Step by step.

-Не подходи ко мне! — Джонхан поворачивается резко на 180 градусов и в конце фразы срывается на рык — полный злости и едва ли не безысходности где-то на понижении нот, повисших в темноте пустой гостиной. Свет из окна лишь едва освещал его, однако Сынчоль все же ясно видел большие, миндалевидные глаза, ярко блестящие от мокрого полотна — так, будто он вот-вот разревётся. И совсем непонятно — то ли от обиды, то ли от злости. -Ты можешь просто оставить меня в покое, гребаный придурок? Я делаю это ради группы и фанатов. Мне плевать на тебя, Чхве. Я не должен и не хочу терпеть больше твоё присутствие рядом с собой, ясно? Он чувствует, как внутри все закипает, множится и дерёт когтями накопившееся от злости и недовольства. Вспоминается все и разом становится так невероятно противно. Джонхану кажется, что он предаёт себя же, позволяя, тихо соглашаясь. Он умирает. В каждом прикосновении, натянутой улыбке и ласковом прищуре глаз. Сынчоль смотрит на него всегда по-другому: с теплом на дне радужки; так невероятно ласково, что хочется немедленно проститься со внутренностями желудка. -Я люблю тебя. -А я тебя ненавижу. Противен. Просто исчезни. Сынчоль смотрит на него просто омерзительно унижено: с мольбой, застывшей хрустальной коркой льда на чернильном зрачке; он сжимает и разжимает руки беспомощно и едва приоткрывает пухлые губы, из которых все равно так и не звучит ровным счётом ничего. Сказал бы он ещё хоть слово — Джонхан бы не сдержался. А так он ловит успешный момент для окончания сцены и поспешно удаляется из комнаты с видом оскорбленного. Сынчоль смотрит ему вслед невидящими глазами. За дверью менеджер хлопает Джонхана по плечу и говорит, что тот прекрасно сработал. Все так, как надо. На дне глаз Джонхана боль и разочарование. В этом ебанном мире. Если ему надо терпеть боль ради того, чтобы защитить Сынчоля, он, сука, согласен.