Твои крылья

Дофламинго вил гнездо и тихо матерился. Сначала он ругался громко, распугивая будущих соседей ─ мирных тетеревов и дроздов, но быстро охрип и кинул это гиблое дело. В молчании процесс пошёл быстрей и проще, не надо было отвлекаться, чтобы спуститься к реке и смочить пересохшее горло. Место для гнезда он выбирал интуитивно, там, где повыше и подальше от человеческих селений. Так совпало, что дерево, под которым когда-то, по ощущениям, очень давно, Дофламинго вместе с братьями грелись у костра, идеально подошло по всем параметрам. Высокое, крепкое, ветки толстые, а разветвление их создало углубление, где вполне можно было спрятаться от любопытных глаз. У основания ветки Дофламинго начал складывать найденные неподалёку прутья и траву. Потом плюнул на всё, вернулся домой (прошло всего несколько часов от силы, Крокодайл ещё спал), схватил несколько одеял и подушек и был таков. Ходить по земле было больно: лапа ныла и опухла, но жаловаться Дофламинго не привык. Не пинать же Крокодайла по рёбрам, мстя таким образом ─ жалко, наивно ─ за тяжесть в груди, жжение в заднице и следы от укусов, что вспыхивали остро и коротко, стоило к ним легонько прикоснуться? Не пинать. Только посмотреть с горечью и улететь, пряча глаза, потому что не нужно этому чешуйчатому идиоту знать, что обижаться Донкихот Дофламинго не то что не привык ─ не умел. Чтобы по-настоящему. Его больше обожжённой гордости и искусанной шеи заботило проклятое гнездо. Как строить? Из чего? Зачем? Подушки он разодрал, одеяла затоптал, морщась от боли, затем принялся с помощью телекинеза скручивать гибкие ветки. Гнездо, знал Дофламинго, должно быть круглым. И глубоким. И ещё там должны быть яйца. На этой мысли он бледнел и едва ли не с суеверным ужасом косился на свой живот. Вдруг там уже начали появляться эти… как их? Желтки? Скорлупа? Или самки как-то иначе делают птенцов? Бабушка Цуру рассказывала когда-то давно, что ничего страшного не случится, если у двоих самцов появятся птенцы. Для эль-ни, у которых смертность высокая, а самки высиживают в лучшем случае одно яйцо, такое «перекидывание обязанностей» вполне нормально. Теоретически. Дофламинго же интересовали подробности, которыми подлое тело делиться отнюдь не спешило. Два дня прошли, словно в тумане. Дофламинго ловил рыбу, глотал её живой, целиком, рвал дикие кислые яблоки (некоторые деревья плевать хотели на начало весны и плодоносили уже сейчас), вил это чёртово гнездо, затем проваливался в сон. Задница потихоньку заживала, не настолько сильно его отодрал Крокодайл, и лапа медленно восстанавливала прежнюю подвижность. К исходу второго дня гнездо было почти готово. Оставались последние штрихи: несколько веток для прочности, пух из подушки выложить на дно, чтобы получилась мягкая подстилка, а остальным заткнуть дыры. Дофламинго испытывал удовлетворение проделанной работой, а ещё томительное ожидание. На дереве начали распускаться мелкие белые цветы, они пахли свежо и резко. От этого запаха начало тянуть низ живота, соски болезненно набухли. Попытка их потереть закончилась протяжным воплем и влажными штанами. Чувствительность достигла предела, Дофламинго всхлипывал, вспоминая пальцы Крокодайла, его язык, и так остро хотел их в себе, что не мог думать ни о чём другом. Виновата ли была физиология или аромат цветов, но ни улететь, ни справиться с собой не получилось. Сколько времени он пролежал, мечась в бреду и похотливых фантазиях, сложно сказать. Чувство времени дало сбой впервые в жизни. Вроде бы сквозь молодую клейкую листву пробивалось солнце, а может, это лишь плод воспалённого разума, и сейчас кругом тишина и блаженная прохлада, смешанная с тихим воркованием других птиц. Штаны неприятно липли к коже, Дофламинго содрал их с себя и обхватил сочившийся смазкой член крылом, сжав у основания. Этого было мало, безумно мало! Какая-то струна внутри вдруг натянулась и с протяжным визгом лопнула. Началось! Давящее чувство внизу живота усилилось, оно распирало и уносило сознание прочь, оставляя лишь крошку разума, чтобы осознавать происходящее. Дофламинго прижался грудью к шершавому дереву, заскулил, когда соски потёрлись о кору, оттопырил задницу и раздвинул ноги. Он не боялся, что кто-то мог увидеть его в такой позе ─ вокруг ни души. Инстинкты твердили: ты всё делаешь правильно. Тело дрожало от напряжения и жжения в заднем проходе. Резкая боль пронзила позвоночник и вырвала громкий крик из горла. Дофламинго часто задышал, замотал головой, но пульсация, разрывавшая внутренности, не прекращалась. Что-то растягивало его, проталкиваясь вперёд благодаря рефлекторным сокращениям мышц и болезненным спазмам. Дофламинго закрыл глаза и постарался расслабиться, хотя как, дьявол вас всех дери, расслабиться, когда яйцо размером с кулак или больше мучительно медленно вылезает из заднего прохода? «Ох, боже, если ты есть, позволь мне отключиться, ну пожалуйста! Я что, так много прошу?!» Когда белый закруглённый конец показался из ануса, Дофламинго выгнуло снова, на этот раз сильнее и круче, буквально вывернуло наизнанку, только с другой стороны. Он мог бы сравнить эти ощущения с тем, как если бы в зад ему затолкали раскалённую головешку, но яйцо было тёплым и влажным, а не горячим. Он дрожало в такт телу своего родителя и будто бы раздумывало ─ падать в гнездо или нет? Дофламинго всхлипнул и шире развёл крыльями ягодицы, надеясь, что так проклятая боль ослабнет, а яйцо определится с выбором. Стенки ануса бешено сокращались, выталкивая инородный предмет, и с влажным чпокающим звуком яйцо приземлилось на мягкую подстилку гнезда. Дофламинго облегчённо выдохнул, завалился на бок и подумал, что всё страшное уже позади, но нет. Живот скрутило новым спазмом, сильнее, чем предыдущий, и разум, наконец, выключился, позволяя организму самому разбираться со вторым птенцом, что так упорно желал появиться на свет.