Твои крылья

Неладное проступило не сразу, как не сразу выглядывают уродливые останки из-под талого снега. Дофламинго был слишком занят собой: кожа адски чесалась, оперение менялось на более яркое, призывное, так что пропустил момент, когда чешуя Крокодайла стала бледнеть. Он сперва не придал этому значения, полный тревожных и сладких предчувствий, только дёрнул Трафальгара ─ мол, объясни, что с ним такое творится. Почти не ест, рычит по любому поводу, и глаза какими-то мутными стали. Заболел, что ли? Трафальгар отмахивался, голова его была забита потоком замёрзших нагов, которые медленно просыпались после спячки и жаждали внимания лекаря. Дофламинго получил туманный ответ «всё идёт, как должно» и книжкой в лоб, после чего располосовал Трафальагру хвост и улетел, роняя в полёте старые перья. Рядом с Крокодайлом невозможно находиться, думал Дофламинго, но раз за разом лез к нему, задирал, целовал и провоцировал. Часто такие вспышки интереса заканчивались дракой, а не сексом: они гоняли друг друга по дому, ломали низкие столики и срывали со стен светильники. Сколько их разбилось ─ не сосчитать. Привычными стали ссоры, крики, агрессия, и вместе с тем Дофламинго каждое утро просыпался с каменным членом и желанием оказаться под Крокодайлом, прямо здесь и сейчас. Горячая ванна ещё больше запутывала мысли, он с гортанным всхлипом кончал, стоило обхватить крылом член и представить знакомые руки на бёдрах. За несколько дней Дофламинго полностью сменил оперение. Маховые большие перья стали угольно-чёрными, глянцевыми сверху, а внутри пёстрыми. Ближе к кости перья приобрели насыщенный розово-лиловый оттенок, а стоило попасть на них хоть капле света, то они начинали играть самыми разными цветами. Дофламинго откровенно красовался и ликовал, видя интерес в глазах самок и зависть ─ в глазах самцов. Наги не были и вполовину такими яркими, как он. Крокодайл, однако, отказывался замечать намёки и призывные жесты Дофламинго. Он прятался по тёмным углам дома, неохотно вылезал на улицу, а если делал это, то потом бесился с утроенной яростью. Дофламинго не понимал, что за чертовщина с ним творится, злился, обижался и сходил с ума от возбуждения, вызванного на этот раз точно проклятыми гормонами. Весна пришла, и вместе с ней ─ новое, прекрасное… Пугающее. Однажды Дофламинго услышал запах. Сладкий-сладкий, приторный и тягучий, как густой мёд. Он застревал в волосках, скапливался в пазухах носа и оседал на языке. Хотелось пить этот запах, купаться в нём и овладеть его источником полностью, без остатка. Крылья сами несли вперёд, лапы поджимались от возбуждения. В доме было темно, светильники были или разбиты, или потушены. Дофламинго поворачивал голову то в одну, то в другую сторону, пытаясь понять, где же затерялся чарующий аромат, как вдруг из темноты выполз Крокодайл. Бесшумно, как и всегда. ─ А, это ты, ─ почему-то сипло сказал Дофламинго, чувствуя, как во рту скапливается слюна, а тело дрожит от желания. Что-то неуловимо изменилось, что-то наполнило Крокодайла, он казался родным, знакомым, но при этом безумно манящим и опасным. От него веяло угрозой, каждое вкрадчивое, текучее движение обещало долгую, бесконечную пытку. Дофламинго вдруг понял, что запах исходил от Крокодайла. Что Крокодайл пах точь-в-точь как самка, и что Крокодайл ─ совсем не самка и сам возьмёт то, что считает своим. Мысль эта спазмом ухнула в низ живота и растеклась там тёплой волной. Один из светильников неожиданно мигнул, высветив контуры змеиного лощёного тела. Оно больше не выглядело больным и бледным, наоборот: чешуя сверкала и гнулась, а глаза у Крокодайла горели мягкими дрожащими огоньками. ─ Кроки, ты чего? Кроки? ─ надо бежать, кто знает, на что способен в таком состоянии Крокодайл, но Дофламинго, вопреки здравому смыслу, приближался маленькими шажками всё ближе и ближе. ─ Ну не молчи ты, а? Что… Ах, ублюдок! Крокодайл бросил тело вперёд молниеносно. Всего один удар сердца понадобился ему, чтобы спеленать Дофламинго ноги и крылья, повалить его на ковёр и навалиться сверху всей тяжестью. Дофламинго сопротивлялся отчаянно, ругался, кричал, кусался, но, в конце концов, обессилел, сдавшись под предательскими судорогами собственного тела. Крокодайл грубо трогал его, оттягивал соски, впивался пальцами в ягодицы и мял их, словно месяц жил без секса и теперь у него снесло крышу. Самое страшное, что Дофламинго ничего не имел против, гнев улёгся на дно души, уступив место инстинктам. Он потерялся в ощущениях: Крокодайл прикасался к нему совсем не так, как раньше. Грубо, жёстко, с каким-то исступлением кусал шею и плечи, оставляя кровоточащие следы от зубов. Штаны свалились к щиколоткам, Крокодайл нетерпеливо потёрся меж ягодиц налитым членом и глухо застонал, подминая под себя Дофламинго, а затем сжал кольца до удушающих хрипов и пульсирующего в голове «ещё, ещё, ещё!». «Всё идёт так, как должно». Что, дьявол подери, Трафальгар имел в виду именно это?! И всё-таки да, именно это: жадные поцелуи-укусы, синяки на бёдрах и влажный, непристойный звук соединённых тел. Дофламинго задыхался, метался под Крокодайлом, пытался хоть как-то облегчить себе участь ─ они не занимались сексом уже две недели. Но толстый член с вытянутой головкой без жалости проникал в жаркое нутро, раздвигал ткани и давил, выталкивал из сознания все здравые мысли. Крокодайл тяжело дышал в ухо, покусывал хрящ и двигал рукой по члену Дофламинго в такт толчкам ─ лихорадочным, рваным. Почувствовав внутри горячее семя, Дофламинго всхлипнул и сжался, содрогаясь, а сверху ему в затылок что-то шептали бессвязно, глухо, почти что жалобно. Он не слышал, но внутри разгорался пожар, незнакомый ─ новый, пугающий ─ чего-то, что уже готово родиться и ждёт своего часа. Крокодайл не отпускал его ещё долго, выжал все соки, наполнил собой, своим семенем, кровью из прокушенной губы, слюной при вязких, равнодушных поцелуях. Наг обвил его плотно, не давал ни минуты передышки, вбивал в ковёр, удерживал за бёдра и натягивал до самых яиц, едва ли заботясь о чувствах партнёра. Это было похоже на изнуряющий сон, после которого ты просыпаешься мокрый от пота, со стояком и криком на пересохших губах. Это было дико, безумно, так… по-животному, и в то же время правильно. Дофламинго каким-то чудом не отключился и лежал в темноте, слушая тихое дыхание Крокодайла. Он заснул, не вытащив обмякшего члена из ануса, и Дофламинго медленно, почти ползком выскальзывал из-под него, как можно больше расслабляя мышцы. Внутри всё пылало и дёргалось, но семя не стекало по бёдрам, а внутренности не спешили вываливаться наружу. Дофламинго кое-как доковылял до ванной и осмотрел себя в огромное, на всю стену, зеркало. ─ Что ж, ─ сказал ─ и не узнал собственного голоса. ─ Могло быть и хуже, верно? Укусы и кровоподтёки, синяки и ссадины, полученные во время недолгой и жаркой борьбы, разукрасили тело не хуже яркого оперения. Смешок вышел горьким. Какая муха укусила Крокодайла, он уже почти понимал ─ сердцем, не разумом. И примерно представлял, отчего не вспорол нагу брюхо, а покорно отдался, дрожа и всхлипывая. «Всё идёт так, как должно», да? Горячая вода смыла кровь, пот и слёзы, оставив глухое удовлетворение и боль в заднице, с которой вполне можно было смириться.