Твои крылья

После каждой линьки Крокодайл чувствовал себя таким грязным, будто искупался в чане с дерьмом. Старая кожа осталась лежать в одной из дальних комнат постыдным напоминанием собственной слабости. Раньше никто не видел его в таком унизительном состоянии: беспомощного, слепого из-за отслаивавшихся брилей на глазах, реагирующего вспышкой злобы на любой звук. И уж тем более не было свидетелей животной похоти, что сводила с ума и выкручивала разум, точно мокрое бельё. Дофламинго ворвался в его жизнь, перевернул её, сделал насыщенной, полной эмоций и чувств. Рядом с ним Крокодайл мог засыпать без нервной дрожи и не бояться подлого удара в спину. Поэтому он гнал крылатого прочь, не без оснований опасаясь, что сорвётся, накинется, как зверь, и возьмёт такое желанное тело. Ведь что может быть проще? Характер во время линьки у него и так не сахар, пусть себе летит, веселится у драконов или гуляет днями напролёт. Останется потерпеть совсем немного, спуская себе в ладонь и мечтая поскорее избавиться от наваждения. Крокодайл ненавидел линьку и терпеть не мог период размножения, когда мозги думали только о том, куда бы вставить член. Сны снились… Соответствующие. И хорошо, что Дофламинго почти до самого конца убирался вон, не провоцировал, не искушал. Хотя эти его нелепые знаки внимания, полёты и резкие падения, демонстрация нового оперения и объятия ни капли не помогали сохранить самообладание. Наоборот ─ Крокодайл уже знал, что не выдержит в один прекрасный момент. Хотелось тепла под пальцами, стонов и тесного, узкого жара, что сведёт с ума первым же толчком. У Дофламинго потрясающее тело, Крокодайл сам себе признался, что врал ─ ноги его нравились ничуть не меньше, чем крылья, и перья, и весь Дофламинго тоже нравился. У него был только один недостаток ─ его слишком много. Он просто слишком. Обнаружив утром себя на полу голого, с засохшими каплями семени на животе и перьями ─ лиловыми, мягкими ─ вокруг, Крокодайл глухо застонал и стукнул кулаком по ковру. Дофламинго нигде не было, его запах задержался в ванной, но уже успел рассеяться, смешавшись с другими ароматами. Вряд ли он вернётся домой после случившегося. Вернётся ли вообще? Крокодайл с трудом заставил тело двигаться. Час лежал в ванной, оперевшись локтями на холодную плитку, и восстанавливал в голове по кусочкам всё, что делал вчера. Выходило, что сделать он успел много и в основном плохого. Виной тому гормоны и ощущение, что ни с кем, кроме Дофламинго, Крокодайл уже быть не сможет, не говоря уже про секс. Овладел им, молодец, и что дальше? Пойдёшь искать, извиняться, мириться? Голос совести противно зудел, как комар. «А за что извиняться? Если он был против, то сумел бы вырваться, оттолкнуть, сбежать…» Дофламинго и «сбежать» ─ понятия несовместимые. Он скорее язык собственный откусит, чем проявит трусость. Гордая птица. «Да, он тоже хотел близости. Но это не значит, что я имел право так грубо с ним обращаться. Это неправильно». Почему? «Потому что я…» Любишь его? Не хочешь причинять боль? Защищать хочешь и чтобы никому никогда больше не достался? «Хочу». Тогда вытаскивай свою тушу из воды, хвост в руки и ползи искать свою зазнобу, ─ решительно выплюнула приказание совесть, не озаботившись мнением остальных чувств. Крокодайл, подумав, полностью с ней согласился и выбрался из бассейна. На улице было ещё прохладно, но обострившиеся ощущения твердили неизменно и упрямо. Весна пришла. И с ней ─ что-то…