокойся ты так.
Я хотел встать, но он жестом приказал не делать этого. Александр присел, осматривая мои ноги.
— Почему ты не обратился за помощью раньше? — спросил он, легонько ощупывая сбитую кожу.
— Я хочу быть воином…
— Прекрасное желание, — перебил он. — Воином можно стать только тогда, когда ты можешь это сделать. А сейчас? Какой из тебя воин? Разве сможешь ты сражаться без отдыха много времени?
— Да.
— А ты не думал, что это получится лучше, если ты будешь здоров?
Вместо ответа я только густо покраснел. Александр говорил со мной так просто, словно лично я мог представлять для него какую-то ценность. Уже потом я понял, что души его хватало на всех.
— Моему другу, царю Александру, — вдруг улыбнулся он, — кажется, что гораздо достойнее получать ранения на полях сражений, чем мучая себя на маршах. Я так утверждаю, потому, что уверен, что он вряд ли станет спорить со мной.
Наутро в палатку явился армейский скорняк. Он сделал обмеры, и вскоре я получил две пары новых мягких и удобных сандалий.
Архелай полез куда-то под хитон и вытащил оттуда медальон. Те, что уже не в первый раз слушали рассказ служивого, улыбнулись. Сколько они знали его, вещица всегда была на шее. Медальон представлял собой весьма необычную вещь — заостренный кусок металла, вставленный в обрамление из кожи. Кожа уже давно потеряла первоначальный цвет, став темно-бурой с зеленоватыми разводами вокруг металлической сердцевины. Архелай погладил медальон пальцами, а потом приложил к губам, целуя.
— Когда-то эта кожа была мягкая и светлая. То, что вы видите, раньше служило ремешком тех сандалий, которые мне принес скорняк. Только когда зажили раны, и я надел новую обувь, я понял, почему царь делал для нас это все. Питание, обмундирование и другие, касаемые воинов вещи, никогда не выпадали из его поля зрения. И если кто-то, кто был обязан следить за этим, выполнял свою работу недостаточно, Александр жестоко наказывал его.
— А что это за кусок металла? — не выдержал юноша. — Расскажи, Архелай.
— Расскажу. Попозже, когда подойдет время. Когда-нибудь и ты станешь настоящим воином, а воину нужно терпение. Научись сдерживать себя. Прошло шесть дней, и я, вооруженный маленькой баночкой с мазью, уже шел вместе со своими товарищами на следующем переходе.
Войско двигалось на восток почти два месяца, пока вдали, наконец, не появились вершины Курдских гор, и вскоре мы уже оказались на берегу быстроходного Тигра. По ту, другую его сторону лежала Мидия и Персия.
Вскоре все уже знали, что Дарий с огромным войском стоит на широкой равнине недалеко от деревни со странным названием Гавгамеллы. Разведка донесла, что численность войска персидского царя превосходит попытки каких-либо подсчетов.
Равнина выровнена, и Дарий занимает великолепную стратегическую позицию.
С этого дня Александр оживился. Он стал значительно веселее, словно предвкушал запах хорошей битвы. Царь был воином более кого-либо. Он, словно искал битв. В нем закипала кровь, будто в эти моменты рядышком присаживался Арес.
Александр встал лагерем и приказал строить укрепления для обоза. Деревни вокруг горели, но царь распорядился изыскать продовольствия не менее, чем на четыре дня. Мы получили приказ отдыхать, если только в это время противник не двинется в наступление. Должен сказать, что, не взирая на нетерпение, Александр проявлял незаурядное спокойствие. До сих пор не понимаю, как он мог спать почти до полудня, когда запах вражеских костров уже щекотал носы. В эти дни царь был необычайно близок со своим гиппархом. Тот не стал даже раскладывать свою палатку. Каждую ночь он уходил в шатер Александра, но был на ногах уже с первыми лучами солнца. Его приказ не беспокоить царя без доклада обстоятельств дела ему самому не терпел никаких возражений. Проснувшись, Александр незамедлительно требовал к себе Гефестиона, внимательно выслушивал его и только после выходил сам.
Была середина боэдромиона (3), когда войско было построено и двинулось на юго-восток. Сначала мы шли походным маршем вдоль дороги, но уже к утру царь развернул армию в боевой порядок. Мы еще не знали, что только пять парасангов отделяли нас от Дария.
Вечернее солнце осело на вершины гор, когда я, наконец, увидел равнину — широкую, гладкую, лишенную какой-либо растительности, по ту сторону которой нескончаемо слева направо растянулось персидское войско. Издалека оно походило на растревоженный муравейник, расползшийся и кишащий по всем близлежащим окрестностям.
Александр приказал войску остановиться и, находясь при полном вооружении, ужинать, а сам тем временем созвал большой совет военачальников. Развернули царский шатер, и полководцы поспешили туда. Обрывки известий расползались пауком по лагерю. Вскоре мы уже знали, что Александр пребывает в крайнем раздражении, отметая все предложения своих стратегов. Он даже схватился с Парменионом, выкрикивая ему в лицо, что тот унижает его, предлагая красть победу ночным рывком. Потом царь обрушился на Клита, обвиняя того в бездумных предложениях. Александр нервно доказывал своему полководцу, что скрытые ловушки могут разорвать строй фаланги, и она окажется совершенно бездейственной. Вскоре наступило некоторое затишье. Александр ждал возвращения разведки, посланной для рекогносцировки местности. Он несколько раз покидал шатер и ходил вокруг в каменном сосредоточении. Останавливался, размышляя над чем-то, словно движение могло помешать ему думать. Его походка утеряла пружинистую легкость. Царь казался ниже ростом, словно мысли сжимали его тело.
Мы наблюдали за ним в полном безмолвии, понимая, что от его решения сейчас зависят и наши жизни, и наше будущее.
Александр подошел к солдатскому костру и почему-то спросил, хороша ли похлебка, и достаточно ли нас накормили. Воины так и не поняли, услышал ли царь ответ, только он повернулся и быстро зашагал к своей палатке.
Вскоре мы увидели прорицателей в белых одеждах. Царь внимательно слушал предсказания. Было уже заметно, как волнение всколыхнулось в нем. Александр не скупился на благовония, щедро рассыпая их для богов подрагивающей рукой. Он молился так долго, что я уже усомнился, только ли греческих небожителей он просит о помощи.
Протрубили всеобщий отбой. Войску было приказано отдыхать. Я лежал, подложив под голову доспех, и глядел в небо. Волнение, перекатывающееся колким шаром внутри, лишало возможности расслабиться. Я и боялся, и жаждал завтрашнего боя. Боялся, потому, что не верил в себя, а жаждал, потому, что хотел славы. Я думал о том, каким мужеством должен обладать Александр, чтобы не убояться вступить в спор за империю с таким многочисленным врагом. Мои мысли обращались и ко мне самому. Я пытался понять, где взять столько сил, чтобы сделать все то, чего он ждет от меня. Потом я размышлял о бывалых воинах, что не по рассказам знают, какое испытание предстоит нам завтра.
Вскоре я начал замечать, что все мысли, о чем бы я ни думал, все равно возвращались к царю, потом перескакивали куда-то и вновь возвращались к нему. Я даже не заметил, как задремал, а, проснувшись, понял, что за это время в моей голове перепуталось все — персы, Александр, Гефестион, пики, корабли, похлебка и еще многое другое. Было совсем рано. Солнце только выглянуло из-за гор на востоке. Пахло сухой травой и теплым пеплом. Я приподнялся. Воздух пропитался запахом похлебки. Я ощутил как-то вдруг, что жизнь разделилась во времени. Такая мирная и привычная здесь и сейчас и такая непонятная уже скоро и там.
Лагерь просыпался. Я уже был на ногах, когда протрубили сбор. Войско Дария стояло там же, где мы и увидели его вчера, достаточно далеко от нас. Я все же разглядел, что там происходит какая-то возня. Мимо быстрыми юношескими шагами прошел Парменион, на ходу отдавая распоряжение кормить войско. Фалангарх направлялся в шатер царя.
Уже после, распивая вино в одном из гостиных дворов Вавилона, я узнал о том, что произошло тогда в палатке Александра. К своему удивлению Парменион застал царя спящим, и это настолько разозлило старика, что он позволил себе повысить голос. Он даже крикнул на Александра, обозвав того мальчишкой.
— Ты спишь так, — возмущался старик, — что можно подумать, ты уже завоевал Персию!
— Почти, — сонно ответил Александр. — Дарий, наконец, решился на бой со мной.
— Я слышу ответ самоуверенного мальчишки!
— Поговорим позже, Парменион, — Александр так жестко произнес имя фалангарха, что почти вдавил того в землю.
— Если будет с кем! — уже от самого порога крикнул полководец.
Перед началом боя каждый воин четко знал план сражения. В этом был весь наш царь. Фаланга, увеличенная по краям в глубину, делилась на две линии и в случае необходимости должна была развернуться и образовать квадрат во избежание обхватов по флангам. Александр с агемой (4) располагался справа. Небольшой резервный отряд пехоты охранял обозы. Подразделения легковооруженных, агриан и метателей дротиков под началом Балакра были выдвинуты немного вперед, а продрома (5) отделяла последних от ил тяжелой конницы.
Я вдруг подумал, что наступил мой последний день, когда войско, готовое к бою, было развернуто в боевой порядок. Мы выглядели кучкой самоуверенных наглецов, осмелившихся оспаривать свои интересы перед лицом мириад врагов. Наша передовая линия была настолько коротка, что из своего третьего ряда я не видел краев Дариевых построений. Агема располагалась почти по центру войск неприятеля, а мы были сдвинуты влево.
Не скрою, и мне не стыдно говорить об этом, но волнение вызывало у меня дрожь в коленях. Я чувствовал, как горячие струи пота потекли по спине. От страха я почти готов был обгадиться. Я украдкой поглядывал на своих товарищей, тех, что окружали меня, но они были спокойны. Да, они были спокойны, потому что прошли с Александром, а до него и с Филиппом не одно сражение. Сначала я думал, что они ЕЩЕ не боятся, но потом понял, что они не боятся УЖЕ.
Фаланга не позволяет человеку не сделать то, что он должен. Там, в своем третьем ряду я почувствовал, как вспотела ладонь, до онемения сжимающая древко сариссы (6).
Взрыв ликования, накатившийся откуда-то слева, заставил меня повернуть голову. Александр объезжал войска. Он останавливал Буцефала, говорил что-то воинам, получая в ответ восторженные возгласы. Конь был нетерпелив. Чуя предстоящее сражение, он топтался на месте, уже готовый к своему знаменитому бегу-полету. Больше никогда я не видел царя в таком возбуждении. Он был одет в великолепный льняной панцирь и алый плащ, сколотый на плече фибулой, переливающейся многоцветием драгоценных камней. Этот доспех был подарен Александру в знак уважения жителями Родоса. Щиток, прикрепленный к шлему, тоже был усыпан драгоценными камнями, перевитыми золотой оливковой ветвью. Шлем в виде львиной головы затмевал сиянием солнце. Два белоснежных пера, символ бога Ра, развиваясь, устремлялись от шлема вверх, словно соединяя земную сущность царя с его божественной сутью. Но глаза…
Архелай вновь замолчал. Он смотрел куда-то вверх, и было видно, как счастье сияло в его зрачках.
Да. Я смотрел в его глаза, поймавшие солнце. Я видел его глаза. В них неистовствовал огонь. Нет, не тот, что горит в очаге, а тот, что сжигает все. Тот, что нельзя погасить, пока внутри бушует мощь. Разве можно унять вулкан, пока, исторгая бешеный огонь, он не выплеснет все, что копилось в нем так долго? Александр был этим вулканом. А Дарий был уже побежден. Знаете почему? Потому, что Александр, еще не вступив в сражение, уже победил его в своем сердце. Именно это я и видел в его глазах.
Царь обращался к воинам по имени. Я был поражен. Мне показалось, что он помнит по именам всех.
В наших войсках стояла оглушающая тишина. Внезапно справа я увидел столб пыли, вьюнами поднимающийся в небо. Это означало только одно — Александр начал наступление. Мое сердце сжалось и замерло. Затем второй столб, смешиваясь с пыльным туманом, взвился вверх. Это ила Главкия последовала за илой Клита. Конница двигалась вправо по косой. Затем третья ила, потом следующая. Неприятель тоже пришел в движение, следуя наперерез царю. Я вдруг ощутил волнение земли под ногами. Македонская пехота тоже двинулась в наступление. Наше войско растягивалось, но Александр продолжал удаляться от центра вправо. Я видел, как столб пыли из-под неприятельских копыт отсек конницу царя от остального войска, потому что сражение завязалось много ближе, чем был сейчас царь. Мы еще не вступили в схватку, а вокруг уже шел ожесточенный конный бой. Я понял, что неприятель прорвал македонский фронт, потому как, оглянувшись, увидел, как вторая линия разворачивается в каре. Мысль о том, что Александр проиграл сражение, не успела даже поселиться в моей голове. Дикий трубный вой и оглушающий рев солдат дрожащей болью растеклись по телу. Прямо на нас неслись колесницы. Они были уже совсем близко. Я напрочь забыл все то, что должен был помнить во время битвы. Все поплыло перед глазами, смешалось, словно я был беспробудно пьян.
"Держись! Держись, малыш! — крикнул мне стоящий по правую руку седой пехотинец. — Наклонись вперед и упрись, что есть силы. Приготовься. Сейчас тряхнет."
Мне показалось, что я попал в жернова для зерна. Я был зажат своим щитом спереди и щитом того, кто сзади. Страшная сила давила мне в спину. Сариссы стоящих за спиной, выставленные вперед, легли мне на плечи тяжестью каменных глыб. В голове грохотал военный барабан. Я подумал, что, если бы не шлем, она разлетелась бы множеством осколков.
Колесницы, сверкая наточенными косами на ободах, со свистом рассекали воздух, набирая скорость. Первая врезалась в пехотные ряды слева от меня. Она как-то легко проскользнула вглубь, словно выкосила шеренги. Я почувствовал, как волна, передаваясь от воина к воину, прокатилась поперек нас, сдавила шеренги с такой силой, что я едва мог вздохнуть. Я видел, как расступилась пехота, всасывая в себя колесницу, как сомкнулось кольцо позади нее, словно она была камнем, брошенным мальчишками с берега, когда после вода стирает его след. Фаланга поглотила в себе и лошадей, и колесницу, и возничих. Неожиданно впереди я услышал крики, сливающиеся в единый рев. Аргианы, лучники и дротометатели бешено менялись местами, осыпая летящие колесницы градом стрел и камней. Раненные животные, потерявшие рассудок от боли и шума, метались, рвали постромки, нанося увечья и себе, и людям. Легковооруженные хватали их под уздцы, висли на шеях, стараясь усмирить, пока другие стаскивали с колесниц кровоточащие обезображенные трупы.
Шум конного боя уже слышался откуда-то сзади. Только потом я узнал о том, что бактрийцы опрокинули греческую илу Мениды, оглашая окрестности каркающим ликованием, и устремились к обозам в обход развернувшейся во фланг второй линии нашего войска, но были остановлены пеонами во главе с Аристоном.
Мне никогда не забыть звук вступающей в бой фаланги. Металл по металлу. Волна скрежета покатилась справа налево, ушла назад, и я оказался в центре рубища.
Строй неприятельского фронта был прорван. Началась резня. Сарисса бесполезна в ближнем бою, и я отбросил ее, как сумасшедший, изо всех сил размахивая коротким мечом. Понять, что такое ближний бой невозможно, пока ты сам не окажешься там. Это - когда сначала уходит страх, потом силы, потом кровь и, наконец, жизнь. Если бы тогда не Александр, вряд ли я говорил бы с вами сейчас. Но об этом позже.
Если во время наступления ты окружен своими собратьями и общей идеей, для чего делаешь это, то в ближнем бою оказываешься один на один с одной только мыслью — выжить. Я не знаю, сколько времени я, то ли нападал, то ли отбивался, но я почувствовал, что голова вот-вот взорвется. Мне показалось, что у меня просто-напросто кипят мозги. Ремень от шлема, пропитался потом и кровью и натер кожу под подбородком. Уловив мгновение, я расстегнул и сбросил его. Не было ни дуновения ветерка, и вся всклокоченная пыль пропитала воздух, которым я так старался дышать. Нет, не дышал. Я словно голодный хлебал его, но мне было все мало. Пыль липла к коже, а во рту солонел привкус крови.
Бой расползся по равнине, и я уже не знал, куда двигаться. Я, как бешеный, продолжал размахивать мечом просто потому, что хотел выжить. И даже об этом я уже не думал, просто отбивался и все. Ощущение того, что ты наступаешь ногами на еще теплую плоть мертвецов, а она вдавливается под твоим весом, и ты вязнешь в ней, вызывала чувство тошноты. Я спотыкался, падал, но вновь вскакивал и опять размахивал мечом. Как одержимый. Как сумасшедший. Как… Я никогда не хотел так жить, как тогда.
Я едва различал в пыльном тумане мечущиеся силуэты всадников, но не понимал, кто они такие. Я вообще уже ничего не понимал. Скрежет металла сливался со скрежетом моих собственных зубов, и я не могу точно сказать, что было противнее.
Я остановился на мгновение, чтобы вздохнуть. Грудь болела, и любой вздох, словно выпускал внутри меня множество горячих колющих стрел. Они пронизывали меня, будто старались вырваться наружу.
Дальше произошло неожиданное. Персидский дротик, видно искавший меня все это время, скользнул по груди наискосок от плеча, распорол доспех, сломал ребра и ушел куда-то, вырвав кусок плоти. Так мне показалось тогда. В пылу битвы я просто не почувствовал, что металлический наконечник надломился, и кусок безразличной смерти застрял в кости. Единственное, что я успел подумать, что, наверное, только смерть может приносить такую боль.
Дальше я помню все, как в тумане, словно кто-то чужой влез в меня и стал мной. Я почувствовал сильный удар сзади в шею в тот момент, когда этот кто-то, словно входил в меня. Мир превратился в липкий гул, покачнулся и начал ускользать из-под ног, точно палуба гемиолы во время шторма. Я пытался удержаться на ногах, но земля раскачивалась все сильнее. День, словно скатился под гору, и внезапная тишина обрушилась на меня. Словно через ткань, что сушат женщины на солнце, я видел размытые силуэты. Они, то сливались, то вновь оказывались разъединенными. Вокруг меня исполнялся какой-то варварский ритуальный танец. Что-то, тучей нависло надо мной, и я почувствовал нечеловеческую боль от удара по сломанным ребрам. Я взревел, но тут же упал на оба колена. Пелена на мгновение рассеялась, и я увидел перед собой мощную фигуру, облаченную в доспехи, расшитые словно рыбья чешуя металлическими пластинами. Мое лицо почти уперлось в широкий кожаный пояс с изображениями каких-то безобразных чудищ. Кто-то схватил меня за волосы на затылке, потянул голову назад, чтобы перед смертью я взглянул на него. Лицо его мало отличалось от того, что я только что видел на поясе. Мне показалось, что оно сплошь покрыто шерстью. Шерсть переходила в бороду, разделенную на несколько кос, концы которых были скреплены чем-то немыслимым наподобие бубенчиков. От него разило конским потом, мочой и прогорклым кислым маслом. Человек что-то выкрикивал на непонятном резком языке, исторгая брызги кровавых слюней, и с силой дергая меня за волосы. Потом я увидел, как взлетает в сторону его рука, покрытая синими рисунками и кучерявыми волосами, как соскальзывает солнце по кривому лезвию …
Я закрыл глаза и в этот момент ощутил поверх себя всю тяжесть его тела. Вдруг оно почему-то странно изогнулось и повалилось рядом, почти увлекая меня за собой. Потом, через мгновение как-то странно отскочило и застыло с открытыми закатившимися зрачками.
«Вставай, Архелай, сын Менида! — услышал я знакомый голос откуда-то сверху. — Негоже свободному македонцу падать на колени перед варварами!»
Я поднял голову и увидел бога в запыленном шлеме с двумя окровавленными перьями и сияющей царственной улыбкой. Он протянул мне копье, с которого еще срывались теплые алые капли, и потянул с колен. Рыжий конь в бурых разводах сделал несколько прыжков, но царь остановил его и, оглянувшись, крикнул: «Да, и войны воевать как-то лежа неудобно!»
Я смотрел ему вслед, и мне казалось, что он — Арес, бог войны, что парит над битвой, а под ним не просто конь, а Пегас, несущий его высоко и легко.
Я наклонился за своим мечом, но не удержался и повалился лицом в хрустящую пыль. Мне почудилось, что я расслышал голос, который шипел на ухо: «Ты ведь за ней пришел сюда?! Жри теперь вдоволь!» Второй голос заглушал его: «Неудобно войны воевать лежа».
Собирая последние силы, я перевернулся на спину и … и умер.
Я очнулся от страшной боли, иглами раздирающей тело. Кто-то рвал плоть на моей груди. Я хотел пошевелить рукой, но понял, что она скована холодными цепкими оковами. Я еще раз попытался шевельнуться, но шипы от оков только глубже вонзились в предплечье. Второй удар в грудь совсем вырвал меня из забытья. Я взвыл и открыл глаза. Испуганная птица, хлестнув по лицу расправляющимися крыльями, взмыла вверх. Ворон. Он рвал клювом мое измученное, но все еще живое тело.
Я не знал, сколько времени пролежал, не мог понять, сворачивает или рождает новый день молочная пелена, что висела вокруг. Ворон сделал широкий круг и вновь устремился ко мне. Я уже видел, как расправляются уродливые кривые крючья его лап, уже готовые вновь впиться в мое тело. Ветер от взмахов крыльев холодными волнами хлестнул по лицу. Собрав в ладонь горсть пыльной земли и все последние силы, я швырнул ее в птицу. Ворон, зловеще каркнул и взмыл ввысь, но не улетел, а продолжал выписывать надо мной круги. Я закрыл глаза, стараясь собрать те последние капли сил, что еще оставались во мне. Деревенеющие пальцы отказывались слушаться, но я все же сгреб еще одну горсть земли. Мне казалось, сквозь закрытые веки я вижу пролетающий надо мной темный силуэт зловещей птицы. Я уже приготовился к новой битве, когда услышал над собой родную македонскую речь.
— Сюда! Скорее! Здесь живой мальчик!
— Кто-нибудь! Сбейте птицу! — кричал другой голос.
Мне казалось, прошла вечность. Я очнулся, потому, что кто-то шлепал меня по лицу.
— Слава богам! Очнулся! — услышал я голос возле самого лица.
Я открыл глаза. Мне улыбался пожилой человек.
— Э-э-э, парень, да, ты неважно выглядишь!
Человек поводил ладонью у меня перед глазами.
— Ты меня видишь?
— Да-а-а.
— Вот и славно.
— Что со мной?
— Сущий пустяк. Царапинка. Н-да. Небольшая такая. Я бы сказал, просто маленькая. Малюсенькая.
— Да, тут не врач, тут скорняк нужен, — перебил кто-то.
Я не мог понять, зачем они тормошат меня, зачем пытаются расстегнуть распухшие от крови застежки кирасы.
— Дай нож, — попросил македонец куда-то в сторону, — иначе не снять.
Боль выла в голове. Оглушала.
— Э! Э, парень, не отъезжай! — кричал кто-то, опять хлопая меня по щекам.
— Что мы скажем Александру? Что ты решил помереть, когда он уже завоевал Персиду?
— Персиду? — я еле шевелил языком.
— Вот именно! Персиду! Неужели тебе неохота посмотреть на этой ихний Вавилон, победитель? Так, что потерпи.
Наконец, они стянули с меня доспехи, и я смог вздохнуть.
— А царапинка-то и, правда, ерундовая.
— Да, — заверил меня другой. — Неглубокая. Прямо сказать — сущий пустяк.
Я очнулся от запаха жареного мяса. Почему-то ужасно хотелось есть. И пить. Я лежал, укрытый покрывалом. Молоденькая девушка промокала лоб мокрой тряпкой. Она вскочила и радостно закричала:
— Господин доктор! Господин доктор! Он очнулся! Наш Прометей очнулся!
Я оглядывался, стараясь понять, где нахожусь, и кто я вообще.
— Ну, что, Прометей, победил Дария? — спросил меня лекарь, тот самый, что лечил когда-то мои ноги.
— Меня зовут Архелай, — недоумевал я.
— Тут про тебя такие легенды ходят, что ты сам того не подозревая, теперь стал Прометеем.
— Но…
Они не дали мне продолжить.
— Ты бредил два дня. Все отгонял ворона. Называл его Дарием.
Мое сознание мутно вычерчивало в мозгу обрывочные воспоминания. Все путалось в голове, и я не мог отличить болезненные картины от реальных событий.
— Сам царь справлялся о твоем здоровье. Приказал сохранить вот это.
Лекарь выудил откуда-то из глубин своего хитона обломочек железа.
— На! — его голос приобрел торжественность. — Владей! Он твой по праву!
В моей руке оказался кусочек наконечника, но я никак не мог понять восторгов окружающих.
— Если бы не он, неизвестно, когда бы тебя нашли. Эта вещица так понравилась ворону, что он никак не соглашался уступить ее нам. Так и падал сверху несколько раз, истошно каркая. Даже кусок мяса у тебя выклевал.
Меня перекосило от ужаса.
— Проголодался? — спросила девушка.
— Есть немножко.
— Вот и славно.
Я надеялся на кусок мяса, но она принесла плошку и ложку.
— Это то, что поднимет тебя на ноги, Прометей.
Я распробовал острый вкус козьего сыра, перемешанного с кислым крепким вином. Я был настолько голоден, что после первых глотков сознание пошатнулось, уводя куда-то и от боли, и от девушки, и от воспоминаний. Кружка Нестора (7) спасла сейчас и мою жизнь.
Архелай опять замолчал, поглаживая медальон. Воспоминания приносили радость.
— Столько времени минуло с тех пор, а мне кажется, это было вчера. Долгие дни сменили друг друга перед тем, как я впервые вышел из палатки после ранения. Я похудел и выглядел жалко. Сломанные ребра заживали не быстро. Боль в голове крала ночной сон, и я мог лишь немного вздремнуть днем.
Так, сидя возле палатки, я не заметил, как задремал. Вдруг мне показалось, что тень, упавшая на лицо, заслонила солнце. Ворон… Я встрепенулся и открыл глаза. Передо мной стоял Гефестион. Я знал, что он тоже был серьезно ранен. Персидский дротик перебил руку. Рана оказалась настолько серьезной, что Александр даже опасался за его жизнь. Царь оставался на месте некоторое время, чтобы не беспокоить его дорожной тряской.
Увидев Гефестиона, бледного, почти прозрачного, я хотел встать, но он жестом остановил меня.
— Я рад, что тебе уже лучше, Архелай, сын Менида, — сказал он и улыбнулся, а я опять потерял дар речи.
Я видел, как ему на плечо опустилась ладонь, и он прижался к ней щекой. Александр стоял у него за спиной.
— Вот теперь и ты стал воином, — сказал царь и тоже улыбнулся.
— Это так, — согласился Гефестион.
Я смотрел на них, завоевавших мир и победивших время, и мне было так приятно, что и моя жизнь была каплей в их бессмертии.
— Кому теперь достанется этот мир? — задумчиво произнес немолодой воин, остававшийся недвижимым во время рассказа. — Уйди мы тогда с Кратером, глядишь, уже бы до Македонии дотопали.
— Так и в Македонии нынче мира не найдешь. Наследника-то нет. Чья теперь там власть?
— Да, что нам власть? Наше дело маленькое. Нам думать не положено. Чего прикажут, то и исполнять будем. А в Македонии, думаю, все яснее, чем здесь. Старик Антипатр вряд ли в лишние войны ввяжется. Ему уж, поди, лет семьдесят?
— Да, вроде бы.
— И что, все, что завоевал Александр, зря было? — спросил юноша.
— Зря или нет, время покажет.
(1) Педзетайры, гипасписты — по-разному вооруженные пехотинцы.
(2) Лох — пехотное тяжеловооруженное подразделение из 16 человек в глубину. Командовал лохом лохаг.
(3) Боэдромион — осенний месяц с середины сентября до середины октября по современному стилю.
(4) Агема — элитное конное подразделение, состоящее из приближенных к царю «товарищей».
(5) Продрома — очень мобильное легковооруженное конное подразделение.
(6) Сарисса — копье тяжеловооруженного пехотинца длиной около 7,5 метров и весом около 14 кг.
(7) Кружка Нестора описана в «Илиаде» Гомера, питательная смесь, состоявшая из вина, муки, сыра и меда. Считалось, что, приняв перед битвой такую еду, воин сможет долго и продуктивно сражаться.
