Птолемей.
21 ноября 2015 г., 00:25
Наконец-то, Птолемею посчастливилось остаться одному. Тронный зал опустел, но казалось, колонны впитали гул голосов и запах пота и теперь, остывая, сочатся ими. Птолемей поднялся, растирая затекшую спину. Он вдруг почувствовал внезапно накатившуюся усталость, и ему захотелось просто прилечь. Проходя мимо трона, царский телохранитель остановился и усмехнулся. Незаметно, где-то в глубине самого себя. Только что последний, самый ничтожный обладатель (1) его, поднимаясь, заявил, что устал, голоден и к тому же хочет спать.
«Тяжелые времена, — подумал Лагид, глядя на опустевший трон, — и у тебя тоже. Кир, Артаксеркс, Александр и теперь это жалкое ничтожное подобие. Да-а-а, переменчива фортуна. Скорей бы уже закончить все эти дела, и к Таис в Египет. Подальше отсюда. Эх, Александр, Александр, видел бы ты, что ждет твою империю. Неплохо было бы съездить в Македонию, взглянуть на отцовское имение. Кто знает, может и не придется больше».
Так, разглядывая подлокотники царского трона, закругляющиеся оскаленными львиными мордами, что держат в зубах золотые массивные кольца, Птолемей невольно вспомнил, как пальцы Александра, обрамленные тяжелыми перстнями нервно настукивают по ним. Он сидит раскрасневшийся, хмельной, смеется, то запрокидывая голову, отчего диадема съезжает на затылок, то закрывает лицо, заходясь хохотом, то снова хватается за львиные морды. Вавилон. Неизведанная сокровищница Персии кипит, ликует, задорным весельем переливаясь сквозь открытые ставни. Чествует победителя. Проститутка, позабывшая, что жив еще прежний хозяин. Но этот лучше. Молодой, дерзкий, живой, переполненный желаниями, что распластал ее под собой и окунулся в вожделенное обладание. Александр. Дворец, привыкший к чинным церемониям, гудит, дрожит, трясется, переполненный свежим ветром. Резные колонны тронного зала отражают звук, преломляют, усиливая, и он ширится, распирая стены.
— Эх! — горланит Клит. — Стоило попыхтеть! Красотища! Не будь тебя, Александр, я бы помер, так ничего и не увидев.
Кратер сдержанно улыбается в ладонь, искоса поглядывая на Пармениона, застывшего с поднятой головой и открытым ртом.
— Аполлон- небожитель! — удивляется Филота, разглядывая узорчатую глазурную скань, обрамляющую крупные граненые камни на стенах. — Думаю, ты беднее во стократ, золотой бог!
— У тебя не хватит пальцев и жизни, чтобы все это сожрать! Даже лизнуть не успеешь, — хлопает его по плечу Леоннат.
Филота смущается, пряча руки за спиной под плащом.
— Александр! — не унимается Леоннат. — Позволь своему несчастному фалангарху отковырнуть пару камней, пока он еще не до конца осознал, насколько беден!
— Выбирай, мой друг! — смеется Александр. — Ты завоевал все это! Ковыряй! Не стесняйся!
— Только смотри, — кричит Гефестион, присаживаясь на подлокотник трона, — про нас не забудь! Мы ведь не богаче!
— Бедняга Аристотель, — набивши рот финиками, заключает Неарх. — Весь язык стесал, убеждая всех, что персы — варвары.
— Он бы его вообще откусил, будь он здесь, — соглашается Леоннат.
— Жаль Дария, — к Пармениону вернулся дар речи. — Он-то знал, за что бился. Мы - нет.
— В такой красоте расслабляешься, — Кратер перегибается через окно, щурится от солнца, — и становишься ленивым. Как войны-то воевать с набитым брюхом?!
— Кстати, — оживился Неарх, —, а как тут дело с обедом обстоит? Ну, не финиками же они все питаются.
— У меня уж тоже в брюхе булькает. Александр, — Леоннат хлопает себя по животу, - ну, не для того ж мы так упирались, чтобы теперь сдохнуть тут с голоду!
— Пусть тащат сюда распорядителя дворца! — кричит Гефестион, даже не озаботясь, слышит ли его кто-нибудь.
Друзья продолжают веселиться, даже не замечая, как в дверях появляется невысокий плотный человек в светлых одеждах. Он склоняется к самому полу, сложив на груди руки, и замирает.
— Распорядитель дворца ждет твоих указаний, великий царь, — докладывает хранитель двери и тоже каменеет, раболепно склонившись.
Александр откидывается на спинку трона, уставившись на вошедших.
— Эка их скрючило как! — выкрикивает Леоннат.
— Чего это они?! — не переставая жевать и брызгать слюной, мямлит Неарх.
— Ноги нюхают, что б не воняли, — тут же отвечает Леоннат.
— Ты кто? — спрашивает Александр, когда один из вошедших выпрямляется.
— Хранитель этой двери, великий царь, — отвечает человек и вновь кланяется.
— Ого! — не выдерживает Филота, заинтересованно подходя ближе. — А этот?
— Главный распорядитель дворца, о, великий царь.
— Пусть подойдет.
Когда распорядитель разгибается во второй раз, Александр принимается его рассматривать. Раскрасневшееся лицо в россыпи капель проступившего пота, выбритая лоснящаяся голова, подведенные испуганные глаза, мертвенно бледные губы.
— Назови свое имя, — просит Александр, упершись ладонью в один подлокотник и локтем в другой.
— Мадат, великий царь.
— Скажи ему, — говорит Александр толмачу, — мои люди голодны и устали.
— Желает ли царь царей вкушать пищу один или распорядиться накрыть ему стол в пиршественной зале?
Услышав слова переводчика, Гефестион перегибается к Александру и хохочет, вцепившись ему в колено.
— Слушай, царственный царь! Я, конечно, все понимаю, но думай быстрее, где и что ты будешь вкушать. Хотя, что касается меня, не вижу ничего скучнее, чем есть одному.
— Кто бы сомневался! — смеется царь. — Не припомню что-то, был ли хоть раз, чтобы ты не выхватил из моей тарелки хотя бы один кусок! Это продолжается еще с Миезы. Я не доедаю уже столько лет!
— Все верно, — парирует Гефестион, — голод толкает человека вперед. А уж царя тем более!
Мадат смотрит исподлобья, чуть склонив голову. Перс уже понял, раз толмач не переводит, это не должно касаться его ушей. Наконец, Гефестион машет рукой.
— Скажи ему, пусть возвращается к своим обязанностям. Царь будет праздновать со всеми.
— Желает ли царь царей, чтобы его омыли и убрали к трапезе? — переводит толмач.
— О-о-о! — не выдерживает Гефестион. — Еще пара вопросов и, клянусь богами, я убью его! Александр, вызови Харета, иначе я сдохну от этих церемоний!
— Чем меньше ртов, тем больше нам достанется, — поддевает его Леоннат.
— Угу, — кивает Неарх.
— Ну, нет! Я передумал, лишь бы не доставить вам такого удовольствия!
— Детеныши, — не глядя на Клита, замечает Парменион.
— Израстутся, — улыбается тот.
— Дожить бы.
— Доживешь. Как без тебя?
Перед тем, как дойти до пиршественной залы, македонцы рассыпались по дворцу. Выясняя, куда ведут коридоры, и что находится за каждой дверью, толпа добралась до высокой богатой резной двери, при которой в низком поклоне склонились два мальчика.
— Покои царя царей, — объяснил толмач.
С хохотом и гиканьем македонцы ввалились в сердце дворца. За дверью находилась комната, из которой куда-то вели еще несколько дверей. Комната для платья царя, комната для обуви царя, комната для того-то царя, комната для этого-то царя. Друзья сбились от перечислений. Наконец, очередная дверь распахнулась, и взгляду явилась сама спальня.
— Ого, — не выдержал Александр, разглядывая огромную, застеленную зеленым шелком, расшитым с великолепным изяществом, кровать.
— Вот это да-а-а! — не выдержал Филота.
— Да, сюда ж пол армии поместится!
— Ага! Вместе с обозом и лошадьми!
— Поле для сражений!
— Теперь понятно! — воскликнул Гефестион. — Наверное, Дарий здесь свое войско тренировал!
Птолемей услышал, как Филота шепнул ему на ухо:
— Бесполезно сегодня звать Гефестиона на завоевание Вавилона.
— Да, поле битвы обозначилось. Повоюет на шелковой траве с цветами.
— Им такие поля мять, не привыкать.
— Помню, Александр пришел ко мне, лет тринадцать ему было, Чувствую, спросить что-то хочет. Сам стоит, жмется, мнется, а я еще с утра все понял, как на Гефестиона взглянул. Тот, словно кошак, обожравшийся жирной рыбой. Весь сияет, лоснится.
— Ну, рыбка-то и впрямь не простая была.
— Так, говорит и так, сам красный, глазами пол дырявит. Я на него смотрю, вроде бы ничего не понимаю, а самому смешно. Ну, посадил я его и почище Аристотеля почти всю метафизику выложил, о причинах, источниках, следствиях, взаимосвязях, что из чего происходит и зависит.
— Представляю. Ты б ему еще анатомию преподал.
— Я про фиванский священный отряд, мол, эхеной здесь, пэрайбетаэ (2) там…
— Знаешь, Птолемей, за что я тебя люблю? Ты подо все такое основание подводишь, так что после твоих выкладок себя чуть ли не героем чувствуешь.
— А что я ему сказать должен был? Молодец, вырос?
— Приди он ко мне, я бы так и сделал.
— Не прошло времени, как явился с визитом Аристотель. Что, говорит, с царским отпрыском происходит? А я отвечаю, ничего, мол, не происходит. Он меня долго пытал, я и признался, что мальчик вырос. Он спрашивает: «Кто, да что»? А как узнал, что сын Аминты, чуть не поперхнулся.
— Бедняга, Аристотель. — Филота почесал подбородок. — Он же слюнями тек, как Гефестиона видел, а тут царский сын. Ну, куда попрешь?
— А после Олимпиада? Куда смотрел? Как допустил? Кто разрешил? Вот такая история.
— Александру советчики не нужны. Я заметил, в последнее время он собирает нас больше для порядка, чем для решений.
— В мать пошел.
— Или в отца? — усмехнулся Филота. — Кто он там у него? Филипп? Зевс? Амон? Не удивлюсь, если здешний Ахурамазда тоже свои права заявит.
— Какая разница? Филипп, тот со стратегами советовался. И с отцом твоим и с Антипатром. Тот умом брал, а этот дерзостью. Пока работает, как видишь.
Зала для приемов сочилась ароматами. Стол едва вмещал все богатство и разнообразие угощений. Харет распорядился подать все сразу и побольше. Он был настолько голоден, что едва сдерживался, чтобы не накинуться на еду немедленно. Еще утром, скудно позавтракав, войско подошло к Вавилону в боевых порядках и при полном вооружении. После поражения при Гавгамеллах и бегства Дария, правитель Вавилона Мазей укрылся в городе, приказав наглухо закрыть входы, и Александр был готов осаждать сердце Персии. Неожиданно, когда построения были развернуты, главные ворота распахнулись, и навстречу армии вышло многолюдное посольство. За Мазеем шагах в десяти следовали вельможи, жрецы, знатные горожане в дорогих цветастых одеждах с войлочными тиарами на головах. Дары из многочисленных золотых изделий пылали на солнце. Мазей поклонился, приветствовал Александра, после чего вместе с дарами сдал македонцу город. Вскоре царь взошел в золотую колесницу Дария, покрыв дорожную пыль на плечах алым плащом. Великолепные голубые ворота Иштар, окаймленные белыми и золотыми быками и лошадьми, были открыты. Широкие проспекты плескались разноцветием ликующей толпы, улицы усыпали мириады лепестков. Горожане волновались. Увидеть чужеземца, грубо поправшего вековые устои персидского-мидийского правления, было страшно, но любопытство брало верх, и они ждали его.
Оказавшись в зале для приемов, македонцы в очередной раз изумились. Стол сверкал, заливаясь блеском начищенной золотой посуды. Туши птиц и животных, целиком зажаренные на вертелах, потрясали разнообразием. Ячменные лепешки высились пирамидами. Сыры вареные, сыры жареные, сыры в обсыпках, орехи во фруктах, фрукты в орехах, орехи без фруктов, фрукты без орехов, соусы густые, соусы жидкие, овощи такие, овощи другие, запахи острые, запахи пряные, сладкие, кислые…
— Матерь богов, Гера! — протяжно выдохнул Неарх. — Ты это видела?! За всю свою жизнь я, наверное, съел меньше!
— Не льсти себе, Неарх, — поддел его Пердикка. — Если я вижу, что ты ничего не жуешь, я тут же заключаю, что ты болен.
— Только сейчас я понял, что голодал всю жизнь!
— Вперед, мой друг, — засмеялся Александр. — Ты заслужил, чтобы, наконец, наестся до отвала.
Царь хотел сесть на ближайшее кресло, но Харет остановил его:
— Александр, пока я тут терся, у меня голова вспухла. Я ничего не понял, кроме одного. Твое место там.
Взглянув, куда указывал распорядитель, Александр расхохотался.
— Ты, в самом деле, хочешь усадить меня на этот постамент? Я для этого, что ли завоевываю Персию? Скажи, что еще я должен делать?
— Если не хочешь, чтобы она окончательно завоевала тебя, завоюй ее сам! — выкрикнул Клит.
Александр проворно уселся на ближайшее кресло.
— Персия знай, — воскликнул Александр. — Отныне здесь мой закон!
Воспоминания показались Птолемею настолько далекими, что почти выглядели легендой. Глядя на пустующий трон с оскаленными львами и следуя воспоминаниям, Птолемей перенесся в Сузы.
Обойдя шикарный дворец летней резиденцией персидских царей, Александр водрузился на трон. Заметив, что стопы царя едва касаются пола, Гефестион щелкнул пальцами, подзывая юного пажа. Указав на инкрустированный столик, что стоял неподалеку, Гефестион приказал подать его под ноги Александру.
Явившийся по приказу управляющий летней резиденции пал ниц, раболепно приветствуя монарха. Поднимаясь, старик внезапно разрыдался, вновь повалился на колени, беспрерывно всхлипывая и лепеча что-то. Какое-то время Александр молча недоумевал, глядя, как старый евнух то возносит руки к небу, то безутешно сковывает ими голову.
— Спросите его, чего он так убивается, — сказал Александр, глядя с высоты царского трона на распластанного слугу. — Что он там бормочет?
— Он говорит, что великий царь Персии имел обыкновение вкушать с этого столика еду, а теперь ты попираешь его ногами.
— Кого царя или стол?
-Думаю, Александр, и того, и другого, — широко улыбнулся Гефестион.
— Скажи ему, что если он считает этот стол недостойным моих ног, пусть принесет что-нибудь получше.
Разразился хохот. Недоумевающий слуга попеременно смотрел то на одного, то на другого, продолжая причитать и заливаться слезами. Когда, наконец, толмач объяснил, в чем дело, перс повалился плашмя и начал делать странные движения руками, словно отмахиваясь от чего-то страшного.
— Гефестион, распорядись выдать бедняге денег столько, чтобы он, наконец, согласился, что этот проклятый стол очень удобен именно для моих ног.
— Боюсь, это должна быть приличная сумма.
— Скажи ему, что Дарий благодарил бы его за такую преданность, а Александр дарует ему величайший из подарков — жизнь.
— Это поистине царский подарок, мой повелитель.
«Как должно быть невыносимо для варваров, — подумал Птолемей, — видеть дерзкую раскованность чужеземного завоевателя. Напрочь лишенный чванных привычек, Александр, казалось, грубо растаптывал вековые устои. Его дерзость, самая высокомерная в одном проявлении и исчезающая в других, наводила ужас на покоренные народы. Лучшее тому доказательство — Персеполь. Уничтожив его в порыве пьяного угара, Александр после жалел о своей несдержанности…»
Птолемей подумал о дворце Персеполя. Прошло уже столько лет, а ему все еще было стыдно и за себя, и за Таис, и за Александра.
Казалось, до богатейшего города Азии, Александр дойдет без труда, но каменные стражи закрыли перед ним проход. «Персидские ворота», ущелье с крутыми отвесами, занятые вооруженными людьми Ариобарзана, возникли пред царем грозным препятствием. Александр бросил на штурм серьезные силы, надеясь овладеть воротами в наглом натиске, но был отброшен и отступил, бросив не погребенные тела. Он запытал пленных до смерти, и все же узнал о расположении обороняющихся частей. Боги и здесь послали ему неожиданную помощь — старика полукровку. Перс по матери и грек по отцу, пленник воскликнул:
— Как могу я выбрать правого из вас?! Как могу узреть, к кому примкнуть?! Две крови текут во мне! Как могу я отделить одну от другой?! Как мне выбрать отца или мать?!
Александр прервал его:
— Выбери третье. Жизнь, ибо без нее нет ответа на твои вопросы. Проведешь моих людей в обход тылам Ариобарзана, будешь награжден. Коли нет, будешь молить меня о смерти, но я не дам ее скоро.
— Может, ты один и сможешь пройти теми скалами. Слышал я, бог вседержитель признал тебя сыном, но люди твои — смертные. Как будешь спрашивать с меня, коли не доведу всех?
И тут Александр ответил:
— «Возьми меня в поручители, и никто из следующих за мной не откажется идти, куда бы ты не повел» (3).
Оставив Кратера грохотать в лагере, создавая видимость отдыха, царь в третью стражу покинул стоянку. Ночь выдалась ветреная, снежная и холодная. Вереница людей и лошадей растянулась в бесконечную, местами разорванную ленту. Наконец, к середине следующего дня и пути Александр оставил часть людей под командование Полиперхонта и Филоты, а сам во главе агемы продолжил движение.
Птолемей вспоминал, какой хаос и неразбериха поднялись в персидском лагере, когда македонцы появились далеко в их тылу. Ариобарзан смял позиции, беспорядочно отбиваясь, лишая себя возможности хоть как-то упорядочить командование. Раздробленные группы сражались, кто, как мог, пока остатки их не просочились сквозь натиск нападающих. Спасаясь бегством, группы перепуганных людей бросились к городским воротам, но те оставались закрытыми. Александр прижал их к стенам, добивая с такой яростью, словно хотел унять свою скорбь по погибшим.
Отирая с глаз кровь, едва удерживая слабеющее тело, Ариобарзан воскликнул, глядя в глаза Александру:
— Как не удержит песок воду, никто не уймет тебя, македонец! Остановить тебя — все равно, что обуздать ветер!
— Ты умираешь зря, — сверху вниз ответил царь, — ибо не знаешь, что песок задолго впитал твою кровь. Смотри же!
Александр поднес к глазам умирающего пергамент. Буквы расплывались, но он все же разглядел слова: «поспеши, коли хочешь получить казну неразграбленной».
— Александр, ты должен прекратить это! — воскликнул Филота. — Мы хуже варваров!
— Знаю, — с досадой в голосе ответил царь.
— Почему же ты медлишь?! Они же сдали тебе город!
— Это не просто город, это Персеполь! Ты не хуже меня знаешь, что это значит. Я должен был отдать его им, иначе, как объяснить цель похода? Месть за поругание греческих городов! Или ты забыл?! Разве в начале похода не я говорил, что вырву сердце у Персии и просил поддержать меня? Как ты хочешь, чтобы я сообщил войску, что передумал?
— Но где же пощада для сдавшихся на твою милость?
— Пощадить их — потерять войско! Ты считаешь, есть выбор?
— Должно быть.
— Какой? После Арбел я не дал им Вавилон, не дал Сузы. Впереди Экбатаны, но кто знает, что ждет нас там. А калеки, что вышли толпой, стеная о своем несчастье (4)? Могу ли я забыть об этом? Что я услышу от войска, пощади я палачей?
— Наверное, ты прав, царь, — досадно произнес Филота, отворачивая коня и устремляясь прочь.
Созвав военный совет во дворце, Александр воссел на трон. Было холодно. В нетопленных залах царило зыбкое запустение. Одиночество жалось по углам, гулко отдаваясь в пустых залах. Когда военачальники собрались, царь выждал паузу и произнес:
— Сегодня я выслушал упрек от своего друга и приближенного. Он использовал в отношении меня, да, и вас тоже слово «варвар». Я думал над его словами и теперь скажу следующее: надо помнить о цели похода, с которой мы выдвинулись из Македонии — наказать Персию за унижение и поругание наших городов. Война еще не закончена, потому, что никто не видел Дария мертвым. Сколь долго она продлится, ведомо лишь небожителям. Сколь долго мы будем гонять персидскую лисицу, и в какие норы она затащит нас, неизвестно. Все важные и крупные города мы завоевали. Мы богаты, как не могли даже представить. Мы достигли Персеполя, но Дарий бежал, и мы будем двигаться дальше, пока в Персии не останется один царь. «Нет более ненавистного для греков города, чем столица древних царей Персии: отсюда выходили бесчисленные полчища, отсюда начинали преступные войны против Европы сначала Дарий, а потом Ксеркс. Долг памяти предков следовало воздать разрушением этого города». Я «уже завоевал и принял на сдачу множество городов с обильными царскими богатствами, но сокровища этого города намного превзошли все остальные. Сюда варвары свезли богатства со всей Персии». (5) Через три дня я выступаю в поход, покорю окрестные племена и вернусь обратно. Охрану крепости поручаю Никархиду и даю ему три тысячи македонцев. Кратеру и Пармениону надлежит принять под командование большую часть войска, что я оставлю здесь, и обоз. Себе же беру тысячу всадников и отряд легковооруженных. Птолемей, Гефестион и Филота возглавят летучие отряды.
— «Какой радости лишились эллины, » — вдруг воскликнул старый каринфянин Дамарат, служивший еще Филиппу, — «умершие раньше, чем увидели Александра, воссевшего на трон Дария!» (6)
— Решил погонять нас, что б старые кости не застаивались, — шепнул Птолемей, едва наклонившись к Филоте.
— Хорошо хоть моего старика оставил, что-то он в последнее время неважно выглядит.
— Поохотимся. Может, к нашему возвращению хоть дворец протопят.
— Дарий бежит без оглядки, только пятки сверкают.
— Можно подумать, у нас не сверкают! Смотри-ка, старик Дамарат совсем расчувствовался. Скажи мне, друг Филота, ты тоже готов рыдать из-за гордости за Александра?
— А то я не видел, как он раньше в креслах сидел. А они все выше и шире становятся.
— Александр все успешнее заполняет собой пространство. Его тщеславие бродит, как вино на солнце.
Разорив поля Персиды, уничтожив селения и разметав по окрестностям кореных жителей, на тридцатый день царь, наконец, вернулся в Персеполь. Находясь в приподнятом настроении, Александр принялся тотчас одаривать всех по заслугам. К вечеру он роздал почти все, что захватил в городе и, облегченный и довольный, возлег на ложе для пиршеств. Надо сказать, что, проявляя крайнюю сдержанность во всем, в последнее время он отличался необузданностью в питье. Бесконечные веселья, тянущиеся со времен Вавилона, теперь почти всегда переходили в сумасшедшие оргии. Александр напивался, теряя остатки человеческого облика, становился агрессивным, обвиняя всех и во всем, мог даже лезть в драку, после чего перепачканный рвотой впадал в беспамятство, не в состоянии очнуться до середины следующего дня. Придя в себя, он вновь требовал вина и лежал в бессилии до вечера.
Клонясь хмельной головой на грудь Гефестиона, Александр воскликнул:
— Друзья мои! Теперь вы все — цари этого мира! В Македонии я думал, что мы живем в роскоши, но теперь понимаю, насколько были бедны! Стоило претерпеть все, чтобы понять это!
— Что б нам так жить до старости! — подхватил Леоннат. — Я бы прожил триста лет!
— Если так, как сейчас, Леоннат, то, боюсь, тебя надолго не хватит!
— Ты просто завидуешь, критянин! Три кубка выпил, на трех девках поскакал! Смотри, и сарриса не гнется, и конь меня еще не сбросил! — весело и запинаясь ответил Леоннат.
— Да, просто кляча объезженная и смирная! Глянь на Птолемея, какую ретивую кобылу стреножить пытается!
— Да не кобыла ретивая, у Птолемея денег не достает, вот она и артачится!
— За те деньги, что он заплатил за время нашего сказочного путешествия, она могла бы уже и скидку ему сделать, а то и вообще бесплатно покатать! Эй, Птолемей, может быть, тебе помочь?!
— Не тебе меня учить, Леоннат, — огрызнулся Птолемей, — как кобылиц объезжать!
— Я ж не говорю о конях, я ведь о кобыле!
— Не лезь к нему, Леоннат! — воскликнул Неарх. — Мы с тобой еще у няньках на руках ссались, когда он уже по девкам шастал.
— Красивая кобылка, — весело произнес Гефестион, подталкивая голову Александра плечом. — Сдается мне, наш друг не на шутку влюблен. Уж который день только на ней и катается.
— Пустое это, — отмахнулся царь. — Гетеры продажны, как персы.
— Эй, Таис! — крикнул Гефестион. — Если я заплачу вдвое больше, чем Птолемей, ты полюбишь меня?!
Таис, горячая гречанка, окутанная покрывалом растрепавшихся густых локонов, хихикнула, повела плечом, игриво встряхнув грудками с подкрашенными сосками.
— Друг моего царя так недорого оценил мою молодость? — кокетливо спросило Таис.
— Я обычно не имею дело с проститутками, поэтому и не знаю, сколько они стоят, — ответил Гефестион.
Птолемей взглянул на сына Аминты налившимися красными глазами.
— Ты думаешь, что можешь купить все?!
— Помилуй, Птолемей, я просто интересуюсь, не более того.
— А сколько ты хочешь за свои услуги? — заинтересованно вступил в разговор Александр. –Слышал я, ты дорого берешь.
— Много, мой царь!
— Смотри-ка, критянин, — подтолкнул Неарха Леоннат, — торг становится интересным!
— Буцефала покупают, не иначе, — заржал Неарх, разом опрокидывая килик.
Тут не выдержал Филота.
— Утонченное мастерство стоит дорого!
— Филота! — взвился Гефестион. — А ты откуда знаешь?! Или ты…
— По случаю пришлось! — перебил фалангарх.
— Ну, раз Филота утверждает, значит, так оно и есть! — Александр подался грудью вперед. — Он известный ценитель изящного.
— Так, — Гефестион повернулся к Таис, — я правильно понял, что за назначенную цену ты, не задумываясь, пошлешь Птолемея к Аиду и ляжешь под любого?
— Я выбираю мужчин сама! — горделиво ответила гречанка. — Птолемей — мой давний и лучший любовник!
— Постойте! — Леоннат одним прыжком оказался в центре спора. — Мне кажется, мы ночью ловим голыми руками лисицу в лесу! Давайте разберемся, о какой цене идет речь.
— Правильно! — поддержал его Неарх, и все уставились на Александра.
— Ты сказала, — начал царь, — что хочешь много. Так что же ты хочешь?
— Персеполь! — ответила Таис, вздернув голову и сжав губы.
Молчание опрокинулось, словно камень, слетевший с горы. Каждый старался понять, не ослышался ли он.
— Мой царь, — голос женщины стал мягче. — Я — гречанка. Гордость за твои победы переполняет мне сердце, но горечь крепко впиталась в кровь. Горечь, что не так давно мою землю и мой народ попирали и унижали персы! Отсюда отправлялись корабли и несчетные войска! Ничто так ненавистно мне, как память об этом, и ничто так ненавистно мне, как этот город! Ты славишься великодушием и щедростью, но еще более будешь славен, коли сотрешь в наших душах горькую память о прошлом, уничтожив этот сгусток ненависти!
— Послушайте, — раздались выкрики, — что говорит эта женщина! Мы согласны с ней! Александр, уничтожь Персеполь, и Греция возликует! Слава Таис! Слава! Сожги его!
— Сжечь? — Александр косо улыбнулся. — А и, правда! Мы слышали, как содрогается Персия под нашими шеренгами! Видели, как бежит Дарий! Мы пировали в его дворцах! Посмотрим же, насколько прочны эти стены!
Александр соскочил с ложа, оступился, не удержавшись в пьяном угаре и припав на колено, но тут же взметнулся, требуя вина и огня. Шатаясь подобно легкой лодке на волнах и размахивая факелом, он отправился в тронный зал.
— Содрогайся, Персия, ибо я — твой царь! — крикнул Александр, швырнув факел на трон.
Старое дерево глухо отозвалось, занимаясь пламенем. Раж обуял толпу, и вскоре вспыхнули тяжелые пурпурные занавеси и мореные колонны. Пламя перекинулось на потолок, вылизывая резные балки. Они, словно плакали, роняя вниз огненно-кровавые слезы. Упав, те размножались, рождая новые смертоносные факелы. Толпа ревела, оглашая округу ужасающим гулом. Все живое, непричастное к адской вакханалии, словно замерло, парализованное торжествующим воем. Толпа вывалилась на улицу, продолжая орать и хохотать. Пламя рвалось из окон, уродуя тонкую резьбу ставен и покрывая копотью светлые стены. Таис попыталась докричаться до Птолемея, но он не слышал ее, охваченный всеобщим безумием. Она уже отвернулась, когда услышала за спиной оглушительный грохот и после еще более неистовые вопли толпы. Женщина обернулась. Тронного зала уже не было. Все превратилось в огромный расплывчатый костер, из которого еще возвышались огненные столбы колонн.
Александра передернуло. Он не заметил, что стоит босой на снегу.
— Вина! — орал Гефестион, отхлебывая из кубка большими глотками. Пурпур лился мимо рта, окрашивая снег алыми брызгами. — Вина!
Огонь отражался в его глазах, словно дикие вакханки кружились в неистовом танце.
Птолемей проснулся от головной боли. Несколько мгновений он беспорядочно вращал глазами, стараясь понять, где он и кто. Запах гари и перебродившего вина куполом висел над кроватью. Было тихо и холодно. Птолемей пытался встать, но что-то тяжелое не позволяло. Приподняв голову, он увидел обмякшее тело, лежащее поперек него. Отчего-то болели ноги, и саднило плечо. Ужасно хотелось пить. Еще хотелось окунуться в бассейн. Потом еще что-то, но он не мог точно понять, что именно. В голове проносились какие-то обрывки воспоминаний вчерашнего дня, но они имели весьма расплывчатые очертания. Их даже сложно назвать обрывками. Так, мелкие клочки, беспорядочно разметанные по всей голове. Таис спала, неудобно свесив голову и неестественно раскинув руки. Птолемей выбрался из-под нее, но она даже не проснулась, лишь что-то пролепетав во сне.
— Боги, — едва шевеля языком, произнес македонец, — кто-то переломал мне все кости, потом хотел сжечь, но, видно, отказался от этой затеи. Еще одно такое веселье, и Мойры (7) оборвут мою жизнь.
Птолемей потеребил Таис за плечо.
— Вставай. Если мне не изменяет память, а она мне, кажется, изменяет… Короче, сдается мне, ты — виновница вчерашней вакханалии.
— Отстань, — отмахнулась гречанка. — Я хочу спать.
— После всего, что ты натворила, ты еще можешь так безмятежно спать?
— Могу, хочу и буду! — огрызнулась Таис, переворачиваясь на другой бок.
— Исчерпывающий ответ, — обреченно заключил Лагид, слезая с кровати. — Эврилох!
Никто не явился на зов.
— Проклятый мальчишка! Вечно его где-то носит! Уберу с глаз долой!
Не успел Птолемей произнести последний звук, как дверь распахнулась, и в зал вбежал паж с тяжелой, наполненной углями жаровней.
— Ну, вот. Опять не удалось избавиться от тебя. Хитрая пройдоха, вечно вывернешься в последний момент.
— Я бы вывернулся раньше, Птолемей, но костровничий едва успел распалить угли.
— А чего такая тишина?
— Так никого. Только охрана, и те едва на месте удерживаются, словно по нужде их распирает. Все уже сбегали посмотреть на кострище. Знатно горело, до сих пор дым столбом стоит.
— Да-а-а. Видать Дионис над нами поглумился.
— А женщина-то теперь знаменита. Только о ней разговоры и идут.
Птолемей скрытно улыбнулся в усы.
— Царь уже встал?
— Он теперь хорошо, если к вечеру отойдет. К нему полночи консилиум лекарей ходил. Говорят, он в безумие впал. Рвался дворец тушить. Его к утру едва успокоили.
— Ладно, уговорил, — мягко произнес Птолемей.
— Оставишь меня?
— Ох, лисица! Клянусь собственной шкурой, вернемся домой, сдам тебя в ученики к ритору. Из тебя точно толк будет.
Занимался вечер. Птолемей различил вдалеке фигуру царя. Александр быстро шел своей знаменитой пружинящей походкой. Как бы там ни было, но он воспримет увиденное с достоинством. Пожалеет? Да. Но ведь никто из его подданных не увидит, что произойдет в его душе. Лишь однажды, спустя много времени, он случайно с сожалением скажет об этом. Потом. Не сейчас. А сейчас все видят его, закутанного в белый меховой плащ, царственного и спокойного. Головную боль, Персеполь он спрячет подальше, поглубже, в недосягаемых глубинах своего сердца. Быть царем трудно, но он может.
Морозная свежесть приправлена запахом гари. Снег на многие стадии вокруг лежит грязным покровом. Издалека Александр увидел одиноко торчащие каменные колонны. Вчера еще они величественно поддерживали свод тронного зала, а теперь высятся голые, словно не понимая, для чего остались стоять. Двое совершенно пьяных пехотинцев испражнялись у всех на глазах, радуясь, словно дети, когда струи мочи шипели, закипая на раскаленных углях. «Толпа. Чернь, — подумал Александр. — Они так и остались пастухами».
Видя своего монарха, люди с приветственными криками начали собираться вокруг него. Они выкрикивали его имя, рукоплескали. Чему? Александр подумал о себе. «Можешь все?!» — его мысли сгустками крови ударили в виски, отражаясь ответом: «Царь царей! Варвар!»
Александр отправился к другу. Страж проводил его в незнакомые покои и распахнул дверь. Гефестион лежал на кровати с полотенцем на лбу. Завидев царя, он метнулся, желая встать, но Александр жестом остановил его. Опустившись возле кровати и положив голову на колени другу, он замер, а после спросил почти шепотом:
— Скажи, Гефестион, кто я теперь? Варвар? Тиран?
— Ты — царь. Величайший из всех. Ты можешь все, никогда не позволяя лишь одного.
— Чего, Гефестион?
— Сомневаться.
(1) Имеется ввиду сводный брат Александра Арридей. После смерти Александра из политических соображений трон был отдан слабоумному Арридею.
(2) Священный фиванский отряд состоял из любовных пар, построенных определенным образом: справа — более младший пэрайбетаэ, слева — более старший эхеной, который в случае необходимости мог закрыть своим щитом возлюбленного.
(3) К. К. Руф «История Александра Македонского». Книга V, глава 4.
(4) По дороге к Сузам навстречу Александру вышло около 4 тысяч искалеченных греков, что долгое время находились в плену и подвергались истязаниям. Они отказались вернуться в Грецию, стесняясь своей судьбы. Александр одарил их землями, выделил скот, заплатил каждому по 3 тысячи динариев и прибавил к этому по 10 дорогих одежд.
(5) К. К. Руф «История Александра Македонского». Книга V, глава 6.
(6) Плутарх «Александр». Глава 37.
(7) Мо́йры в древнегреческой мифологии богини судьбы. Считалось, что именно Мойры отмеряют продолжительность жизни в зависимости от прегрешений и заслуг человека.
