Огни нашего неба

Бессонные ночи заставляли по-другому ощущать время. Новых дней не было. Шел один-единственный, бесконечный. Лишь когда начинался рассвет — серый, тягучий, одновременно желанный и ненавистный — Ваня понимал, что календарно наступал новый день. Отдаленно становился слышен шум просыпающегося города, когда по дорогам начинали ездить машины, а за дверью палаты учащался звук шагов проходящих мимо по коридору людей. Одиночество все это время упорно набивалось ему в закадычные друзья, упоительно умиротворяло тишиной, одновременно страша визитами новых внутренних демонов, лукавый шепот которых слышался все явственнее, все чаще. «Это навсегда». «Тебе не справиться». «Лучше не будет». От них не было спасения, не было укрытия. Их приходилось слушать, их фразы повторялись в голове как трек на заевшей пластинке. В голове его шла настоящая война, в то время как, почти неподвижно лежа днями напролет, он начинал чувствовать, что не только ноги, но все его тело, он сам превращается в камень — внутри и снаружи. Голоса в голове затихали лишь в близком присутствии других людей, не важно, желанным оно являлось или нет. Ваня слышал, что Вадим уже порывался навестить его, и визита этого ждал, но все равно, как только увидел его в дверном проеме палаты, вдруг напрягся, пожелав скрыться от глаз пришедшего и мысленно надеясь на то, что он тут же просто развернется и уйдет. Было достаточно и того, что в таком состоянии его каждый день видит Эдвард, и ловить очередные невольно пристальные взгляды, в которых легко читались плохо скрываемый ужас, обескураженность, близкое к жалости сочувствие — целый спектр самых разнообразных эмоций, для Вани было настоящей пыткой. Вадим с легкой, как можно более доброжелательной полуулыбкой кивнул ему и сделал шаг вперед. — Здравствуй, — негромко сказал он. — Здравствуйте, — ответил парень. Одетый более официально, чем обычно — белая рубашка, черные брюки, в руках — пиджак, Вадим, казалось, приехал только после очередной деловой встречи. Попытавшись вспомнить, какой хоть приблизительно сегодня день недели, у Вани ничего не вышло. Одно было ясно — день самый обычный, будний. — Разрешаешь? — Вадим кивнул в сторону кресла у окна. Встретив слабый кивок в ответ, гость обошел койку и сел рядом. Даже беглого взгляда ему хватило, чтобы за оставшееся время разговора стараться как можно меньше смотреть на собеседника. Причин для того было достаточно. Если бы еще несколько недель назад кто показал ему этого изможденного парня на больничной койке и сказал, что это — тот Ваня, которого он знал, Афонов бы попросту не поверил — настолько разительным было отличие. Сила и мощь, вся красота молодости в Иване за такое короткое время очень заметно померкла. Цвет его лица почти сливался с серо-голубым цветом подушки и одеяла, и от этого сходства делалось до мурашек жутко. Щеки и подбородок покрывала неаккуратная щетина, а светло-русые волосы, сейчас больше напоминавшие сосульки, лезли в глаза. Он не спешил их убрать — от невозможности это сделать или нежелания — понять было нельзя. Одна рука безвольно лежала вдоль туловища, к другой была подсоединена капельница. На обоих руках Вани темнели синяки. — Я здесь почти кибер-роботом стал — одни провода… А еще нариком — такие синячины на венах, такая муть в голове — морфин здесь хорош… — сказал Ваня, проследив за взглядом Вадима. Вадим помнил, Эдвард говорил о том, что Рудской сильно замкнулся в себе и почти всегда молчит, и потому решил, что это хороший знак — пусть и с долей не очень понятного сарказма, но Ваня сам начал разговор. — Что значит «морфин хорош»? До сих пор на наркотических?! — он было собрался подняться, но едва заметным жестом свободной руки Ваня дал знак остановиться. — Нет… Уже нет. Часть препаратов отменили, — ответил парень, смотря куда-то в сторону окна. — Я обязательно поговорю с Германом на этот счет. Как, хоть немного отпускает? — Вроде, — жаловаться на то, что временами боль возвращалась, Ваня не хотел. — Должно… Уже сколько времени прошло. — Не знаю, я его здесь почти не ощущаю… — ответил Ваня. Голос его показался Вадиму совсем пустым, и таким тихим, будто не человеческая речь это вовсе, а шелест травы. Парень не сводил взгляд с окна, стремительно погружаясь в какие-то свои, лишь ему ведомые мысли. Заметив, что повисло молчание, которого прежде в их разговорах не случалось никогда, Вадим оглянулся вокруг в поисках зацепки для продолжения разговора. Вадим, который всегда знал, что сказать, сейчас, казалось, был растерян. — Странное дело, — начал он. — Тут еще две кровати ведь, а к тебе никого не подселяют… Ноль реакции. Невозможно было понять, на что именно так сосредоточенно смотрел Ваня, да и видел ли он что на самом деле, — остекленело-бессмысленный взгляд его не сходил с одной точки. Решив, что парень просто его не услышал, Вадим еще тише добавил: — Все лучше в компании… Что-то резко изменилось во взоре Ивана. Пелена будто спала, он моргнул пару раз и медленно повернул голову к собеседнику. — Таких же поломанных, лежачих? — вдруг рыкнул он, обратив взгляд к Вадиму, но, заметив, что гость несколько испугался его тона, почти сразу остыл. — Простите. — Ладно, это ты прости… Вадим глухо кашлянул, сделав вид, что ничего не было. — Эдвард приезжал в агентство пару раз… — перевел он тему. — Его все постоянно расспросами о тебе донимают. Не из любопытства — переживают. Но мы никому ничего не говорили. Эд также говорил со мной, я в курсе твоих пожеланий, и, можешь не сомневаться, с моей стороны я делаю все, чтобы никакая лишняя информация не просочилась в СМИ. — Спасибо… — Если что понадобится, обязательно говори. Все, что в моих силах, сделаю. Ты прости, что я только сейчас до тебя добраться смог — не хочу вспоминать все это, но из-за разбитой машины долго пришлось дела улаживать. Но это ничего. И хрен с ней, с машиной, со всеми делами этими. Черт бы их всех побрал! — с большей горячностью воскликнул Вадим. — Ты, Ванька, главное, не смей раскисать. Что Герман насчет последнего обследования говорил? Восстановление возможно. Вот за это и надо ухватиться, в это нужно верить. А мы поможем, чем сможем, в этом можешь не сомневаться… Вадим говорил, говорил, а Ваня, снова почти отвернувшись от него, слова его моментально проецировал на будущее и уже видел, как он, вымотанный, бессильный, пытается заставить работать ноги, которые даже не чувствует, а друзья-знакомые рядом хлопают по плечу со словами «верь, все будет хорошо». Снова подступала необъяснимая тошнота. Разговоры Вадима утомляли, как и разговоры других людей, которых он видел здесь. Ваня понимал, что он хочет его подбодрить, но необходимости в этом не чувствовал. Из всех людей, заходивших в палату, наиболее ему была приятна компания Эдварда, да и то в последнее время он все сильнее замечал, что другу приходить сюда становится тяжело, только в чем дело, он не говорил. — В сети тебя потеряли, конечно. Но тоже переживают, по-своему поддерживают… Миллионы поддерживают, Вань. «Миллионы». Ваня прикрыл глаза, мрачно сдвинув брови. Как теперь появиться в свет? Без объяснений закончить карьеру со словами «кина не будет?» Нельзя, нельзя. Мысли за все это время его посещали самые разные. И о деле, которым он занимался, думалось не менее тяжко. Но больше ум занимали переживания насчет тех, кто к нему настроен отрицательно. Болезнь известного человека — всегда искушенная тема для стервятников, любящих копаться в чужом белье. А таких немало. Если все узнают о травме, его просто могут уничтожить. Но в то же время где гарантии, что он сам не уничтожит себя прежде? Почти животный страх подкрадывался сам собой. — Вань? Ты чего? Ваня заметил, что Вадим обеспокоенно смотрит на него, в любую секунду готовый броситься за врачом. Отогнав очередное наваждение, парень снова надел маску безразличия. — Ничего, — пальцы, дрогнув, сжали уголок одеяла, но уже в следующую секунду отпустили его. — Рано пока говорить, но все равно советую потихоньку готовиться к возвращению в ряды, — сказал Вадим. — Не вечно же тебе тут торчать. — Я пока не думал об этом, — сухо ответил Ваня. — Ты же говорил, идеи коротко записываешь в блокнот? Хочешь, Эд привезет его? — Не надо. — А может… — Я ничего не хочу, — не дал договорить Ваня. В голосе чувствовалось некоторое раздражение. — Ничего не надо. — Ну, как знаешь… Я к тому, что… — Вадим запнулся, — Что это не меняет главного, Вань. Тебя любят и ждут. Об этом стоит помнить. Ваня молчал. Взгляд его снова застопорился на одной точке, но на этот раз парень глядел прямо перед собой. Вадим медленно поднялся и, обойдя койку, вновь обратился к нему: — Тяжело, старик, но надо держаться. Без этого никак. Если ты не против, я скоро еще загляну. Бывай… Только выйдя за дверь палаты, Вадим вдруг признался себе, что сложно смотреть ему на Ваню не столь от того, в каком состоянии он находится, хоть и не без этого, а смотреть ему честно в лицо, в глаза: грызло, изнутри терзало, давило тяжелыми гирями чувство вины. Наивный, простой, по-детски добродушный Ваня Рудской, который доверился ему, открыл другой взгляд на многие вещи, теперь был приговорен к жизни в страдании. А он, Вадим, молчит, прикрывая виновного, который в первую очередь, волею судеб, является его сыном. И вернуться сюда вновь, пытаться подбодрить Ваню, одним из немногих зная, что произошло на самом деле… Вадим медленно шел по коридору больницы вперед, прочь от палаты, не оглядываясь, изредка поднимая глаза, чтобы прочитать таблички на дверях. «Заведующий отделением нейрохирургии, Самойлов Герман Анатольевич», — увидев надпись на двери в нужный кабинет, Вадим робко постучал и дернул ручку. Она не поддалась. — Вы к Герману Анатольевичу? Обернувшись, Вадим увидел девушку в белом халате, вероятно, медсестру. — Да. — Он на операции сейчас, часа через два только освободится. «В другой раз, значит», — подумал Вадим и, поблагодарив девушку за информацию, направился к выходу. На улице в кустах чирикали воробьи, за воротами больницы, смеясь, малыш шел за ручку с мамой. Все вокруг радовалось очередному зимнему дню, пусть холодному и пасмурному. Вадим дошел до своей машины, сел, но заводить ее сразу не стал. В салоне было тепло — за короткое время, что он находился в больнице, машина просто не успела остыть. И тихо. Все это должно было действовать успокаивающе, но спокойно Вадиму не было. Рука бизнесмена сама собой потянулась к бардачку, выудила оттуда флягу и застыла. Долго гипнотизируя вещь, чувствуя ее тяжесть, Вадим открыл крышку, но спустя миг тут же закрыл, после чего с отвращением кинул обратно. Поворот ключа зажигания, педаль в пол. Взвизгнув, машина сорвалась с места. С момента ухода Вадима Ваня не шевельнулся. Даже не заметил, как в палату вошла медсестра, и обратил внимание только тогда, когда она коснулась его руки. — Ну вот, Иван, у вас посетители новые появляются, — с улыбкой заметила женщина, осторожно вытаскивая иглу капельницы. Проследив за ее действиями, парень тихо промычал что-то невнятное, отдаленно похожее на «ага», и, хмурясь, начал разглядывать синяк на сгибе локтя. — Долго мне еще колоться? Медсестра перестала улыбаться. Вздохнув, поправила одеяло у ног Вани, и действие это тут же отозвалось в нем новой волной жгучей горечи — так было теперь всегда, когда кто-либо дотрагивался до них. Он видит, что кто-то касается его ног, но этих прикосновений не ощущает. — Два дня еще. Совсем немного осталось, потерпите. И до выписки не так уж далеко. Недельки две, и домой поедете. — Домой? — рассеянно спросил Ваня, пробуя на вкус слово, за время, что он находится здесь, ставшее чужим. Стены палаты были его пристанищем, убежищем и одновременно темницей, и теперь казались чем-то постоянным, что будет с ним еще очень долгое время. Речь о том, что он может подняться с постели, из уст врачей пока не шла. Что говорить, даже о том, чтобы сесть, врачи ничего не говорили. А тут домой. Слова медсестры воспринимались как нечто из ряда фантастики. Ну, той, что невоплотима в реальности даже в самом далеком будущем. — Конечно, — пожала плечами женщина. — На днях попробуем сесть. Если все хорошо будет, Герман Анатольевич, скорее всего, назначит уже что из курса восстановления. Потихоньку, но будем вас готовить к выходу. И действительно, медсестра оказалась права. Спустя пару дней сделали очередные снимки, а на утро в палату вошел Герман Анатольевич, которого до этого Ваня стал видеть намного реже, отчего-то в приподнятом настроении, улыбающийся. Позитивный настрой своего врача парень просто не понял, а то, что Герман сказал ему, лишь заставило его нервничать. — Ну что, Иван, пора приходить в движение, — как ни в чем не бывало сказал доктор, и Ваня от этих слов весь покрылся мурашками. В тот день он смог сесть на постели и едва сдержал эмоции, переполнившие его от такого, казалось бы, совсем маленького события. На деле такая мелочь оказалась настоящим трудом, так что, когда Ваня принял сидячее положение, лоб его был покрыт испариной, а руки, которые частично удерживали вес ослабленного тела, мелко дрожали. Все гораздо сложнее, чем он думал. То, что раньше было естественными, простейшими действиями, теперь требовало слишком больших усилий. На глаза навернулись слезы, но он тут же глубоко вздохнул, загоняя свою слабость куда подальше. Это помогло, но перед глазами посыпались искры от боли в ребре, которое еще давало знать о себе. Замерев, Ваня прикрыл глаза, продолжая дышать осторожнее. Стоявшая рядом с Германом Анатольевичем медсестра, выглядывая из-за его плеча, взволнованно смотрела на Ваню. — Спокойно, спокойно, все отлично, — мягко улыбнулся врач. Ваня кивнул, не открывая глаза, прислушиваясь к своим ощущениям. Руки начинали дрожать сильнее, хотелось откинуться на подушки. — А что дальше? — спросил он, и Герман Анатольевич заметил, как в обращенных к нему глазах Вани сверкнул огонек. Тот самый, который, думалось, уже потух, возможно, навсегда — огонек жизни, надежды. — Это только начало. — заверил Герман Анатольевич. — Силы быстро уходят, чувствуете? Так что сейчас снова ложимся, но дальше будем время таких посиделок увеличивать. А так в этих четырех стенах вам делать нечего — совсем скоро будете на четвертом этаже физиокабинет посещать. Разочарование на лице Вани не заметить было сложно. Перспектива увидеть что-то в больнице помимо потолка больничных коридоров за время, что его перевозили на обследования и осмотры, воодушевляла не сильно. Когда ему помогли лечь, он тут же привычно отвернулся к окну. На расспросы о самочувствии ответил, что все в порядке и ничего не беспокоит, а затем, используя полюбившийся прием, закрыл глаза, сделав вид, что засыпает. Как и следовало ожидать, в довольно скором времени палата снова опустела, а одиночество устроилось рядом в кресле, открывая путь возвращения демонам. Но в этот раз они не пришли.

***

Марьяна перестала любить выходные. Время, когда с Юко не встретишься — подруга стала уезжать куда-то с родителями, а более одной идти некуда. Одиночные прогулки навевали тоску, хоть и казались занятием куда более привлекательным, чем торчание дома. К тому же суровые ветры в последнее время не давали возможности долго находиться на улице — холод пробирал не то что до костей, а, казалось, забирался в самую душу. Вот и оставалось только, сидя в комнате, убивать время за учебниками, считая недели и дни до наступления экзаменов. Потом будут каникулы и, может, будет шанс что-то поменять… Заходить в Интернет каждый раз было страшно. Полбеды — подписчики, требующие новое видео в то время, как съемка роликов сейчас — самое последнее занятие, к чему лежит душа. Страшнее было заходить и видеть нелепые, распространяющиеся со скоростью света слухи о Ване и не знать, действительно ли все сказанное — чушь. Речи в Интернете сильно контрастировали с тем, что ей говорил Эдвард. Одно было непонятно — за все время с Ваней поговорить он ей так и не дал, а сам Ваня так ни разу и не позвонил. Все это время и обижало, и вызывало непонимание, одновременно поднимая изнутри какую-то злобу, поведение родителей, которые делали вид, что все нормально. Тем временем между собой ругаться они продолжали, а Марьяна все сильнее ощущала себя птицей с поломанными крыльями, которую ко всему прочему заперли в тесной клетке. Выхода нет. Это был ее личный круг ада, который превратился во временную петлю и повторялся изо дня в день. В первый выходной Марьяна весь день сидела дома. Родители уезжали в магазин, Маресю оставив на старшую дочь. И, как только за ними закрылась дверь, Марьяна развернулась к своей комнате, но сестренка схватила ее за руку и легонько потянула к себе. — Поиграй со мной, — жалобно протянула Мареся. Оборачиваться Марьяна не хотела. Сталкиваться глазами с сестрой, снова видеть в них детский страх за родителей, принять на себя еще больше переживаний… Не сейчас. — Солнышко, давай я позже к тебе присоединюсь, хорошо? — осторожно высвободив руку, Мэр сделала шаг в сторону комнаты. — Вчера ты тоже так говорила… — Вчера я делала уроки вечером. А ты кстати делала домашнее задание? — Но сегодня выходной, — с ноткой упрямства возразила Мареся. Марьяна устало вздохнула. — Поиграй пока одна, ладно? Но сестренка продолжала стоять и смотреть на Марьяну. — Ты как они, — вдруг сказала она. — Кто? — Как мама с папой. У них тоже на меня нет времени совсем. Марьяна замерла. Слова сестры ударили под дых. — Эй, — она опустилась на колени и обхватила Маресю за плечи. — Это вовсе не так. — Они только часто ругаются и говорят с кем-то по телефону. А ты тоже перестаешь на меня обращать внимание. — Солнышко, прости, — Мэр прижала ее к себе. — И на маму с папой не обижайся. Они очень тебя любят, просто сейчас у них проблемы… Но скоро, надо верить, все будет хорошо. Мареся кивнула и, отстранившись от Марьяны, тихо сказала: — Мне просто очень грустно. Может, ты все-таки поиграешь со мной? — Хорошо, давай поиграем. Пойдем, — крепко сжав маленькую ручку в своей, Марьяна поднялась с пола. Сил играть не было, настроения тем более, но улыбку на лице Мареси вызвать все же удалось. В какой-то момент сестренка предложила что-нибудь приготовить, и вместе девчонки смогли сделать к приезду родителей простой, но очень вкусный яблочный пирог. Марьяна поглядывала на часы, прислушиваясь к звукам за окном. — Это чем так вкусно пахнет? — первый вопрос, который задал папа, только войдя в квартиру. Мареся, только услышав его голос, радостно помчалась в коридор. Марьяна же нарочито медленно доставала пирог из формы. — А мы с Марьяной пирог сделали! — Молодцы, сейчас тогда пробовать будем! — послышался голос мамы. Ну вот, снова. Напускная веселость, улыбка. Смотреть на это было почти противно. Марьяна включила чайник и начала расставлять чашки на стол. Встречать родителей она не вышла, но, когда все сели пить чай, осталась. За столом во время чаепития шли дружелюбные разговоры. Марьяна поглядывала на сестру, мысленно молясь, чтобы в этот раз затишье продлилось значительно дольше. Сестра улыбалась — для счастья сейчас было достаточно того, что мама с папой не ругаются, что вся семья сидит за столом, а пирог, который они с Марьяной приготовили, вышел очень вкусным и всем понравился. Вечером отцу позвонили с работы. То, что звонок этот прозвучал в выходной день, то, как отец сразу скрылся с телефоном на балконе, то, как резко разговаривал он с позвонившим — обрывки фраз были слышны даже в другой комнате, лишь подтвердило опасения Марьяны, что иллюзия тишины и благополучия долго не продлится. — Ну, что? Из Асахикавы звонили? — встав перед отцом, нетерпеливо спросила мама, как только он вышел с балкона. — Да, — коротко ответил отец, но лишь по взгляду, которым он оградил маму, было понятно гораздо больше. Все это время Марьяна незаметно стояла у входа в комнату и, лишь услышав ответ папы, тут же развернулась и пошла к Маресе. Что бы ни сообщили по телефону отцу, хорошим это не могло быть априори. — Зайчик, а не хочешь дойти со мной до того магазинчика, где мы в тот раз сладости брали? — Но ведь уже темно. Мама нас не отпустит, — девочка перестала рисовать и удивленно посмотрела на сестру. — Уже отпустила, — соврала Мэр. — Давай быстренько сбегаем? Собирайся. Мареся толком ничего не поняла, но уже через пять минут Марьяна, взяв ее за руку, вывела из квартиры. Ни криков, ни разговоров на повышенных тонах не было слышно, но Марьяна стремилась уйти как можно скорее. — Подожди, я куртку не застегнула! — пожаловалась Мареся. Девушка обернулась, быстренько опустилась рядом с сестрой и, легким движением руки застегнув молнию, повела ее из дома. Плевать, что будет ночью — ничтожную часть нервов хотелось сохранить хотя бы сейчас. То, что Маресю следовало укутать потеплее, она поняла довольно скоро, но возвращаться смысла не было, а потому Марьяна шла так быстро, что сестренка еле семенила за ней. В магазинчике было тепло, а пара столиков, за которыми можно было посидеть с чаем, оказались свободны — в такое время и такую погоду здесь мало кто задерживался. Продавец с улыбкой встретил девчонок и еще долго с интересом косился в их сторону — говорят на японском, не туристы, но и не японки. Девчонки уже на автомате выполняли негласное правило — дома как угодно, а на улицах Саппоро говори на японском. — Мы только за конфетами? — спросила Мареся, увидев, что сестра берет еще и два стакана чая. — Давай посидим, погреемся, — невзначай ответила она. — Садись вон у окошка. Мареся уже сонно моргала, но все равно послушно села у окна и тут же принялась за пончик. «Как же достало… — думала Марьяна, не в силах притронуться к своему стакану. — Ваня, Ваня, как без тебя быть со всем этим?» Тепло… Как же не хватало тепла. Простого, человеческого. Как же не хватало голубоглазого парня, один только взгляд которого был так дорог ей. Будь он рядом, все было бы по-другому. А теперь все так... Возвращаться пришлось довольно скоро. Марьяна решила, что буря миновала — в доме было очень тихо. Не работал телевизор, и никто не сделал замечания, что она увела Маресю так поздно. Будто всем было абсолютно не до этого. А потом наступила ночь. — Вали! Пожалуйста! Вали куда угодно! Мама. Марьяна вздрогнула от крика и поднялась на кровати. Тут же открылась дверь, и в ее комнату влетела Мареся, держа за ногу плюшевого медведя. Не говоря ни слова, сестренка мигом забралась к ней на кровать и крепко обняла. — Замолчи! Плюшевый медведь выскользнул из маленькой ручки и упал на пол. — Тихо, солнышко, тихо… — гладя ее по волосам, шептала Марьяна. Прежде Мареся не прибегала к ней. Прежде они не кричали настолько громко. Марьяна зажмурилась, крепче прижала к себе сестру, медленно раскачиваясь из стороны в сторону. — Девочки останутся со мной! — С тобой? Ты серьезно?! — Ну не с тобой же! Они тебя шарахаются уже! Марьяна подавляла в себе острое желание вбежать на кухню и вмешаться. Сделай она это, будет только хуже. Или хуже уже быть просто не могло? Крики срывались до визгов, обвинения сопровождались обзывательствами. Стремление обоих доказать свою правоту принимало чудовищные формы. Марьяна так и укачивала Маресю под крики за стеной, полусонно всматриваясь в темноту. Различные фрагменты проведенного вместе с родителями времени, когда все было так хорошо, слишком нелепо выплывали из памяти один за другим. Почему сейчас? Почему все происходит так, как происходит? Почему все рушится? Не верилось, что эта ночь закончится. Первое, что после пробуждения утром ощутила Марьяна — пустоту рядом на кровати и холод простыней — сестры рядом не было. Девушка повернулась на бок и резко открыла глаза, про себя удивившись, как у нее вообще получилось заснуть. Тут же поднявшись, она тихо вышла из комнаты и, бесшумно ступая по коридору, заглянула в комнату Мареси. Сестренка спала, бережно укрытая одеялом. Прикрыв дверь в ее комнату, Мэр, ведя рукой по стене, словно опасаясь, что упадет, прошла на кухню. Мама не спала. Мама сидела у окна, пряча лицо в ладонях. Марьяна застыла у двери, не решаясь подойти ближе, даже не зная толком, что сказать. — Где папа? — тихо спросила она. Мама подняла голову. — Улетел. На Сахалин, — голос ее звучал отрывисто, нарочито равнодушно. Но истинные чувства сильно выдавали глаза. — Это шутка? Помолчав, мама посмотрела куда-то в сторону, а после — на Марьяну. Пусть она сильнее расплачется, сорвется на дочь из-за глупых вопросов, но только не сидит с таким отчужденным видом, подумала Мэр. — Нет. Собрал вещи и улетел, — после долгой паузы ответила она. Марьяна не понимала, что ей делать — стоять, падать, кричать, молчать или не делать вообще ничего? Это было ожидаемо и неожиданно одновременно — такое она представляла, но чтобы столкнуться с этим в действительности… — И что теперь будет? — Мэр сама не понимала до конца, зачем сейчас задает вопросы. Тишина. Мама вдруг снова опустила голову вниз, и плечи ее дрогнули. Тогда впервые за несколько месяцев Марьяна подошла к ней, села рядом и, осторожно коснувшись руки, крепко обняла. Уже позже девушка обратила внимание на то, что отец и правда забрал почти все свои вещи. Что стало решающим толчком к таким действиям, она даже не хотела знать. И как быть теперь? Пытаться уговорить маму полететь домой, к нему, восстановить разрушенное, или принять все как должное, продолжая жить в Японии? Марьяна ходила по квартире, находясь в некоем ступоре, и почти весь день не разговаривала. Мареся, конечно, все поняла. Почти до истерики плакала, а мама, объединяя усилия с Марьяной, долго ее успокаивала. Ближе к вечеру, не в силах больше выносить саму атмосферу собственного дома, Мэр выскользнула на улицу и, доехав до железнодорожной станции, села в поезд. Заветная остановка, и ноги сами несут к тому месту. Плевать, что намело слишком много снега, и тропинка попросту исчезла. Солнце клонилось к закату, когда девушка опустилась на разваленное дерево. Озеро было заковано в ледяной панцирь, мертвенно-синее, безмолвное. Марьяна смотрела вокруг, будто искала выход из всего, что на нее навалилось, в этом безмолвии. Но мысли лишь сумбурно мешались в голове. Краснеющее солнце торопило, настойчиво напоминая, что время ограничено. Марьяна стянула перчатку, достала телефон и набрала номер Эдварда. Спустя шесть гудков стало ясно, что ответ вряд ли будет, но девушка сбрасывать не спешила. — Да, Марьян, — наконец ответил Эдвард. Так раздраженно, будто ее звонок отвлек его от чего-то крайне важного. Слова застряли в горле. Она вздохнула и, то ли от злости, то ли от отчаяния, ни то умоляя, ни то требуя, не рассчитывая ни на что абсолютно, почти прорыдала в трубку: — Эдвард, дай мне поговорить с Ваней.