Огни нашего неба

— Ну что такое происходит? Эдвард знал ответ на свой вопрос так же, как и знал, что не услышит его. Взял миску и, вздохнув, высыпал оставшийся в ней со вчерашнего дня корм в мусорку, после чего насыпал новый. Поставил на пол у кухонного стола и с некой надеждой и волнением взглянул на Куму, которая, слабо виляя хвостиком, подошла к нему. — Ваня говорил, это твой любимый. Его голос, казалось, отдавался особенно громким эхом даже за пределами кухни. Понюхав содержимое миски, собачка в ответ посмотрела на Эдварда и, не притронувшись к еде, медленно поплелась в спальню. После происшествия Эд приходил в квартиру друга уже не в первый раз и за все это время не видел, чтобы у Кумы был здоровый аппетит. Все, что он давал ей, почти всегда оставалось нетронутым. Она не хотела играть, не лаяла. Лишь иногда тихонечко скулила, и в такие мгновения в пустой, непривычно тихой без хозяина квартире становилось совсем грустно. Эдвард щелкнул выключатель в кухне и пошел за Кумой. Проходя мимо рабочей комнаты Вани, он невольно остановился. Ее яркая, веселая пестрота бросалась в глаза даже при выключенном свете и теперь казалась до безумия нелепой. Человек, который вернется в эту комнату, вряд ли будет прежним Ваней. Человек, к которому он приходил каждый день в больницу, уже не был прежним Ваней. Эдвард закрыл дверь до щелчка и вошел в спальню. Все это время Кума безуспешно пыталась забраться на кровать. Цеплялась за тяжелое свисающее покрывало, подпрыгивая, но ничего не получалось. Один раз Эд пришел утром и увидел, как она лежала на половине, где обычно спал Ваня. Черт знает, как ей это удалось — кровать для ее росточка была совсем высокая. — Маленькая, иди ко мне, — Эд подхватил Куму на руки и, подойдя к окну, присел на подоконник. — Скучаешь по Ване? — гладя собачку, спросил он. — Скучаешь… Он вернется, это точно. Надо ждать. Вернется. И тогда ты будешь должна показать, как сильно его любишь. Каждый день радовать. Понимаешь? Кума смотрела на него огромными грустными глазами, и Эдвард был уверен, что она понимает абсолютно все, что он говорит ей. Он сидел на холодном подоконнике, продолжал гладить собачку и смотрел на высотки вдали, последние этажи которых прятались в низких дымчато-серых тучах. Думал о том, как снова вернется завтра в больницу и будет смотреть в бесцветные, полные боли глаза. Изредка бросал взгляд на лежащий рядом телефон, брал его и откладывал обратно, всякий раз надеясь, что время остановит свой ход. «EeOneGuy: Не переживайте, скоро буду в норме. Спасибо за поддержку и пожелания выздороветь!» — вспыхнула надпись на экране. Запоздалое уведомление выглядело слишком издевательски. Эдвард едва удержался от желания швырнуть телефон в стену так, чтобы он разбился на ничтожно мелкие кусочки, превратившись в пыль, в ничто. Это он писал сообщение от лица Вани по его же просьбе, когда днем приходил к нему. И по его же просьбе вечером он будет звонить Марьяне, проклиная все, что только можно. Никаких дел, разбирательств устраивать не стали. «Несчастный случай, что тут сделаешь», — только и говорили ему. Эдвард даже не узнал толком, что за парень был в другой машине, да особо и не хотел узнавать. Слышал только, что обычный студент, который имел проблемы с алкоголем. История, каких тысячи. Кроме него больше никто не навещал Ваню. Знакомые поначалу писали или звонили, спрашивали, что случилось, но после, не удовлетворив любопытства в коротких ответах Эдварда, затихали в молчаливом ожидании. Даже Вадим с той страшной ночи не приезжал в больницу, а по телефону ссылался на то, что много всего навалилось, и он пока не может, но, как времени станет побольше, обязательно приедет. И Эдвард бросал дела, отменял встречи с друзьями и никому ни словом не обмолвился о произошедшем. Родители молча кивали, когда каждый день он собирался и со словами «я к Ване» уходил, чтобы навестить друга или приехать к нему в квартиру покормить Куму. В больнице всегда оставался почти до последнего, пока в палату не заглядывала медсестра, чтобы скромно намекнуть об истечении времени посещения. Однажды Герман Анатольевич остановил его у палаты Вани, когда он снова засиделся до упора. Эдвард был удивлен желанию поговорить с ним — все это время складывалось ощущение, что врач ожидает увидеть в близком окружении Вани кого-то другого, более старше. Пока Эдвард шел за доктором, упираясь взглядом ему в спину, он перебрал в уме все возможные варианты того, о чем именно с ним хотят поговорить, и не мог не нервничать. Кабинет Германа Анатольевича оказался тихим, в спокойных светлых тонах. Мятно-зеленые стены сглаживали нарочито больничную белизну всей мебели. У окна находился стол, а на шкафах — невысокие растения. Жалюзи слабо колыхались от ветра, дующего в приоткрытую форточку. Помещение больше располагало именно к разговорам, а не к медицинским осмотрам. Врач прошел на свое место и прежде, чем сесть, бросил короткий взгляд на Эда, который рассеянно оглядывался по сторонам, не решаясь сесть. — Вы не очень хорошо выглядите, — заметил мужчина. — Вам определенно нужно больше спать. Эд вопросительно посмотрел на него и, помедлив, присел на стул напротив. — Со мной все нормально, — ответил он, еле удержавшись от навязчивого желания зевнуть. — Но Ваня… Вы же хотели поговорить о нем? — Сейчас он стабилен, — начал доктор. — Вчера вечером делали снимок МРТ. Не буду нагружать вас малопонятными терминами. Как мы и предполагали, спинной мозг оказался задет, хотя разрыв тканей минимален. Проведенная нами операция не дала увеличить повреждения, и в целом прогноз динамики состояния скорее положителен, но… — Он страдает, — вдруг перебил Эдвард. — Молчит, но я вижу, что очень мучается от какой-то совершенно немыслимой боли, представить которую мне попросту страшно. Герман Анатольевич вздохнул, явно недовольный тем, что его оборвали. — Мы стараемся ее облегчить. Травма непростая. Не все спинальники оказываются в состоянии терпеть эту боль. Ваш друг — сильный человек. — Только чего ему это стоит… — Эдвард почувствовал, как в горле образуется ком, и отвел взгляд. — Немногие переносят такое в стойком молчании. Но ему нужна поддержка близких, возможно, даже намного больше, чем наши старания. — Я практически всегда рядом… — возразил Эд, но, увидев, что Герман Анатольевич отрицательно закачал головой, осекся. — У него есть родственники? — Не здесь. В Москве он один. — А Вадим Викторович… — Коллега, — закончил Эдвард. По тому, как нахмурился Герман Анатольевич, было видно, что такое положение дел его не порадовало. — В таком случае я настоятельно рекомендую связаться с родственниками Ивана. Их присутствие будет необходимо. И чем скорее, тем лучше. — Это… это исключено, — сказал Эдвард. — Он просил не говорить ничего его родителям. Он просто не простит мне. — Что за глупости, — рассердился Герман Анатольевич. — Возможно, глупости, но это его решение, и пойти поперек я не могу. Доктор снова вздохнул и, сложив руки в замок, посмотрел на Эдварда как на маленького упрямого ребенка, который не желает слушаться родителей. — Эдвард, поймите правильно и, прошу, услышьте то, что я сейчас скажу, — он снял очки и наклонился ближе, будто хотел что-то шепнуть ему. — К сожалению, потрясения для Ивана не окончатся. Мы все живем надеждами на лучшее, и это естественно. Зачастую это и удерживает нас, когда случается неизбежное. Но, когда придет время пересаживаться в инвалидное кресло, надежды вашего друга исчезнут, и в этот момент самым главным будет — не дать ему сломаться. За стенами больницы — все тот же мир, но столкнуться с ним он может оказаться не готов. Стоит учитывать и то, что Иван — человек публичный. Будет намного сложнее, чем сейчас. Ваша поддержка действительно бесценна, но близкие родственники здесь — первые люди, кто должен находиться с ним. Эдвард даже не задумывался о том, что такой момент может настать. Его лучший друг прикован к больничной койке и мучается от невероятных болей, его ноги парализованы. Что может быть еще хуже? Нервно теребя шнурок на кофте, Эдвард молчал, обдумывая услышанное. — Без согласия Вани я не могу связываться с его родителями, — словно заведенный наконец ответил он, стараясь не смотреть собеседнику в глаза. — Да, настойчивость Ивана, доходящую до детского упрямства, я заметил с самого начала… Судя по всему, она же передалась и вам. Физическая боль постепенно будет проходить, но душевное состояние вашего друга может ухудшиться в самое ближайшее время. Подумайте, хорошо подумайте, Эдвард. Есть шанс, что он сможет встать на ноги. Восстановление возможно. Но также Иван может навсегда остаться в инвалидном кресле. Это страшное испытание, и без помощи с ним справиться — очень нелегкая задача. Здесь крайне важна борьба. А для борьбы нужна сила. Сила духа у Ивана есть, но сейчас она слишком хрупка… Из кабинета врача Эд вышел сам не свой. Идя домой, он вспоминал слова Германа Анатольевича, не понимая, как быть. Также он отчетливо помнил, что было в первый день после аварии, когда Ваня очнулся. Рыдая после звонка родным, он вдруг затих, и Эду показалось, что он в очередной раз уснул. Но, снова открыв глаза, Ваня посмотрел на него, и Эдвард невольно ужаснулся. То был взгляд незнакомца, в котором прежнего Ваню напоминали лишь некоторые черты лица. Слезы на его щеках высохли. Глаза опухли, их цвет потускнел и из голубого превратился в прозрачно-серый. Казалось, из них высасывалась жизнь. — Шансы на выздоровление равны половине, — глухо повторил он слова доктора. — Эдвард, если ты мне друг, то помоги сделать так, чтобы ни родители, ни Марьяна не узнали о том, что со мной на самом деле. Чтобы никто этого не узнал. Эдвард застыл в изумлении. — Боже, Ваня… Но как?! — Я не знаю. Ври, не отвечай на вопросы и сообщения Марьяны, делай что угодно, никто не должен знать. Или я войду в свой дом на ногах, или просто исчезну из жизни всех, кто мне дорог, — едва слышно сказал Ваня. На его лице не дрогнул ни один мускул, ни одна эмоция не отразилась в глазах. Обратив взгляд к окну, он болезненно поморщился от тусклого дневного света, словно на улице ярко светило солнце, и, снова замерев, на этот раз закрыл глаза и уснул. С тех пор Эдвард не видел на лице Вани вообще каких-либо эмоций. Тем более не видел слез. Ежедневно приезжая в больницу и заходя в палату, он также садился у койки друга и разговаривал с ним, чувствуя, как, несмотря на свои попытки не дать ему замкнуться, Ваня все сильнее погружался в себя и, хоть тщательно пытался это скрывать, в свою боль. Иногда отвечал невпопад, но чаще просто молчал, туманно смотря на собеседника. Даже когда действие обезболивающих слабело, о мучениях, которые он испытывал, можно было догадываться лишь по рукам, что крепко, до дрожи сжимались в кулаки. Когда он их разжимал, то на ладонях виднелись красные, почти кровавые следы от ногтей. Эдвард видел его страдания, но всегда не подавал виду, зная, сколько сил уходит у друга на то, чтобы сохранять невозмутимость. Первые дни были самыми тяжелыми. По ночам во сне, когда разум был далек от реальности, Ваня терял самообладание. Покалеченное тело превращалось в оголенный нерв, парень беспокойно дергался и стонал, пока не прибегала медсестра, чтобы увеличить дозу обезболивающего. Тогда наступал безмятежный покой, в котором не было ни мучительной боли, ни жуткой аварии, ни больничной палаты. Не было ничего. Иногда же сны становились кошмарами, в которых он застревал в горящем доме, и пламя лизало его ядовитым жаром, или приезжал домой к родителям вообще без ног, а под окнами толпились люди, потешались и фотографировали его. Но пробуждение каждый раз немногим было лучше того, что виделось ему по ночам. Он решил, что потерял всякое достоинство еще в первый день нахождения в больнице, когда стало ясно, что без кого-либо из персонала он не может делать ничего. Смириться со своей беспомощностью было для него намного сложнее, чем терпеть боль, которая безжалостно не хотела отпускать его из своей власти. Поначалу, несмотря на сильную слабость, головокружение, непрекращающиеся боли, многочисленные подсоединённые трубки и провода — несмотря ни на что он все равно настойчиво порывался проявить самостоятельность, но оставил эти попытки после того, как врачи начали грозить привязать его к койке. Серьезно ли они это говорили, он до конца не понимал, но испытывать терпение не хотел. Каждое утро открывал глаза и осторожно тянулся рукой к ногам, проверяя, не произошло ли за ночь чудо, после чего, уставившись в одну точку, не шевелясь и почти не моргая, смотрел в потолок, пока не приходил Эдвард. Он понимал, что ничего не изменится ни сегодня, ни завтра, но в это не верилось. Чуда не было. Утешения тоже. Стоило на короткое время абстрагироваться от рвущей на части боли физической, голодными волками набрасывались тяжелые, нехорошие мысли, кромсая в клочья душу. Ему говорили, что он счастливчик, легко отделался: «Другому-то цинковый пришлось заказывать». В отличие от того «другого», по нечаянной вине которого произошла авария, он, Иван, будет жить. Или существовать. Никто не пытался уверить его в том, что вскоре все образуется. Сам Ваня смутно представлял, что будет дальше. Отныне он не видел ничего, кроме голых стен палаты, лиц медсестер и навещающего его Эда. Мир вне палаты теперь был далеким, чужим. Будущее виделось размытым, туманным и бессмысленным. Какой будет его жизнь, когда он покинет больницу? Он не сможет выйти за ее пределы на своих ногах, как бы этого ни хотел. Вернувшись, запереться в четырех стенах собственной комнаты и, сидя перед компьютером, снимать, снимать до одурения однообразные ролики, фальшиво улыбаться в камеру, а на заработанные деньги покупать долбаные таблетки. Скрываться ото всех, свято беречь родителей от страшной правды, придумывать в разговорах по телефону отговорки, почему он не может их навестить… Лишь бы не стать причиной седых волос. Обнимет ли он еще маму, отца и сестер, с которыми и так в последнее время удавалось видеться ничтожно мало? При мыслях о Марьяне вовсе хотелось выть. Протяжно, по-волчьи, пугая всех вокруг и заставляя думать, что он псих, слетевший с катушек. Но крик хранился в безмолвии. Марьяна… Само это имя заставляло сердце рваться на куски в желании остановиться. Для себя он твердо решил, что осколки этого разбитого зеркала, которые разнесли его жизнь, ее отражение увидеть не должны. Ей, красавице, незачем знать правду. Если она узнает и отвернется от него, он поймет, честное слово, поймет и ни за что не станет осуждать, но не вынесет этого. А если она примет его таким… Нет, ей возня с парнем-инвалидом ни к чему. Ее жизнь должна быть счастливой, ничем не омраченной, а он подарить ей счастье не сможет. Это бремя он будет нести в одиночку. «Кончено все теперь», — думал Ваня, и в такие минуты страшно жалел, что не может сам увеличить дозу обезболивающих так, чтобы больше не чувствовать… Нет, не то, что огнем обжигало его тело, а досадную, разъедающую горечь и бессилие. Чтобы не чувствовать больше ничего и никогда. Но он все еще был человеком. Из плоти и крови. Чувствующим, остро переживающим. Живым. Ваня любил жизнь и больше всего хотел жить дальше так, как раньше, но знал, что теперь это невозможно. Он был напуган, потерян и опустошен. Мысли мучили и терзали его. В моменты, когда Эдвард сидел рядом, Ваня не всегда слушал его, но был безмерно благодарен за то, что он с ним. — Только не смей меня жалеть, — однажды сказал он другу. — Иначе я этого не переживу. Разговоры давались ему очень нелегко, и всякий раз, когда, делая над собой усилие, Ваня начинал говорить, Эдвард знал — в каждом слове — вся энергия, которая только у него есть на данный момент. И Эд давал обещания, незамедлительно преображая слова в действия — никакой жалости, но искренняя поддержка и сострадание. Давал обещания, не зная, что, воплощая их, очень скоро начнет себя ненавидеть.

***

Девушка стояла перед зеркалом в ванной и бессмысленно смотрела на свое отражение, которое едва проступало в запотевшем от пара стекле. Навязчивое ощущение дежавю не отпускало ее. Такое уже было… Но в этот раз все совершенно по-другому. От такого же холодного утра, преисполненного счастьем, до утра, наступления которого не хочешь и не ждешь, зная, что, будь даже новый день самым пасмурным из всех прожитых, он все равно будет ослеплять. Босые ноги сильно мерзли от соприкосновения с холодным кафелем, но она не спешила обуться. Она вообще не хотела спешить и, если бы была такая возможность, то не вышла бы за дверь ванной еще очень долгое время. Пар начинал уходить, и голые руки покрывались гусиной кожей. Время шло. В квартире было тихо. Стараясь не привлекать к себе внимания, Марьяна прошла из ванной к себе в комнату. Все также было холодно, но она не могла оставаться дома ни секундой больше. Одеваясь в прихожей, она как запуганная собачонка нервно оглядывалась. Увидев, что отец смотрит на нее с кухни, девушка невольно вздрогнула, но, тут же опомнившись, схватила сумку с учебниками и развернулась к выходу. — Марьян, постой… — он сделал шаг ей навстречу. Вид у него был виноватый, даже несколько сконфуженный. Девушка понимала, что он не представляет угрозу, но все равно, машинально отступив назад, выставила вперед руку, останавливая попытки подойти к ней ближе. — Только не трогай меня, прошу. Не надо, — сказала она, осторожно отступая к выходу из квартиры и стараясь не смотреть папе в глаза. Она проснулась в своей кровати, укрытая одеялом, а не на полу, где заснула. Дверь в комнату оказалась открытой. Можно было предположить, что родители жалели о том, как поступили с ней ночью, но у Марьяны не было никакого желания даже думать об этом. На полпути до школы она внезапно поняла, что забыла одну из тетрадей, но, несмотря на то, что возможность вернуться была, лишь ускорила шаг. Сегодня она домой обратно не придет. В школе Юко, только увидев Марьяну, подошла и без слов крепко обняла ее. Этот жест почти заставил ее расплакаться, но девушка удержалась. Не задавая никаких вопросов, Юко просто весь день была рядом. Марьяна выглядела настолько разбитой и подавленной, что не волноваться за нее было просто невозможно. Когда в конце дня подруга осторожно поинтересовалась, можно ли будет переночевать у нее, Юко без раздумий дала согласие. Она совершенно не понимала, что произошло, но за весь день не осмелилась задать ни одного вопроса, видя, что Марьяна совсем не в состоянии. Едва не провалившись при ответе у доски, Мэр вдруг так побледнела, что Юко на миг показалось, будто подруга упадет в обморок, но, закончив, она лишь медленно прошла на свое место, низко опустив голову. Веселая, находчивая, энергичная девушка, которая совсем недавно решительно распрощалась с какими-либо проблемами в учебе, исчезла без следа. Марьяна больше не смотрела ежеминутно в телефон, не пыталась звонить. Вечером она сама начала рассказ, когда они ложились спать. Юко потушила свет в комнате, оставив включенной только лампу на столе. Мэр, казалось, ждала именно такого момента. Села на кровать и, завернувшись в одеяло, стала говорить. Юко слушала, с самого начала чувствуя, как тревога Марьяны захватывает и ее. — Я вижу это сообщение, вижу новости, и мне становится так жутко… — девушка смотрела вниз, вжав голову в плечи. — Он весь день не отвечает на звонки, а потом все, кто может, пишут, что он попал в аварию. Никаких прямых доказательств нет, но все действительно указывает на то, что это правда. До сих пор вижу перед глазами слова «в тяжелом состоянии доставлен в больницу». Мне никогда не было так страшно. Мне и сейчас страшно… — Ох, Мари… — воскликнула Юко. — Я была в панике, хотела сорваться, улететь, — продолжила Марьяна. — Мне было совершенно плевать, что будет, эта неизвестность убивала. Но то, что сделал ночью отец… Я не понимаю, откуда такая… жестокость. Он никогда не был таким. Никто не пытался даже понять, что произошло. Утром я не увидела ни свой чемодан, ни документы. Они с мамой все также боялись, что я повторю попытку улететь. Она говорила тихо, почти шепча. В тускло освещенной комнате Юко почти не видела лица подруги и, слушая ее временами подрагивающий голос, не могла понять, плачет она или нет. — Я ничего не знаю и сейчас. Больше никакой информации нет. На мои звонки не отвечали ни его друг, ни человек, с которым мы вместе с Ваней работали. Я больше не звоню им — просто не вижу смысла. И, Господи, мне остается только молиться о том, чтобы все было хорошо… Эдвард неожиданно позвонил ей сам через пару дней. Почему не отвечал на ее звонки, объяснял, запинаясь, будто придумывал причины на ходу. Говорил, что да, Ваня действительно в больнице, но там ничего серьезного, и поводов для беспокойства нет. Руку сломал, сотрясение получил, а в новостях все раздули для хайпа. Никакого тяжелого состояния и не было. Ты что, Марьян, сама не знаешь, как такие вещи проделывают в нынешних СМИ? На просьбу дать ей поговорить с Ваней сказал, что тот спит, а так у него телефон в аварии разбился, потому сам он в ближайшее время вряд ли на связь выйдет. Кто ж ему даст позвонить на мобильный в Японию? Как была бы рада Марьяна поверить в то, что слова Эдварда — чистейшая правда! Хоть он говорил вещи намного лучше, чем-то, что слышала она, сердце ее оставалось не на месте. — Когда я смогу поговорить с ним? — спросила девушка и, встретив в ответ задумчивое молчание, лишь подтвердила свои подозрения о том, что Эдвард может что-то недоговаривать или врать — его нервный, непонятно отчего почти радостный голос померк. — Надеюсь, что скоро, — неуверенно ответил Эд. — Не переживай, все… все хорошо будет, — после этих слов он отключился. В тот день Марьяна снова осталась у Юко — подруга предложила сама. Находиться дома ей было сложно. Когда звонил Эдвард, Юко сразу догадалась по лицу Марьяны, о чем пойдет разговор. Вовсе не понимая языка, на котором Мэр говорила, она с волнением слушала интонации голоса подруги. Закончив говорить, Марьяна развернулась к Юко и, не ожидая вопросов, коротко пересказала то, что говорил ей Эдвард. — Я… Отчего-то я не могу полностью поверить в то, что он сказал мне, — закончила девушка. — Возможно, не самое лучшее решение, но может, стоит подождать, пока Иван сам поговорит с тобой? — Я не знаю, Юко. Я ничего не знаю. Но мне кажется, что правды в словах Эдварда было немного. Перед сном, когда они уже лежали в кроватях, Юко внезапно приподнялась и, повернувшись к Мэр, шепотом спросила: — А может, они хотят от чего-то тебя уберечь?.. Марьяна не отреагировала. Решив, что она заснула, Юко посмотрела на укрывшуюся с головой подругу. — Доброй ночи, Мари, — также прошептала она и легла. Ночью Марьяна плохо спала. Вопрос Юко настойчиво продолжал отзываться эхом в голове. Мэр долго слушала шум ветра за окном и ровное сопение спящей на соседнем диване подруги, считая светящиеся окна в домах напротив. Уберечь? От чего и зачем? А если правда? Ответов не было. Только догадки, от неизвестности принимающие совершенно немыслимые, фантасмагоричные формы. Оставалось только ждать и верить в лучшее, изо всех сил стараясь не сойти с ума.

***

— И ложь может быть святой, Эд, — видя его сомнения, сказал Ваня, когда просил позвонить Марьяне. — Слышал? Поверь, так лучше будет. Для всех. Телефонный звонок Марьяне стал для Эдварда первой каплей ненависти, которую он начал испытывать к себе же. Понимал прекрасно, что девушка почти ему не верила, что некоторые моменты совершенно не состыковывались, но выпалить всю правду как на духу не мог. Он пообещал Ване, что поможет хранить его тайну, и нарушить это обещание просто не мог. Границы лжи и правды, того, что будет лучше, а что — хуже, для него самого начинали размываться. В тот вечер ему удалось скормить Куме четвертинку банана — обожаемое лакомство. Это определенно можно было считать успехом. Уходя, он вдруг заметил на тумбочке у кровати маленькую рамку с фотографией, на которой Ваня обнимал Мэр. Оба счастливые, бесконечно нежные. Почти невыносимо больно было смотреть на это фото, зная, что счастливый конец их истории становится нереальной фантазией, и он, Эдвард, играет в этом свою роль.

***

Дни шли так медленно, что казалось, Земля стала дольше вращаться. На пятый день боль снисходительно начала отступать, решив сжалиться над Иваном. Устав от ночных кошмаров, он тогда же почти перестал спать ночью и вскоре сам не заметил, как это вошло в привычку. В десять часов в больнице отбой. Гаснет свет в палатах, в коридорах его делают приглушенным. Все затихает. Но он не спит. Ваня смотрит невидящим, застывшим взглядом в окно. Свет полной луны бьет в лицо, заставляя глаза слезиться, но он даже не моргает. Весь мир рухнул, и в душе и мыслях настолько пусто, что хочется перестать дышать. Так было вчера, так же будет и завтра. Он не спит. Он слушает. Скрип тормозов и затихающий писк сирены скорой. Внизу грохнула железная дверь, и навес отозвался лязгающей вибрацией. В небе с тяжелым гулом летит самолет, и его красные огни мигают в ночном небе. Ваня смотрит на него, но ничего не чувствует. Совсем. И это убивает еще сильнее. Границы времени стираются. Невозможно понять, прошла минута или целый час. За дверью слышится шорох. Ручка опускается, и в палату проникает слабый луч света из коридора. Ваня закрывает глаза. В палату заглядывает пожилая медсестра и, убедившись, что он спит, закрывает за собой дверь. Ваня снова распахивает глаза и устремляет взгляд в ту же точку на небе. — Ох, Надька, жалко парня… — послышалось за дверью. — Такой молодой. А лицо-то красивое какое… Особенно глаза. Я когда днем ему капельницу ставила, он так посмотрел на меня — будто в душу заглянул… — Да уж, говорят, он на телевидении снимался, — сказал другой голос, более молодой, принадлежащий, очевидно, той самой Надьке. — Да не в телевизоре, а в этом, как его… В Интернете! — поправила ее медсестра. — Родителям горе какое… На всю жизнь. Невыносимо тошно было слушать эти разговоры, но, оставаясь их невольным свидетелем, Ваня понимал, что деваться ему некуда. — А я его родителей и не видела кстати. Он не тут прописан даже. К нему только дядька седоватый приходил раз, но тогда тихий час был, не пустили. Да вот паренек такой щупленький заходит все. Долго с ним сидит, разговаривает. Он только с этим щупленьким и говорит. А так молчит все, на вопросы даже не реагирует. Эдвард… Вот кто оказался другом с большой буквы. Тот, кто не отвернулся и принял случившееся достойно. — Теперь-то не будет сниматься, все. Сильно побился. — Да сплюнь, Сергеевна! Герман Анатольевич говорит, на ноги его можно поставить. Шанс есть. Не все потеряно, может… — Да наш Герман часто говорит, что на ноги поставит. Только я не припомню таких случаев. — А год назад, помнишь, девушка была? Пошла ведь. — Так у нее спинной-то цел был. Герман — доктор хороший. Но не Бог же. Есть шанс… Один на сто тысяч, шанс-то, — вздохнула Надька. Голоса стихли, снова послышались шаги, на этот раз удаляющиеся. «Один на сто тысяч», — эхом отозвалось в голове Вани. Сердце ускоряет темп, а рука снова тянется к ногам, но — ничего. Будто их нет вовсе. Словно напоминая о том, что бой приостановлен лишь на короткое время, боль снова хватает его, тянется когтистой рукой, желая разодрать свою жертву. Тонкий лучик надежды меркнет вместе с лунным светом, который начинают закрывать облака. Боль злорадно усмехается, когда, сжавшись, стиснув зубы, Иван сдерживается от того, чтобы не простонать. — Один шанс, — тихо шепчет он, открывая глаза, готовый взглянуть невидимому врагу в лицо. Да хоть из миллиона, если есть такая возможность, он изо всех сил постарается ее не упустить. Невидимый враг угрюмо кивает, делая шаг назад. Бой продолжается.