Огни нашего неба

«Тебе двадцать лет, ты медийная личность с миллионами фанатов среди молодежи. Первые места в рейтингах крупнейшей видеоплощадки принадлежат тебе. О твоих доходах начинают вести споры крупные издания. Как ты сам относишься ко всей шумихе вокруг тебя? И.Р.: Сам факт наступления третьего десятка уже напрягает. Кажется, что ответственность нарастает не только с увеличением числа подписчиков, но и с возрастом. Ну, и появилось ощущение, что взрослеть ты перестал и начинаешь потихоньку стареть (смеется). На шум, истерию и скандалы никогда не обращал внимание. Это всегда для меня что-то далекое, не касающееся. Звания вроде «самого популярного блогера», первые места где бы то ни было, — для меня это странно до сих пор. Никогда не ставил себе целей стать популярным или заработать кучу денег. Я, в общем-то, самый обычный человек, и надеюсь, что так оно и будет. То, что ты делаешь, сам больше воспринимаешь как работу или хобби? И.Р.: Тут, скорее, приятное с полезным. Я раньше это говорил, но не думаю, что когда-либо скажу что-то другое: заниматься стоит только тем, что нравится. Это самый простой теоретически и одновременно самый сложный путь практически. Но он определенно один из самых правильных. В моем случае, правда, не последнюю роль сыграла удача. Работа — это так или иначе рутина, а дело, которое любишь, которое в первую очередь приносит тебе пользу некоммерческую, в котором ты можешь учиться и развиваться, уже рутиной быть не может по определению. Так что да, скорее, как хобби. Но совершенно однозначно я ответить не смогу на этот вопрос. … Ты переехал из Японии в Москву. С личной жизнью стало сложнее? И.Р.: Не знаю, что будет завтра, но на сегодняшний день в этом плане меня все устраивает. Да, на улице, в общественных местах остаться незамеченным сложно, но в личное пространство никто не вторгается. Такое бывало раньше — и следили, и адрес вычисляли. Приятного мало. В любом случае, если вдруг станет некомфортно в Москве, я могу собрать чемоданы и рвануть в какой-нибудь Мадрид. Меня ничто не ограничивает». Напротив текста интервью — фотография во всю страницу, почти как на обложке. Лохматый светлоглазый парень в черных джинсах и строгом черном пиджаке стоит вполоборота к камере, скрестив руки на груди. Взгляд направлен куда-то за объектив. Рукава пиджака закатаны до локтей, на запястье — дорогие часы, относящиеся к вещицам, наличие на фотографии в журнале которых обязательно сопровождается сноской внизу мелким шрифтом из серии «На N часы марки Q стоимостью АВС». По-детски простая, обаятельная улыбка озаряет лицо. Кажется, что-то его рассмешило. Костюм чертовски ему идет, но совершенно не вяжется с образом. Видно, что в жизни добровольно он такое не носит, а еще — что человек простой, веселый и в целом не деловой. На трех разворотах больше двадцати вопросов, все мелким шрифтом. Кто твои зрители? Какие интересы помимо видеоблогинга? Что вдохновляет? Какие планы на будущее? … «Как ты считаешь, чему за время своей деятельности на Ютубе ты научился? И.Р.: Я постоянно чему-то учусь, пробую новое, совершаю ошибки, набиваю шишки, и так по кругу. Не могу сказать, что сейчас делаю что-то значительное в глобальном плане, но, наверное, пока главный урок, который я усвоил, — это то, что любое творчество должно быть искренним. Не обязательно на ура-позитиве, но обязательно с чистым посылом и совестью. Люди очень тонко чувствуют фальшь. Не дожал, не доработал, не досказал — все это будет замечено и аукнется со стопроцентной вероятностью. В настоящем творчестве должна быть душа. В этом секрет успеха? И.Р.: У меня нет никаких секретов и формул. Но точно уверен, что добиться успеха можно только тогда, когда своим делом буквально болеешь. У меня так и вышло. Ты популярен не только у зрителей, но и у брендов, состоишь в перспективном рекламном агентстве. Однако коммерции в твоей деятельности немного. В чем причина? И.Р.: Я не против рекламы, но только в том случае, если она качественная. И, пусть это звучит безумно, учитывая, что площадка становится полностью коммерческой, но я за честность. В первую очередь перед собой и зрителем. … О чем ты мечтаешь? И.Р.: Как и любой человек, о счастье. Чтобы любимые люди всегда были рядом — зачастую расстояние в общении с теми, кто дорог, создает большие трудности. Мечтаю много путешествовать. А еще я немного гик, и некоторые мои мечты связаны с вещами пока фантастическими. Надеюсь, что в будущем технологии дойдут до того, что у любого желающего появится возможность побывать, скажем, на Марсе. Или Луне. Это было бы очень круто. Что, по твоему мнению, главное в жизни? И.Р.: Для меня лично очень много значат свобода и вещи, из нее вытекающие. Возможность делать что-то, отчего хоть немного, но мир станет лучше. Выделить что-то одно мне сложно, в жизни так много важных вещей…» На следующем развороте еще одно фото. Теперь крупным планом. На этот раз герой интервью не улыбается: лицо его серьезное, несколько задумчивое, но кажется, что эта серьезность постановочная, и спустя несколько секунд парень снова обязательно улыбнется — истинное настроение сильно выдают глаза. Рядом с фото цитата белым шрифтом: «У творчества должна быть душа». Пальцы нервно пролистывают страницы назад. Взгляд цепляет из текста другие цитаты: «я за честность», «люди тонко чувствуют фальш», «для меня очень много значит свобода», «меня ничто не ограничивает». Если бы на обложке и в самом тексте не встречались его имя и фамилия, Ваня был бы уверен, что это интервью с кем угодно, но только не с ним. Читая его, он будто вновь знакомился с собой — с момента, как он говорил все это, слишком много вещей исказилось и переменилось для него. От письма Мэр он поспешил избавиться как можно скорее, только не терзать бы себя, а журнал после первого прочтения повторно брал в руки часто. Вот и сейчас сидел, всматриваясь в текст, словно пытался разглядеть в нем тайные знаки, хранившие ответы на всевозможные его вопросы. Только ни знаков, ни ответов в нем не было. Был лишь запечатлен со своими мыслями, взглядами и мечтами прежний Ваня. Как он нервничал, когда у него брали интервью! Боялся сказать лишнее, проявить неосторожность, открыть публично те двери, доступ к которым был лишь у единиц. Поначалу путался в словах и заплетался, как ребенок, но постепенно все же смог расслабиться. Первая серьезная публикация. Будь все как раньше, он непременно отметил бы такое событие со знакомыми и друзьями. Вадим упоминал, что после выхода журнала будет большая вероятность интереса со стороны серьезных людей, советовал внимательно просматривать почту. Но в почту Ваня не заходил давно. После возвращения домой не спешил и включать компьютер, а второй запасной ролик так и лежал на карте памяти в камере, уже покрывшейся слоем пыли. Мимолетное желание взять ее в руки пропадало всякий раз, стоило приблизиться. Все время, что он сидел, перелистывая мелованные страницы, с кухни периодически слышался шум воды из крана, погромыхивание крышек кастрюлек и неспешные шаги туда-сюда — то Марина Константиновна занималась хозяйством. Приходила она все время в первой половине дня, как бы невзначай заодно проверяя, чем занимается Ваня — не лежит ли без дела в кровати, все ли в порядке с самочувствием. Поводов для беспокойства он не давал, потому женщина обычно спокойно готовила что-нибудь на обед и ужин, где надо, прибиралась, а потом провожала Ваню в центр, когда был занят Эд. И в этот раз, как только закончила дела с готовкой, заглянула к нему в комнату — напомнить, что пора собираться. — Да-да, я сейчас, — только увидев ее на пороге, сказал Ваня, после чего закрыл журнал и небрежно кинул его на стол рядом с клавиатурой. — Давайте-давайте. Еще неизвестно, сколько ехать. Пробки эти постоянные… — Марина Константиновна прошла вперед и положила на стул у кровати несколько постиранных кофт и футболок. — Выберете, потом уберем. По комнате тут же начал разноситься свежий химический запах отдушек стирального порошка. Пробормотав не очень внятное «спасибо», парень приблизился и вытянул из стопки первую попавшуюся кофту. Не успев развернуться, краем глаза Ваня заметил, как, покачнувшись, пирамидка вещей с шелестом повалилась на пол. — Извините, я не специально… — наклонившись, насколько мог, пробормотал он и начал поднимать то, до чего дотягивался. — Даже не думайте, — Марина Константиновна тут же подошла и сгребла вещи в охапку одним легким движением. Ваня по большей части спокойно и уверенно передвигался по квартире, но перестать чувствовать неловкость ему не удавалось — причин для нее было слишком много: собственная раздражающая беспомощность в мелочах, временами упрямство не к месту, сам факт, что ему приходится принимать помощь. А иногда и просить — такое он считал вообще недопустимым, но обстоятельства складывались по-разному. Бытовые сложности, о которых еще говорил Герман, подстерегали везде. «Просто жить дальше» не могло получаться никак вообще, и Ваня поражался той легкости, с которой сказал эту фразу, когда уезжал из больницы. Учиться жить заново он продолжал каждый день. Были сущие мелочи — вроде случайно утащенного Кумой под кровать носка или также ненамеренно поставленной Мариной Константиновной на одну из полок настенных кухонных шкафов соли, когда приходилось долго и болезненно сползать на пол и тянуться рукой под кровать, или после неудачного опыта с погромом на кухне есть недосоленный суп. Не воспринимай он такое с холодной головой, остатки нервных клеток испарились бы на следующий же день после возвращения. Более сложные вещи таились в другом — встать утром с кровати, привести себя в порядок, не прогулять курсы; и помимо этого была еще одна вещь из многих, тех, что заставляли Ваню испытывать страх — необходимость выходить из дома. Лишь стоило ему вернуться, в город наконец-то заглянула весна и теперь обещала остаться надолго. Все чаще стояли ясные, солнечные дни. Туманное небо расчистилось, с утра не переставая играло оттенками лазури, а вечерами дарило красочные, акварельно-мягкие закаты. Временами еще бывало морозно, но снега стало значительно меньше, проглядывал на улицах светло-серый сухой асфальт. Город сбросил свой мрачный зимний наряд, окрасился в светлые тона. Ночи стояли темные, лунные, беззвездные. До дрожи в сердце хотелось лета. Как только Ваня оказывался на улице, весь мир махом обрушивался на него многообразием шума, цветов и красок, так, что он тут же чувствовал себя совершенно оглушенным и сбитым с толку. Будь его воля, он бежал бы гулять по Арбату или Тверской, надел куртку полегче, прыгнул бы в автобус, не посмотрев номер, вышел на случайной остановке, а после ходил, ходил бы по городу, куда глаза глядят. Но это желание было слишком недолгим — одновременно перебивало его другое, более явное, осознанное и опасно противоречивое — исчезнуть, запереться дома, укрыться с головой, забиться в угол и зашторить окна в комнате — только бы не видеть дневной свет и лица людей. Он не гулял. Единственными моментами, когда он появлялся на улице, были короткие вылазки дом-такси-центр и обратно. Одеваться он старался больше в темное, а когда оказывался на открытом пространстве, вжимал голову в плечи и постоянно с опаской смотрел по сторонам. Все остальное время Ваня если не занимался, то сидел в квартире в мертвой тишине. Днем читал что-то из книг, которые стал просить принести у Эда, после занятий — зачастую уставший и бессильный лежал и спал. Временами Эдвард и Марина Константиновна заставали его сидящим у окна — обманчиво расслабленным, безмятежным. В такие минуты казалось, что он просто мимолетно задумался, но, если с ним не заговорить, он просидит без движения еще долгое время, смотря перед собой. Ни к одному из прежних занятий душа Вани не лежала, все время преследовало ощущение неприкаянности и бестолковости. Он был бы и рад найти себе применение, но не мог. Все казалось бессмысленным, почти каждое движение заставляло помнить о том, что теперь все по-другому. Эдвард далеко не сразу заподозрил, что дело неладно, хотя, казалось, насколько это только было возможным, внимательно относился к Ване. Внезапный интерес друга к книгам его порадовал — обычно Ваня сам вдруг в разговорах вспоминал о какой-нибудь книге, о которой слышал или хотел прочитать, и просил ее достать. Иногда Эдвард просто так, как между прочим, предлагал выйти вместе куда-нибудь в город, но, слыша в ответ отказ, не настаивал и спокойно переводил тему. Он понимал, что Ваня может быть не готов, и торопить его не хотел. Придет время — и друг адаптируется. А там и результаты лечения появятся. Обязательно. В центре, куда теперь Ваня ездил несколько раз в неделю, сразу предложили остаться на пару месяцев, но он сразу же наотрез отказался и слушать ничего не желал. Даже несмотря на то, что были такие поездки слишком выматывающими — начиная от долгих сборов и заканчивая полным отсутствием каких-либо сил каждый раз по возвращении, ни уговоры сотрудников центра, ни советы Эдварда и Марины Константиновны, ни какой-либо здравый смысл повлиять на его решение не могли. После больницы от подобных учреждений становилось на душе слишком угнетающе, и только представление о продолжении монотонных будней вне дома доводило до подергивания глаза. Другие люди смотрели на Ваню как на чудака. И если персонал эмоций не выказывал, то проходящие лечение чуть ли ни пальцем у виска крутили, когда узнавали, что Ваня приезжает каждый раз сам из дома. Приезжали сюда так, как он, те, кто успешно заканчивали лечение или кто занимался в центре с целью лишь немного поправить здоровье. Отчасти такое отношение его злило — казалось, будто все вокруг пытаются доказать, что он слишком болен. И в этот раз эта тема его стороной не обошла. После занятий Ваня еще несколько минут сидел в холле, переводя дух — руки болели теперь часто, хотя многие ему говорили, что это временно, с непривычки от такой нагрузки на них. Как слабоутешительный бонус — гарантия в скором будущем крепчайшего рукопожатия. На этаже почти никого не было. Как только удалось немного отдохнуть, Ваня тут же двинулся по коридору к лифтам. Сзади послышался стук каблуков, и рядом с собой парень вскоре увидел заведующую центром. Поравнявшись с ним, она замедлила шаг. — Все в порядке? — Да-да, все отлично, — спокойно улыбнулся Ваня, подумав, что, должно быть, она могла видеть, как он сидел, разминая пальцы. — Уверены, что не хотите у нас остаться? Наше предложение в силе постоянно, учтите, — сказала она. — Все в порядке, — Ваня спешно прервал ее. — Если что, я обязательно вам сообщу об изменении своего решения. И все же правую руку саднило. Оказавшись у лифта, Ваня нажал на кнопку. Когда лифт приехал, женщина также зашла с ним. — Многие наши подопечные вообще называют центр санаторием. Как вам у нас? Приветливые и внимательные доктора, удобное, продуманное устройство самого здания и территории. Программа занятий была насыщенная, но разносторонняя и в целом «умная» — не в укор больнице, в которой он лежал (а она входила в тройку лучших в столице), но тут был совсем другой уровень. Все было новое, и внешне центр действительно больше походил на отель. Обстановка в спокойных светлых тонах, повсюду кадки с цветами и лимонными деревьями. На первом этаже даже был автомат с напитками. Перед самим зданием возвышались большие, красивые сосны, и вокруг очень ярко, свежо пахло хвоей. Несмотря на то, что находился центр далеко не на отшибе города, создавалось впечатление, что он стоит особняком среди зданий-соседей, окруженный деревьями и высокими кустами. В центре было хорошо, даже уютно. Однако лифты сейчас казались слишком медленными. Ваня пожал плечами. — Нравится, конечно, но, знаете, дома мне лучше… Женщина сдержанно кивнула, поняв, что продолжать говорить с Ваней на эту тему бессмысленно. — Смотрите, в наших интересах, чтобы вам было комфортно проходить курс, — вздохнула она и, подождав, пока Ваня выйдет, добавила вслед: — Главное только себя не изводить. Конечно, выглядел он уставшим. Марина Константиновна очень сетовала, что занятия лечебные, а сил у Вани после них нет. Но его это не особо волновало. Было очень важно как можно скорее добиться результата. Засело прочно в голове то, что от курсов многое зависит. Главное — возможность и скорость восстановления. Он часто слышал, а оттого в глубине души очень боялся, что, если в течение полугода ничего не изменится, то таким он останется навсегда. А шел почти четвертый месяц… Домой ехали долго, дороги все еще оставались загруженными. Добравшись до квартиры, Ваня тут же направился к спальне, но Марина Константиновна настояла сначала хотя бы на легком перекусе. — Так проснетесь, сил не будет, а я пойду уже скоро. Давайте хоть чай с бутербродами сделаем. Аргумент касаемо забитого едой холодильника не помог бы. Спорить Ваня не хотел, да и вообще сегодня по большей части был молчалив. Лишь развернулся в другую сторону и пошел к кухне. Пока грелся чайник, кропотливо намазывал каждый бутерброд маслом, как еще осенью учила Марьяна — от суровых мужских бутербродов из полбатона хлеба, такой же колбасы и с толстыми ломтиками масла он уже давно отучился. Свой нехитрый, но долгий ритуал он выполнял, полностью погрузившись в процесс, и только щелчок чайника вернул его к реальности. Оторвавшись от бутербродов, Ваня, находясь рядом, тут же потянулся к нему. — Давайте я налью, — Марина Константиновна опередила его, взяв чайник быстрее. Ваня заметил, что она начинала переживать, когда он брал что-то горячее, но возражать опять-таки не стал. — Ну, расскажите, как сегодня отзанимались? — поставив перед ним чашку, она села напротив. Разговоры на кухне постепенно превращались в обычное дело — Ваня в них часто открывался, что-то рассказывал, вспоминал, делился переживаниями. Марина Константиновна старалась его не тормошить, зная, что он сам расскажет, что посчитает нужным и когда захочет. Но сегодня молчание затягивалось. Ваня помотал головой — мол, ничего интересного не было, но уж слишком задумался. В кухню зашла Кума, подошла к нему и, поскулив, чуть подпрыгнула. Проситься на руки ей не мешало ничего, особенно на кухне, когда была большая вероятность, что перепадет какая-нибудь вкусняшка. Но Ваня не стал наклоняться к ней. Бутерброды оставались нетронутыми. Дымился чай, потихоньку начиная остывать. — Я вижу людей в центре, — глухим голосом наконец сказал Ваня. — Я знаю, что многие останутся такими навсегда. И не могу принять, что и сам таким останусь. Он снова замолчал, нервно дернув плечом. Марина Константиновна отставила свою чашку. — Вань, ну зачем вы так? — Это не моя жизнь, — он грустно усмехнулся, опустил взгляд на коляску и медленно провел рукой по ободу. — А та, что была… я даже отдаленно не могу к ней вернуться, и одного желания здесь мало… — Вы слишком строги к себе. — Мне так не кажется. — Дайте себе время. Многое уже сделано, и оно обязательно принесет свои плоды. Мягкий голос и теплый взгляд Марины Константиновны успокаивал. Ваня покачал головой. — Я даже не знаю, что было бы лучше — скажи мне врачи, что никаких шансов нет, или что вероятность выздоровления — пятьдесят процентов… Я не хочу ныть и жаловаться, — он недовольно скривился, — Но время идет, я трачу силы, а изменений не вижу. Это ломает, и я боюсь своей слабости. Я боюсь, что не выдержу, если надежда исчезнет. Когда она исчезнет. — Шанс есть, а это главное. Судьба не посылает нам того, что мы не в силах вынести. В вас, Вань, есть эти силы. И сила верить в вас тоже есть. Нельзя позволить себе потерять ее… — Вчера звонили сестры. Обещал им, что возьму их сюда на весенние каникулы. А теперь плету всякую ерунду про внезапно понадобившийся ремонт, из-за которого ну никак ничего не получится. — Вы так и не рассказали? — Я и не расскажу. Никому из своих родных. Отодвинул срок до лета, но мне сложно представлять, что будет дальше. В один момент вся ложь закончится, и тогда… — Не забывайте, что приговор вам никто не выдвигал. Не готовьте себя к худшему — это практика порочная. — Но в лучшее верить сейчас довольно сложно… — вздохнул Ваня и отодвинулся от стола. — Спасибо, но мне правда что-то совсем не хочется чая. — Ладно, отдыхайте, — Марина Константиновна махнула рукой и встала, чтобы собрать чашки. — Эдвард сегодня вроде хотел прийти, с ним обязательно поужинайте. — Да, он придет к вечеру, — парень остановился у порога кухни. — Спасибо большое, и извините… — Вань, никаких извинений чтобы я больше не слышала, хорошо? — прервала его Марина Константиновна. — Договорились? — Договорились. Спасибо, — он улыбнулся и, подняв все еще возившуюся рядом Куму на руки, вышел из кухни.

***

— Мам. — Чего? — Ну оторвись ты, я домою. — Чего такое? — Я хочу поговорить с тобой. Женщина удивленно вскинула брови и только тогда выключила кран, обернувшись к дочери. — О чем же? — Садись, — Марьяна села за кухонный стол и хлопнула рукой рядом с собой. — Через неделю у меня каникулы… — Это я помню, — отозвалась мама. — Что, уже есть идеи, куда удрать? — Ты очень догадлива, — Марьяна тактично кивнула и сложила руки в замок. — Ну, началось… — Юко и Кин летят в Токио, там будет концерт у его группы. Меня пригласили также выступить. — Ничего себе новости! — воскликнула мама. — Токио? Экзамены сдай для начала, солнце. — Мам, с экзаменами все в порядке. Осталось еще два. — И на сколько эта ваша поездка? — вздохнула мама. В общих чертах она имела представление о группе Кина — Марьяна коротко рассказывала, с кем проводит время. — Дня на три. — В Токио на три дня? Сколько Кину лет, ты говорила? — Кину двадцать один. Он нормальный парень. — Тебе обязательно туда надо? — засомневалась мама. — Было бы лучше, если бы ты осталась дома со мной. — Почему? — Как минимум, мне было бы спокойнее. — Билеты уже куплены, — выпалила Мэр. — То есть ты разрешения моего изначально решила не спрашивать? — нахмурилась мама, и девушка буквально видела, как между ними нарастало совершенно ненужное сейчас напряжение. Она хотела было припомнить случай перед Новым годом, но тут же прикусила язык — вообще не время и вообще не надо это вспоминать, а потому, вздохнув, нашла в себе силы сказать только одно: — Мам, пойми, это важно для меня… Железобетонный аргумент, в котором смешалось все сразу — и усталость от постоянных конфликтов, и желание достучаться до мамы без долгих уговоров, и отчаяние. Мама долго на нее смотрела в упор и ничего не говорила, после чего еле заметно кивнула. — Ладно. Ну, хоть не Москва… Без Ваньки летишь? Он в этот раз будет здесь? Где-то внутри очень неприятно кольнуло при упоминании о Ване. Мама ведь не знает ни-че-го из того, что произошло. — Без, — коротко ответила Мэр. — Он останется в Москве. — Все в порядке у него, у вас? — Должно быть, — пожала плечами девушка. — Ну и хорошо. Познакомишь хоть с Юко наконец? Ваню-то мы знали. — Юко замечательная, все в порядке. — Да и Ваня у тебя неплохой. Доверить тебя ему можно было. «Почему же теперь ты такого мнения? Почему его не доверили мне в ночь, когда случилась авария?» — пронеслось в ее мыслях. О том, что, улети она тогда, все могло бы быть по-другому, думалось часто. — Мам, не надо. — Я что-то не так сказала? — Просто не надо ничего говорить, пожалуйста, — понимая, что начинает раздражаться, как можно тише сказала Мэр. — Поссорились все-таки, значит… — констатировала мама. Марьяна отрицательно замотала головой, но вслух не сказала ничего. Да и что говорить? Открываться нет сил, рассказывать и в процессе снова через все мысленно проходить — не пожелать и врагу. Незачем вдаваться в подробности. Поднявшись из-за стола, чтобы намекнуть об окончании разговора, она подошла к раковине и включила воду. Мама тоже встала и, слегка приобняв дочку за плечи, легонько отодвинула ее в сторону. — Иди давай. Если выступление будет, значит, надо репетировать. Вот и вперед. А репетиции действительно были. Собирались все в том же небольшом клубе, уже ставшем репетиционной базой группы. Девчонки были по большей части наблюдателями, и лишь на одной песне Марьяна поднималась на сцену. Но этого было более чем достаточно. Почему-то в эти моменты на сцене, когда голос мог свободно разливаться по пустому залу, меняясь и играя всеми нежными оттенками, на которые только был способен, на душе становилось невероятно легко и свободно, так, что на последних нотах где-то очень рядом подступали слезы — так сладко и хорошо было внутри. Все, что тяготило, мучило и не позволяло счастью коснуться души хоть на мгновение, в такие минуты отпускало. Песню для нее Кин выбрал очень лиричную. Свои песни он любил, но сам же считал, что даже по тексту та, которую он дал Марьяне, слишком романтичная, а оттого девичья, и раньше на концертах исполнял ее редко — отчасти и потому, что для его голоса она была высока по тональности, а понижать ее было равносильно убийству всей красоты в музыке. Марьяне она нравилась — плавная мелодия, высокие, но спокойные, не кричащие ноты в припеве, и как нельзя гармонично сочетающийся с ними красотой японского языка текст. Во время номера акцент делался на них с Кином, что позволяло говорить о том, что это был почти дуэт — его мастерская игра на гитаре, ее по-детски звонкий и трогательный голос. — Мари, задумайся о сольной карьере, — как-то после одной из репетиций словно между прочим сказал ей Кин, когда группа убирала инструменты, а девчонки уже ждали у выхода. — Ты серьезно? — Очень даже серьезно. Красивый голос, очень нежный. Только песни о любви петь, — улыбнулся Кин. — Так-так. Это можно считать флиртом? — встряла Юко. — Братик, не забывайся. — Ни в коем случае, — тут же покраснел Кин. — Исключительно взгляд профессионала. — Я серьезно об этом никогда не думала, — сказала Марьяна. — В Москве были какие-то попытки, но толком ничего из этого не вышло. — Может, выйдет здесь? Подумай об этом хорошо. У меня большие надежды на Токио. По большей части думать о чем-либо, кроме экзаменов и собственных проблем, удавалось мало. Марьяна с волнением считала дни до поездки, чуть ли ни рисуя в календаре крестики, и едва находила в себе силы радоваться, когда за очередной тест получала высшую оценку. Про канал как-то забывалось, да и возвращаться к нему было сложно. Мелькали полубезумные мысли о том, что, может, и правда попробовать заняться творчеством в музыкальном плане, но это все не сейчас. Саппоро расцветал во всех смыслах, и Москве с ним сравниться было никак нельзя. Несколькими днями раньше прошли дожди, становилось тепло, и кое-где уже начала расцветать долгожданная сакура. Бело-розовые цветы особенно красиво смотрелись в предзакатном солнце, и, проходя вблизи деревьев, Марьяна каждый раз невольно останавливалась, чтобы подольше задержать взгляд на этой красоте. Несмотря на то, что время в школе было как нельзя напряженным, настроение у большинства учеников было легким и беззаботным. В коридорах все чаще велись разговоры о каникулах, девчонки обсуждали, с кем будут любоваться сакурой. Марьяна с грустью посматривала на молчащий телефон и, опуская взгляд в тетрадь с конспектами, рисовала на полях крылья ангелов. Почему-то именно эти рисунки уже несколько месяцев украшали ее школьные тетради. Чемодан в Токио был собран сразу, как только появились билеты, но Мэр еще долго, забегая в торговые центры, клала в него все новые и новые вещи, почему-то представляя, что бы сказал Ваня, увидев ее в них. А еще что бы он сказал, увидев ее на сцене. Как бы посмотрел на нее. Что бы они делали после — гуляли по ночному Токио или, довольствуясь теплом и близостью, тонули в глазах друг друга до самого утра, искали звезды в ночном небе сияющего неоном города, ощущая обнаженными спинами мягкость гостиничных простыней. Избавиться от этих мыслей, несмотря ни на что, никак не получалось. После разговора с мамой Марьяна надела легкое пальто и вышла на улицу. Сегодня день свободен от репетиций — у Кина с Юко свои дела, но прогуляться хотелось. Прогулки в одиночестве превращались в привычку. Пройдя до остановки, девушка постояла в ожидании автобуса, но, когда на горизонте показался нужный номер, вдруг обошла остановку и пошла дальше пешком. Прямо, вдоль оживленной улицы, мимо ресторанчиков и магазинов, вдоль парка, где телебашня, к другому городскому парку. Длинные аллеи сменились мостиками, под которыми тихо бежали недавно оттаявшие ручьи. Влюбленные пары гуляли под цветущими деревьями, и Марьяна, проходя мимо них, смущенно опускала глаза вниз. Она бы мечтала гулять сейчас так же… Как они гуляли с Ваней в прошлом году. Забыть нельзя, невозможно, не получается, слишком мучительно, невыносимо! Улыбка, взгляд, воспоминания о тепле объятий, поцелуй здесь, под сакурой, и упавший в руку цветок, который он вложил ей в волосы. После Токио еще будет так много времени сделать что-то важное, и не воспользоваться этим просто нельзя. От идей и задумок делалось волнительно — найти бы в себе еще смелость… Подул ветер, уверенный, теплый и ласковый, совсем весенний. Взметнул золотистые пряди девушки, зашумел ветвями деревьев. Марьяна подняла взгляд. В темно-голубом небе тускло сиял месяц, а с усыпанных цветами веток легко-легко падали лепестки. Протянув вперед руку, девушка ощутила, как в ладонь опустился цветок. Знак? Не могло все закончиться. Не таким образом. Не в этой жизни.

***

— Погода потрясающая! — широко улыбнувшись, воскликнул Эдвард, как только вошел в комнату Вани. — Что, можно поздравить? Подойдя к окну, он раздвинул полностью шторы, позволяя свету проникнуть в комнату. — Я знаю, — кивнул Ваня, зажмурившись от солнца. — С чем? Проснувшись от звонка Эдварда, он еще чувствовал себя немного разбитым. Повторно просыпаться было сложнее. — Давай прогуляемся? — спросил Эд, уже заранее зная, что ему скажет Ваня. — Не хочется, — бросил Рудской. Подтвердив свои догадки, Эдвард тряхнул головой и, подойдя к другу, оперся на ручки коляски. Новость, о которой он хотел рассказать, тут же померкла. Было важно сначала разобраться с другим вопросом. — Вань, послушай. Ты сидишь дома все время. С момента, как вернулся сюда. Так же нельзя. — Ты думаешь, что мне это нравится? — раздраженно ответил Ваня. — А вдруг? Начинает казаться, что вполне себе да. — Эд… — В чем тогда проблема? Рядом с домом парк. Спокойный, не людный. — Я не могу появляться на улице так, — сказал Ваня. — В смысле? — Меня увидят, узнают. Эд выдохнул и, собравшись с мыслями, заговорил: — Друг мой, я могу понять, но хочу заметить, что слежку за тобой никто не ведет, а по будним дням у людей полным-полно своих забот. И даже если мы будем выбираться просто в парк, никому плохо не будет. — Многие знают мой гардероб по фотографиям, меня будут узнавать тупо по крутке, — возразил Ваня. — Ты хочешь новую? — Да, и не только. — Окей, поедем в тц. Только ты учти, что там народу будет еще больше, чем в окрестностях дома, — предупредил Эд, не веря, что после стольких недель сидения дома Ваня с такой легкостью согласится куда-либо выйти. — Я знаю, — Ваня таинственно сощурил глаза. — Поэтому мы поедем ночью. Эдвард хотел было смачно пробить себе лоб фейспалмом, но удержался. — Без проблем, поехали сегодня, — согласился он. — Поехали, — как можно более беззаботно сказал Ваня. — Ты ел дома? У меня целый холодильник с кастрюлями и тарелками, и это все надо поедать. После ужина перебрались в комнату. Ваня включил приставку, Эд разложил подушки. Играли как в старые добрые времена, сидя на полу, возились с Кумой, болтали о всякой ерунде. Ваня улыбался. Было заметно, что так он забывался, чувствовал себя хорошо, свободно. Как раньше. — Я за водичкой схожу, — закончив раунд, Эд отложил джойстик и поднялся с ковра. — Тебе принести? — Нет, не нужно, — ответил Ваня. Вернувшись с кухни, Эд сделал несколько жадных глотков из чашки и поставил ее на стол у компьютера. За окном уже стемнело. — Ты так и не включаешь комп? — спросил он, с любопытством проведя рукой по клавиатуре. На пальцах остался слой серой пыли. — Нет, — коротко ответил Ваня. — Пока… не тянет. — То есть новость ты все-таки не слышал? — Какую? — Ваня пытался казаться безучастным, но все же заранее разволновался. — Позволишь? — задержав палец на кнопке включения системного блока, Эд обернулся к другу. — Включай. Не глядя набрав пароль при включении, Ваня отодвинулся, давая Эдварду доступ к компьютеру. Но Эдвард всего лишь открыл браузер и несколько ссылок — новостных и на ютубе. — Зачитать или сам? — Как хочешь. — «Пьюдипай по-русски: Ивангай стал блогером №1 на русском YouTube, взяв отметку в семь миллионов подписчиков», — придав голосу официальный тон, озвучил Эдвард заголовок. — В смысле? — округлив глаза, Ваня уставился в экран. — Еще тебе, пожалуйста: «Ивангай стал самым популярным блогером на YouTube». Новости все утренние. Вот еще… На этот раз Эд включил видео одного новостного канала о Ютубе. Говорили все то же самое: что количество подписчиков на канале Вани сегодня подарило ему звание блогера номер один. Ведущий также сокрушался, что в последнее время активность на канале со стороны Вани упала, вспомнил обросшую слухами новость об аварии, но выразил надежду, что затишье это временное, и вскоре блогер порадует подписчиков как минимум юбилейным роликом. — Честно говоря, меня словно окунули в прорубь, — только и нашелся что сказать Ваня. — Может, это повод вернуться?.. — спросил Эдвард. — Я… Я не знаю, Эд. Не думаю, что я готов. Мне нужно подумать, — нервно сглатывая, ответил Ваня. Конечно же он не готов! Что снимать, о чем говорить? Спасибо, ребята, но мне сейчас так сложно, что я даже едва встаю по утрам? Что я никогда не появлюсь публично вживую и не станцую ради вашего увеселения? Что говорить? — Успокойся, все хорошо, — Эд слегка потряс Ваню за плечо, видя, что мысли его пошли в какие-то дебри. — Все нормально. Это же отличные новости. Тебя ждут. Ты бы видел комментарии. — Ивангей, убейся об стену? — криво усмехнулся Ваня. — Да ну тебя, — фыркнул Эд. — Очень много теплых и добрых слов пишут. Зря ты так. — Не знаю, хватит ли меня на это сейчас. Это слишком неожиданно… — выдохнул Ваня. — Что у нас там по времени? Мне кажется, мы засиделись. — Одиннадцать. — Думаю, тогда пора выдвигаться. — Ага, надо бы, — Эдвард протер глаза — сегодня он все же надеялся, что друг перенесет поездку на завтра. В прихожей Ваня с сомнением посмотрел на себя в зеркало — если кто-то и узнает его, можно сказать, что человек очень здорово путает его с кем-то непонятным. Не сказать, что сейчас он очень похож на известного всем Ивангая. Торговый центр, который он выбрал, работал до двух ночи. Когда они приехали, народу в нем уже было очень немного, хотя до полуночи еще оставалось полчаса. — Это один из немногих тц, в которых меня ловили нечасто даже в выходные, — пояснил Ваня, когда они поднялись с парковки на первый этаж. — Программа минимум какая? — полюбопытствовал Эд, как только Ваня ткнул пальцем в один из магазинов, куда хотел сходить. — За курткой. Черной. Можно кожаную. У меня никогда не было черной кожанки. А еще хочу шапку легкую. И кофты. Можно футболки, — вспоминал Ваня. — Это все? — Думаю, да. — Тогда погнали, — пожал плечами Эдвард. Тем не менее поначалу Ваня все равно нервничал — постоянно оглядывался, подозрительно косился на продавцов в магазинах и старался находиться за спиной Эдварда, так, чтобы за ним его особо видно не было. В первых трех магазинах он упорно хватал много черных, серых и совсем немного белых футболок и кофт. При этом ничего не мерил, уверяя, что знает свой размер, и сразу отправлялся к кассе. Когда же Эдвард показывал ему что-то более яркое, тут же кривился и отнекивался. В четвертом магазине все-таки нашлась куртка, которую Ваня так хотел. — Черная? — скептически заметил Эдвард. — Как и надо! — довольно кивнул Ваня. В одном из магазинов, увидев черные перчатки без пальцев, тут же схватил их и не выпускал из рук до самой кассы. Как только вещи были оплачены, сразу избавился от этикеток и надел. — Боже, это самая офигенная вещь, которая только существует на свете! — сжимая и разжимая руку, сказал Ваня и в блаженстве закатил глаза. Сочетая мягкость ткани и кожи, перчатки очень приятно обтягивали ладони. Крутанув колеса вперед, парень улыбнулся. — Очень удобно, — сказал он. — Теперь рукам должно быть легче. — Ты теперь будешь выглядеть как рокер. Или байкер. Банданы только не хватает, — зевнув, сказал Эдвард. — Ты хочешь спать? — спросил Ваня так, будто Эд как маленький ребенок хотел лечь в восемь вечера. — Честно говоря, да, — сонно поморгал Эд. — Как вариант закинуться кофе или энергетиком и продолжить. — Еще один магазин, и идем, окей? Нагрузившись в итоге тремя пакетами разной величины, они вызвали такси. Уже ожидая машину на стоянке, Ваня вдруг обернулся к Эдварду: — Знаешь, я не хочу еще домой. — А куда? — На набережную, — сказал Ваня. Впереди показалась желтая машина с шашечками. Эдвард кивнул в ее сторону. — Эд, пожалуйста. — Хорошо. Развернувшись, они пошли от стоянки прочь. Машина проехала мимо. Совсем недалеко от торгового центра находилась набережная канала. Была ночь, и вокруг никого не было. Эдвард шел рядом, смотря по сторонам. Двигаясь все дальше и дальше, Ваня наконец остановился и развернулся к воде. Город суетился, сверкал фарами автомобилей. Вдали сияли, врезаясь в облака, небоскребы, и только водная гладь монотонно рябила, убаюкивая взгляд. Парень смотрел на простирающееся великолепие как в первый раз. Такой чужой, жестокий, но неизменно прекрасный город. Любить его Ваня не мог, его сердцу это было не под силу. Но и испытывать к нему отвращение тоже, несмотря на то, что сделалось с ним именно в этом месте. Он принимал его таким, какой он есть, и отчаянно надеялся на ответный жест. И этой ночью глубоко дышал, смотря в такое знакомое небо, полное звезд и летающих железных птиц, чувствуя, как вся боль, что была за последние месяцы, одной большой волной накатывает, разливается по телу, концентрируется где-то в районе сердца и… тихо отпускает его.