Огни нашего неба

— Зачем ты пришел?.. А еще кто и зачем ему все рассказал, с какой срочностью он прорвался в палату, почему выглядит так, будто неделю подряд ночевал на улице с сомнительными личностями… Вопросы у Вани появлялись один за другим по мере того, как отпускал шок. От неожиданности он совершенно оторопел. Антон, проигнорировав вопрос, стянул шарф и шагнул вперед. — Можно пройти? — он неуверенно указал на место у окна. Это был совсем другой Антон, полная противоположность того, который был известен Ване — это стало ясно при первом же взгляде на него. На лице, как только он вошел, застыло странное выражение, сродни страху. На нем была мятая, даже местами грязная одежда, всклокоченные волосы лезли на лицо и казались грязными, даже медно-рыжий цвет их сейчас больше напоминал цвет ржавчины. Известный Ване Антон ходил всегда с идеально уложенными волосами, был одет с иголочки и смотрел на всех свысока, воспринимая всерьез только одного человека — себя. Сейчас же он совсем не был похож на того самодовольного ублюдка из агентства. Ваня окончательно перестал что-либо понимать: перед ним стоял потрепанный мальчишка с глазами загнанного волчонка. — Пальто повесь хоть, — небрежно бросил Рудской. Он не сводил с него глаз, следя за каждым движением. Антон нервно оглядывался вплоть до того, как сел напротив Вани у окна. Зацепил локтем книжку на подлокотнике, сам от этого дернулся, но тут же поднял. Поняв, что слишком суетится, тут же прекратил лишние движения и замер. Ни странная дерганность Антона, ни загнанный, испуганный вид все равно не позволили Ване осознать, что Афонов его боится. Он сам боялся его, будто ожидал, что в любой момент Антон может наброситься на него. — Зачем ты пришел? — тем же тоном повторил Ваня. Антон снова замешкался, не зная, как ответить, с чего начать. Он начинал говорить, но невнятно, тут же путался в словах и останавливался. Было видно, что слова ему даются с трудом. — Ни Эдвард, ни отец тут не при чем… — сказал он. — Это я… Ваня ждал, не задавая вопросов. Антон снова замолк, но, встретившись глазами с Ваней, вздохнул и продолжил: — Та ночь в январе, когда была авария… Ужасно… Мне искренне жаль. — Мне не нужны сожаления, — тут же отрезал Ваня. Ожиданий, что ему будут рады, Антон не питал, оттого раздражение Вани его мало зацепило: он лишь дернул плечом, оставив слова без ответа. Смотрел куда-то мимо Вани, будто старался избегать пересечения взгляда с ним. — Я услышал об этом по новостям, возможно, спустя полчаса-час. Помню, как отец сорвался и сразу поехал сюда. А когда вернулся, пил как сумасшедший до самого утра. Я таким его давно не видел… Таким подавленным. Еще много дней подряд после он приезжал домой и, ничего не говоря, почти сразу запирался у себя в кабинете. Раздражение сменилось едва уловимой и малопонятной тревогой, теперь Ваня слушал, почти не дыша. Антон вдруг резко пошел издалека: заговорил зачем-то о своей работе в агентстве, особенно про последнее время, когда дела пошли в гору. Говорил, что с появлением Вани многое для него встало под вопросом и что своим слабостям он не смог дать отпор. — В этих стенах это будет звучать отвратительно, но… что уж скрывать, иногда мне действительно казалось, что я тебя ненавижу… — А мне не казалось. Я это знал, — проговорил Ваня, смутно улавливая, к чему Антон может вести. Зачем говорит все это, зачем пришел. Но догадка была слишком чудовищна. — Ты и не скрывал своего отношения. — Наверное, ты прав… Но тогда я открыто себе в этом не признавался. А в один из моментов вдруг убедил себя, что во всех проблемах виноват ты. От тебя все пошло… Считай это эгоизмом, завистью, чем угодно. Я не мог смотреть спокойно на тебя. Отец отдал тебе половину своего нового дела просто так, поддерживал во всем, будто это ты его сын, а не я. Даже не задаваясь вопросом, почему этого делать не стоит. Даже не предполагая… Я сходил с ума. И… все зашло гораздо дальше неожиданно даже для меня. Речь его была медленной, будто все, о чем рассказывал, в памяти он переживал по новой. Затем замолчал и, качнувшись вперед, закрыл лицо ладонями. — Ты и так ведь все уже понял… — тихо сказал Антон. — Нет, не все… — ответил Ваня, до конца не понимая, хочет ли слышать то, что не договорил Антон. Он думал, что больше его ничто не сможет задеть, заставить снова чувствовать боль. Но он ошибался. Антон рассказал все. В момент признания Ваня почувствовал, как мучительно сжалось сердце. Было бы лучше знать, что это случайность, а не зло, которое породила глупая детская ненависть. Было бы лучше не знать ничего. Лицо его исказила болезненная гримаса. Он в оцепенении смотрел на Антона. — Я ничего подобного не хотел. Это ужасная ошибка… Я должен был признаться во всем, но не мог, — тут же начал лепетать Антон. — Я хотел пойти в полицию… Но тоже не смог. Я не буду просить у тебя прощения, я понимаю, что сделанное мной… прощением не искупится. И если ты сам напишешь заявление, я никуда не уйду, не буду прятаться… Или если тебе нужны деньги, я достану столько, сколько будет нужно. Но Ваня ничего не отвечал. — Почему ты молчишь? Муки совести, страх, собственное бездействие — вот что превратило, оказывается, Антона в загнанного зверька и привело сюда. Ваня продолжал молчать. Молчать и смотреть ему в лицо, не мигая. Это был тот страшный застывший взгляд, встретив который, понимаешь: человек к тебе закрыт навсегда, все естество твое ему противно, и не найдешь ты никакого отклика в душе его, потому что ты же и есть истинная причина этой бездушности. — Почему ты молчишь?! — в отчаянии крикнул Антон. Ваня моргнул, тяжело покачав головой. — А что ты хочешь услышать? — Что угодно! Рудской оставался недвижим, как камень. — Мне роль судьи не по душе, да ты здесь и не за этим… И не за прощением, да…— мрачно сказал Ваня. — Ты ведь даже не по своему желанию пришел сюда, что бы ни говорил. Знаешь, истинную жалость вызываю не я, нет… Эти долбанные полтора-два месяца я каждый день, кроме желания проснуться и почувствовать, что у меня есть ноги, больше всего не хотел ни видеть, ни слышать, как меня жалеют. Слишком низкое это чувство. Сильнее всего не хотел жалеть себя сам — признавать себя слабым. Получалось и получается не всегда. Но сейчас я смотрю на тебя, и мне тебя так жалко… Антон сидел, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Создавалось ощущение, что он ничего не слышит и не видит перед собой. Ваня сделал паузу. — Ты жалок, Антон, и свое наказание несешь уже сейчас. Ты живешь с этим. Слова ударили звонкой пощечиной. Было заметно, как Антон дрожит, как чувствует себя униженным. Ваня продолжал смотреть на него тем же застывшим взглядом. — Уходи отсюда, — не повышая голоса, сказал он. Только услышав это, Антон в изумлении поднял голову. — Что? — Уходи отсюда, — повторил Ваня. — Ты… нет, ты, наверное… — забормотал он. — Я прошу тебя, уйди, — перебил Ваня. — Ты ждал от меня ответа, я тебе его дал. Антон часто-часто заморгал, силясь найти слова, но затем резко поднялся и, подойдя к вешалке, снял пальто. — Я понял, — кивнул он. — Я уйду. Но… я признаюсь. — Не надо ни в чем никому признаваться! Хватит! Просто уйди, — не выдержав, крикнул Ваня. Сорвавшись, Антон опрометью бросился к двери. Напоследок, только открыв ее, он остановился и посмотрел Ване в лицо, хотел еще что-то сказать, что-то важное… Ваня это видел. — Это был несчастный случай, — тихо сказал Рудской, отсекая любое продолжение разговора.

***

— Что ты ему сказал?! — переспросил Эд. Услышанное больше походило на не очень удачную шутку, а потому он уже несколько минут нарезал круги по палате, кричал и активно жестикулировал. Ваня многозначительно посмотрел на друга, давая понять, что повторять не будет. Совет успокоиться для Эда звучал бы сейчас слишком нелепо, а потому Ваня просто ждал, когда он выговорится. — Я был в агентстве, — возбужденно продолжил Эд. — Вот только что. Антон прошел мимо меня, как ни в чем не бывало. Тише воды ниже травы, но он работал сегодня. Что произошло? То, что после «встречи» в офисе он повторно поймал Антона и прижал к стенке, Эд опустил — добиться от него все равно ничего не вышло. — Он ворвался в палату, как ненормальный. Долго говорил о том, почему меня ненавидел. Все рассказал. Я попросил его уйти, — без каких-либо эмоций ответил Ваня. Глаза Эдварда округлились, хотя, казалось, еще большим его удивление стать уже не может. — Я ослышался же? Снова. — Эд, не донимай. — Ты сейчас шутишь? Попросил уйти? Он преступник! — Это неважно, — покачал головой Ваня. — Неважно?! Он совершил преступление! Жуткая авария, то, что ты здесь, все это, — Эд обвел руками вокруг себя, — из-за него! И ты так просто сказал ему уходить, и все?! — Я не хочу об этом говорить… — ответил Ваня, недовольно хмурясь, будто у него болела голова. Эдвард в очередной раз всплеснул руками. — Не, я все же не понимаю! Что за… — он подбирал слова, — милосердная гордость? Хотя нет, это даже не гордость. Нежелание связываться? Это глупо! Пусть дальше как ни в чем не бывало ходит и занимается своими делами? Это, по-твоему, будет справедливо? Напиши заявление, или я заставлю его! — Эд, пожалуйста. Оставь его в покое, не трогай. И Вадима тоже оставь. — Вадим — это вообще отдельный разговор, — ответил Эд. — Не нужно. Если Антон сядет, это в любом случае ничего не изменит для меня, для того парня. Он свое наказание получил… Эдвард усмехнулся — почти истерично, развел руками и, наконец-то остановившись, сел на край кровати рядом с Ваней, повернувшись к нему спиной. — Иногда так, как делаешь ты, просто нельзя. — Я не хочу к этому возвращаться! — воскликнул Ваня, тем самым заставив Эда обернуться. — Я не хочу копаться во всем этом, думать, вспоминать… Это здесь, внутри, в голове, оно разрывает… Я не могу, Эд. Мне не надо это! Никому не надо… Я хочу забыть. Все забыть. Не трогать. Как-то жить дальше, пытаться хотя бы. Не причиняя боль, не делая зло. Никому и никогда. Их и так было много вокруг в последнее время, и я не хочу, чтобы было еще больше. Мне не нужна справедливость, о которой ты говоришь. Пойми меня. Я прошу немного, или так кажется только мне?! В очередной раз в палате воцарилась тишина. Эдвард тяжело вздохнул и, прежде чем ответить, поднялся и встал у окна. — Хорошо. Я, кажется, понимаю… — прошептал он. — Прости. — За что? — Я вспылил, но иногда ты бываешь слишком невыносим. — Уж какой есть, — фыркнул Ваня. — И прости, что напугал вчера, говоря странными загадками. Ты, должно быть, сразу подумал о Марьяне? — Нет… Почему-то подумал о маме. Это казалось более вероятным. Но никак не об Антоне, — ответил Ваня. — Он мне сам рассказал все. Был пьян и, как мне казалось, нес бред, пока не начал говорить то, о чем знали лишь мы с тобой и Вадим. Ты должен был знать правду, но никак не от меня, поэтому… — Не вся правда бывает нужна… Но в любом случае это уже не важно, — вздохнул Ваня. Довольно скоро после визита Антона он сам связался с Вадимом, в недолгом, неловком и путанном разговоре с которым решил оборвать любые связи. — Все контракты расторгаются, настаиваю, чтобы без очного визита. Невыплаченные гонорары оставьте себе, — сухим голосом чеканил Ваня. — От меня будет только одна просьба, чисто человеческая — никому обо мне не говорить. Только это. И стереть мои контакты. Ваня знал, что так будет лучше для всех. Отговаривать его Вадим не стал. Уход был замечен, возникли вопросы, в лентах новостей начали появляться очередные вбросы. Вадим отмалчивался, как со своими людьми из агентства, так и со сторонними, излишне любопытными. Ваня пожелал «забыть все как страшный сон» и ему, и себе. Последняя ночь в больнице была длинной, полной тревожных вопросов, разных воспоминаний. Все больше становилось непонятно, что будет, когда он вернется в квартиру, чем будет заниматься. Уверенности, что хватит сил заниматься прежним делом, у него не было. И как хранить свою страшную тайну дальше? Сон не шел, Ваня отгонял эти мысли и возвращался к ним снова. По потолку все так же прыгали синие отсветы мигалок, грохотала изредка внизу железная дверь, и от окна, с дороги, слышен был приглушенный шум незасыпающего города. Который день висел в воздухе тонкий, но хорошо заметный запах свежих лилий — рядом на этаже их приносил одной женщине муж. Предстоящее возвращение домой больше пугало, чем радовало, и еще больше волновало. В этой уже привычной меланхоличной монотонности было странно осознавать, что завтра он будет засыпать не здесь.

***

Стараться не вспоминать и не думать. Особенно перед сном, когда отвлечься сложнее — иначе завязнешь в переживаниях до утра. А утром вставать, собираться на учёбу, долго надевать зимнюю форму, надеясь, что еще денек, и станет теплее. В разговорах с кем бы то ни было — не задавать лишних вопросов, не отвечать на личные. Правила просты. Дома находиться становилось не легче. Не было ссор и криков, зато появилась давящая, пропитанная щемящей грустью тишина. Как назло, в собственной комнате все чаще попадались фотографии Вани, маячил постоянно перед глазами огромный плюшевый медведь на полу у кровати, а в столе лежал один из черновиков письма, что она отправляла ему. Он ведь так и не ответил… Марьяна оставила попытки заходить в сеть, не портя себе и без того расшатанные нервы. Продолжали ползти разные слухи, обмусоливались малоприятные темы, касающиеся и ее в том числе. Писали в том числе и девчонки с Сахалина. Желание что-либо снимать отпадало тем более. Эдвард был крайне немногословен, а Ваня с момента звонка действительно исчез. Он тогда твердо просил его оставить. Говорил, что им не надо сейчас общаться, что ему нужно время. Что он изменился. И при всем при этом ничего не рассказывал и просил не задавать вопросов. Звучало это как просьба «расстаться и забыть», даже не слишком завуалированная. И когда она начинала об этом думать, то всякий раз лишь сильнее себя добивала. Все теперь воспринималось несколько иначе. Прежние ссоры и непонимания казались мелочными, моменты, проведенные вместе — недооцененными, а многие слова — недосказанными. Хотелось постараться отойти ото всего этого подальше, отпустить от сердца, но не получалось. И, что было гораздо страшнее, глубоко залегла обида — он отдалился тогда, когда она нуждалась в нем больше всего. Все попытки преодолеть барьер неведения и расстояния, все ее бессонные ночи и слезы, мольба не отталкивать ее, — на все это ему оказалось плевать. Ее покинули сразу два любимых и дорогих человека, и в редкие минуты казалось, что для одного маленького сердца этой боли слишком много. Мэр была безмерно благодарна Юко за то, что она не лезла в душу, не приставала с расспросами, хотя все время находилась рядом. Концертное время завершилось, выступлений больше не было, и потому теперь они если и встречались с подругой в неучебное время, то только за посиделками в кафе, где иногда к ним присоединялся Кин. Учеба шла своим чередом, все старшеклассники были охвачены переживаниями по поводу экзаменов, до которых оставалось совсем немного, и казалось, что никто даже не думает о предстоящих каникулах. Сама Марьяна о них также не особо задумывалась. В один из холодных, но солнечных вечеров девушка шла по городу, кутаясь в новый теплый шарф — недавняя покупка минутного порыва в надежде хоть немного поднять себе настроение. Марьяна посмотрела на время — наверное, ее уже ждали. В небольшом кафе на углу оживленной улицы было непривычно спокойно. Войдя в него, Мэр сразу увидела за столиком Юко. Помахала подруге рукой и, сделав заказ, подсела к ней. — Весна что-то не торопится, — задумчиво сказала Юко, смотря на улицу. — Такое ощущение, что она уже и не наступит, — пробормотала Мэр, уткнувшись в свою чашку. — В Токио, говорят, на днях распустится сакура. — А у нас, говорят, снова выпадет снег. — Может быть. Зато сегодня солнечно, разве не здорово? — улыбнулась Юко. Марьяна равнодушно пожала плечами. Иногда она совершенно не понимала, как Юко может практически всегда находиться в положительном настроении, но, хоть она открыто подруге не признавалась, эта черта в ней Марьяне жутко нравилась. У нее так не получалось при всем желании. Юко рассказывала что-то о предстоящем школьном концерте, Марьяна особо не вникала — сейчас ей это было не интересно, хотя раньше, когда подруга загоралась какой-либо идеей или желанием участвовать в школьной деятельности, слушала охотно, пару раз даже принимая участие. Юко и в этот раз пыталась привлечь ее, но Мэр лишь лениво отнекивалась. — Ну ты же так любишь петь, — продолжала настаивать Юко. — Не в этот раз. Когда аргументы закончились, Юко несколько сникла. То, что Марьяну что-то томит, она заметила давно. Но рассказать подруга не спешила, а выспрашивать что-то Юко не считала правильным, зная, что при желании Мэр расскажет все сама. Странно было только, что такое подавленное состояние Мэр не проходило. В окошко напротив их столика постучали. Повернувшись, девчонки заметили Кина. Прислонив телефон к стеклу, он показывал на экран, и глаза его горели восторгом. Юко, жестом дав понять, чтобы он не мельтешил и быстрее заходил, подвинулась, уступая рядом с собой место на диванчике. Только влетев в кафе, Кин подбежал к их столику. Выглядел он так, словно от дома бежал опрометью. Как только он снял шапку, прямые черные волосы тут же встали торчком, и Мэр слегка хихикнула. — Ты чего такой… радостный? — Юко не сразу подобрала слово, характеризующее состояние брата. — Вы не поверите. Я сам не верю! — Кин что-то пролистал в телефоне, после чего торжественно продемонстрировал девчонкам экран. Там было письмо. Склонившись, девчонки начали читать. — Э-э, я не очень понимаю… — сказала Марьяна. — Токио? Что? — На одном из прошедших концертов группы был продюсер из Токио. Он зовет нас выступить в апреле, с полноценным концертом. Видите? Потрясающе же! — Э-э, да, наверное, — неуверенно отозвалась Юко. — Это будет как раз на ваших каникулах. Мы можем полететь все вместе! Это такой шанс! Мы можем подписать контракт! Кин буквально переполнялся радостью, но, смотря на девчонок, встречал лишь недоумение. Марьяна хлопала глазами, смотря то на него, то на Юко. До этого Кин выступал со своей группой только в Саппоро и его окрестностях. — Братик, да, я вижу… — как можно осторожнее начала Юко. — И я знаю, как много ты сделал для группы, но пойми, я боюсь, у нас просто не хватит возможностей лететь в Токио… Я говорю и о тебе в том числе. Просить помощи у родителей лично я не смогу. Довод Юко ударил по уверенности Кина. Широкая улыбка спала с его лица. — Но почему? Я могу подработать, у вас к тому же в это время будут каникулы. Я… я не смогу пройти мимо этого. Я уже начал придумывать программу, мы покажем все, на что способны. Мари, если ты захочешь, я с радостью предоставлю тебе возможность выступить с нами. Это же столица. Возможно, это действительно наш шанс стать чем-то гораздо большим, чем просто группой среднего уровня. Марьяна удивленно уставилась на Кина. Ей принять участие? Выступление в Токио? Звучало слишком заманчиво, но Юко продолжала мягко, но настойчиво пытаться отговорить Кина. — Послушай, а может, это и правда единственная возможность? — обратилась она к Юко. — И к тому же это будут наши каникулы, может, стоит рискнуть? Я могу помочь, если понадобится. Увидев, что Марьяна на его стороне, Кин ободрился. В конечном итоге Юко согласилась. — Это будет, думаю, два-три дня. Мари, ты на каникулы не составляла планы? Может, стоило во время каникул слетать на Сахалин к отцу. Может, вопреки всему, стоило попробовать прилететь в Москву. Марьяна несколько замешкалась. — Нет-нет, никаких планов…

***

В кабинете Германа Ваня был во второй раз. Первый пришелся несколькими днями ранее не по особо радостному поводу — врач сам тогда назвал это почти дворовым «вправлять мозги», когда Ваня начал упрямиться и выказывать открыто недовольство по поводу, как ему казалось, недостаточно качественного лечения и его бесполезности. Таким образом напросившись на получасовую лекцию, вскоре Ваня избавился от каких-либо претензий. Сейчас же повод был намного приятнее — он отправлялся домой. — Курсы не бросать ни в коем случае, — Герман оторвался от бумаг и строго взглянул из-под очков на Ваню. — Дома гонять себя придется самому. Нежелание, усталость — не считается ничего. Надо. У вас шансы хорошие, несмотря ни на что, — упускать кощунственно. Молниеносных результатов не обещает никто, процесс это длительный, но об этом мы уже говорили неоднократно. Ваня сидел напротив доктора, обхватив лежащий на коленях рюкзак, и лишь сдержанно кивал. — Направление я выписал, но это уже не в нашей больнице будете проходить, а в восстановительном центре, это красная ветка… — Герман пытался вспомнить станцию метро, тыкая в листочек с направлением, где был подробно описан адрес. — Да-да, я вижу… — ответил Ваня, без особой радости прикидывая, сколько ему будет по времени добираться каждый раз от дома и обратно. — Вы на рыжей ветке живете, как я помню? — Да, от центра вниз, — Ваня продолжал смотреть в листок. — Не сказать, что очень близко, конечно, но это, пожалуй, все же лучший вариант, — попытался приободрить его Герман Анатольевич. — Да нет, я думаю, все будет нормально. — Не сомневаюсь. С вами мы не прощаемся. Ко мне приедете через полтора месяца на плановое обследование, сюда — будем смотреть, что и как. Если вопросы какие — пишем мне, хотя вас под крыло возьмут профессионалы, в центре других и нет, это я от себя гарантирую — во всем помогут, все подскажут, что надо будет. Настоятельно рекомендую найти того, кто помогать будет по хозяйству. В самостоятельности я вашей ни в коем случае не сомневаюсь — по крайней мере поводов вы не давали, но сложности будут, без этого никуда. Чисто в бытовом плане. Понимаете, думаю. Хотя бы на первое время. С Эдвардом поговорите, он в помощи вряд ли откажет. — Да и так он уже устал от меня… Куда мне его еще дергать. — Да я не о том, — махнул рукой Герман. — Может, человека поможет найти. А пока едем домой, на диване целый день не лежим, по силам и возможностям занимаемся, но без азарта. Мера и осторожность во всем. И, главное… — Просто живем дальше… — вздохнув, улыбнулся Ваня, заканчивая фразу доктора. — Именно, — кивнул Герман Анатольевич, улыбнувшись в ответ. — Это правильно, Вань. «Врачи так обычно не нянькаются, тем более с именем которые, — у них такие толпами проходят за годы работы, при всем желании как человека тебя на всех не хватит, разорваться только если. Да и пройдет их еще сколько, к сожалению. А Герман все для каждого время и подход находить старается. По-особому. И своих пациентов не бросает, не забывает, — разговорилась как-то с Ваней одна из медсестер. — Так что если вы в себя верить не будете, Герман будет верить за двоих, но свою веру он всегда действиями подкрепляет, и от подопечного того же требует». Снабдив Ваню еще несколькими советами, Герман Анатольевич вместе с ним спустился на первый этаж, где их ожидал Эдвард. — Другое дело, — улыбнулся Эд, хлопнув Ваню по плечу. Только сегодня Ваня наконец-то дошел до бритвы, и в целом теперь выглядел гораздо ухоженнее. Из всех своих кофт и толстовок, что у него были здесь, он выбрал простую черную, которая, однако, цвет его лица делала бледным, а телосложение, несмотря на то, что Ваня и так стал очень худым, еще более щуплым. Джинсы на нем выглядели мешковатыми, и даже по рукам худоба была заметна, но Эдвард смотрел на него сейчас и все же видел в нем именно того, прежнего Ваню. Изо всех сил старался разглядеть. — Пора, нас ждут, — сказал он, показав в сторону выхода. Поблагодарив за все Германа Анатольевича и попрощавшись с ним, они вышли из здания. Прежде Эд все же вытащил Ваню на улицу, но это было около недели назад. Тогда уже в воздухе чувствовалось что-то весеннее, хотя лежал снег и было пасмурно. Недолгая прогулка, когда они просто походили по двору больницы, разговаривая, на Ваню особого впечатления не произвела. Сейчас же парень несколько удивился — на улице была зима. Опять или снова, а может все еще. Она уже казалась чем-то постоянным, бесконечным. Как и постоянная серость вокруг. Серо-коричневые дома, серое небо, серо-черные скелеты деревьев. Даже снег, падающий с неба, казался серым. Впереди ярким пятном только выделялось желтое такси за забором. В машине Ваня чувствовал себя скованно, тревожно. С сидящим также на заднем сиденье Эдвардом не говорил, только, почти прислонившись лбом к окну, смотрел на пролетающие городские пейзажи. Машина долго петляла по московским улицам, виды за окном постепенно усыпляли — Ваня почему-то думал, что от дома все это время он находился совсем недалеко, а потом водитель свернул во дворы. В одном из них Ваня разглядел дом, где они с Мэр устраивали фотосессию. Так же, как тогда в октябре, с деревьев падали сугробики налипшего снега. Мелочь, но тут же кольнуло. Как она там? Глупый вопрос, которым лучше не задаваться. Здесь зима, а в Саппоро, скорее всего, совсем скоро расцветет сакура. А может уже… Он хотел прилететь, он прилетел бы… Хочется верить, что она будет счастлива, что она будет сильной девочкой, несмотря ни на что… Он не заметил, как глаза стали влажными. Излишняя сентиментальность как нельзя некстати. Ваня быстро вытер глаза рукавом толстовки, чтобы Эдвард ничего не увидел, и сделал вид, что дремлет, пока машина не доехала до дома. Без каких-либо пререканий Эд помог выйти из такси, взял сумки, кинул рюкзак на колени Ване. Было странно, но даже рюкзак казался по сравнению с Ваней каким-то большим. Эд, конечно, вслух об этом другу говорить не стал. — Тихо. Порог же, — Эдвард тут же схватился за ручки коляски, когда колеса стукнулись о железный выступ у двери в подъезд. — Я вижу. Все нормально, не надо, — стараясь не раздражаться, процедил Ваня. Фраза «я сам» начала его бесить после третьего раза, как он ее сказал, а потому теперь старался ее не применять. Да, многое непривычно, неудобно, но постоянно говорить Эдварду, что в помощи он не нуждается, ему надоедало. — Как знаешь, — пожал плечами Эдвард, удерживая дверь. Сейчас они пройдут мимо консьержки, и Ваня больше всего на свете пожелает провалиться сквозь землю. Однако женщина лишь тепло приветствует их и, не выказывая никаких сильных эмоций, увидев Ваню, уходит дальше в свою комнатушку. «Спасибо, Эд», — пронеслось в мыслях Вани. Должно быть, в курс дела ее уже ввел. — Чтобы не было сюрпризов и недоразумений, предупреждаю, что в квартире мы сейчас не одни будем. Познакомишься с Мариной Константиновной, — Эд нажал кнопку вызова лифта и прислонился к стене. — С кем? Стой. Боже, Эд, мне не нужна сиделка, — закатил глаза Ваня. Подниматься в квартиру расхотелось моментально. — Никто тебе сиделку и не нанимал. Марина Константиновна просто будет помогать по дому. Это бабушкина знакомая, хорошая женщина, — беспечно ответил Эдвард. — Вообще прекрасно… — Будет приходить, когда надо, готовить, немного по дому прибираться. Я не могу быть все время рядом, а одному с большой квартирой вообще не ахти, даже вот спорить не пытайся. Будь вежливым и не выказывай недовольства, пожалуйста. Ты можешь быть милым, я же знаю. — Ладно, — безвольно пожал плечами Ваня. На этаже все так же. Та же дверь, все то же, но ощущение, будто ты здесь впервые. Ваня отметил, что даже после возвращения из Японии все воспринималось обычно. А сейчас все будто другое. И сам он совсем другой. — Дай ключ, — он протянул руку вперед. В ладонь тут же опустилась связка ключей. Два оборота, ручку опустить до упора, потянуть на себя. Все просто, пока дверь не ударяется о колесо. Снова. Нецензурно выругавшись, Ваня смотрит на Эдварда, после чего, отодвинувшись, все же открывает дверь полностью. В коридоре горит свет, но тихо. И пусто. Зато на вешалке висит чужая куртка. Пол блестит, настолько чисто. Ковра в прихожей нет — Ваня замечает, что он свернут и стоит в углу. Кума ненавидит незастеленный пол — слишком по нему скользит. Кума… ее кстати нигде не видно. — Мы пришли! — сзади кричит Эдвард, и Ваня слегка вздрагивает. Из кухни кто-то выходит. В свете от окна Ване не сразу становится видно, но затем он замечает, что это женщина лет шестидесяти, в теле, но не сказать, что полная, с кудрявыми белокурыми волосами чуть выше плеч и мягкими чертами лица. — Ой, ребята, здравствуйте! Я думала, вы позже будете, не все приготовить успела, — всплеснула она руками. — Здравствуйте, — сказал Ваня. — Марина Константиновна, это мой друг Ваня. Ваня — Марина Константиновна, — представил их друг другу Эд. — Очень приятно, Иван, — протянула она вперед руку. — Взаимно. Можно просто Ваня, — улыбнулся он, пожимая ее в ответ. — Наверное думаете, что за тетка у вас в квартире поселилась… Эдвард попросил меня помогать приходить, когда надо. Если вы не против, конечно. — Нет-нет, Эдвард сказал мне. Я буду только рад, спасибо большое. — Вот и славно, — улыбнулась она. — Я надоедать не буду — хоть и бабушка, но пока в уме. Вы снимайте куртки, руки мойте. Ваня снял куртку, спокойно дотянулся до вешалки, сам того не ожидая. Разулся, заметив свои тапки, осторожно поднял их, обул. Все это время Марина Константиновна как-то странно на него смотрела. — Приключилось же несчастье… Ох, вы простите меня, — вдруг сказала она и, будто опомнившись, развернулась и пошла обратно на кухню. Только Ваня было подумал, хорошо, что никто ничего ему не говорит, как тут вот, пожалуйста. С другой стороны он понимал, что не бросаться это в глаза не может. Первое, что видят люди — то, на чем он сидит, а не его вовсе. — Только спокойно, — сказал Эдвард так, чтобы это слышал только он. Ваня хотел было ответить, но внимание его привлекло шевеление со стороны комнаты. Еще пара секунд, и на пороге комнаты появилась собачка. — Кума! — радостно воскликнул Ваня. — Кума, солнышко мое, иди сюда, иди ко мне! Наклонившись, он протянул вперед руки. Кума очень тихо тявкнула, заметив голый пол, но, видя хозяина, переборола себя и быстро-быстро засеменила лапками навстречу Ване. Оказавшись рядом, принюхалась, ткнулась носом в руку и заскулила: «Предупреждала же я, хозяин, что плохое что-то идет, беда будет, не послушал ты меня, не понял». — А ты ведь знала, должно быть… — с грустью сказал Ваня. За время нахождения в больнице он неоднократно прокручивал в голове тот злополучный день, и, вспомнив необычное поведение Кумы, растолковал его для себя только так — каким-то образом она знала или чувствовала наперед то, что случится. Пыталась предупредить. — Что? — уточнил Эдвард, не расслышав. — Да это мы так, о своем, — Ваня подхватил Куму на руки и прижал к себе. Руки хозяина оказались такими же мягкими, но непривычно тонкими. И пах он по-другому, не так, как раньше. Кума знала, что люди так не пахнут. По крайней мере те, которых она видела. Запах почти полностью перебивал родной запах хозяина — что-то теплое, уютное, и сейчас был чужим, незнакомым и каким-то грустным. Так что, только подбежав к Ване, собачка даже засомневалась, он ли это. — Я, наверное, весь больницей пропах, — сказал Ваня, заметив, что Кума продолжает его обнюхивать. — Это не страшно. Страшно будет, если Кума так и не начнет нормально есть, — Эдвард почесал собачку и прошел к ванной. — Ничего, я вернулся, все у нас будет хорошо, правда? — подняв Куму перед собой, сказал ей Ваня. За столом он потихоньку расслабился — наличие незнакомого человека в доме не угнетало, так как Марина Константиновна оказалась вполне приятной и доброй женщиной. Готовила она к тому же очень вкусно — Ваня понял, что жутко скучал по домашней еде. От ощущения тепла и спокойствия, уже подзабытого чувства домашнего уюта на душе становилось лучше. Своими руками он дал Куме еду, с улыбкой наблюдая реакцию Эдварда, когда она тут же с аппетитом начала есть. — Я ни на минуту не сомневался, что так и будет, но я все же удивлен, — сказал он. — Все чувствуют, все понимают же они, — Марина Константиновна поставила тарелку с хлебом и села за стол. — И потому со мной надо было устраивать голодовку… — скептически заметил Эдвард. — И ей было нелегко… — сказала женщина. — Но ничего, все образуется. Вы, Вань, дома теперь. Дом. Ваня не мог назвать эту квартиру домом. Дом был там, где жили родители. Однако, снова оказавшись в этих стенах, сейчас он чувствовал некое умиротворение и защищенность. После обеда прошел в свою комнату и, будто в первый раз, смотрел на каждый предмет, трогал поверхности, словно знакомился. Протянув руку к камере на столе, тут же отпрянул. Что-то внутри мешало взять ее. Не став заострять на этом внимание, Ваня обернулся и посмотрел на кровать. На покрывале лежал бумажный пакет, из которого выглядывал журнал. На обложке Ваня увидел свою фотографию. — Прочитай, тебе понравится, — сказал Эдвард, заметив, что Ваня смотрит на журнал. — Может, вечером, — отозвался Ваня и, взяв пакет, переложил его на стол. — Есть тебе еще отправление, — сказал Эд и, подойдя к кровати, вытянул из-под нее коробку. — И вот еще. Письмо из Японии было слегка потрепанным. Не составляло никакого труда понять, от кого оно. Ваня вопросительно взглянул на Эдварда. — Судя по всему, она отправляла это к твоему Дню рождения. Пришло недели три назад. — Понятно, — сказал Ваня и, не став вскрывать письмо, так же отложил его на стол. На коробку тоже не обратил внимания. Вечером он остался один. Эдвард просил звонить, если что, Марина Константиновна тоже просила звонить ей. Возилась на ковре Кума, подбегала с игрушками к Ване, а он сидел у окна и читал до самой ночи, лишь изредка отрываясь, чтобы взять у собачки игрушку и кинуть в противоположный угол комнаты. Откладывал, устремлял взгляд в окно и снова брал письмо, перечитывая его в который раз. Он запомнил все, о чем в нем говорилось, с первого раза, но прочитывал снова и снова. И в момент, когда это занятие стало совсем невозможным, с упоением, горечью и особой яростью разорвал его на мелкие части.