Огни нашего неба

Сжимая в руках телефон, Марьяна обратила внимание на то, что пальцы подрагивают. Волнение давало о себе знать с лихвой, хотя, казалось бы, предстоящее выступление — совсем не повод испытывать стресс. В попытке отвлечься девушка посмотрела вправо на сидящую рядом с ней Юко, что в темноте салона машины умудрялась дорисовывать что-то в своем планшете, а затем — в окно. Свет фар проехавшей навстречу машины резанул глаза, и Марьяна вновь опустила взгляд вниз. Весь день не переставая шел мелкий дождь. Так же было вчера в Саппоро, когда вылетали вечером, точно так же дождило и в Токио до сих пор. Дороги лоснились от капель черным блеском и отражали неоновое сияние бесконечных вывесок и рекламных баннеров кривоватыми, будто размазанными кисточкой дорожками света. Она не видела Токио больше полугода, но, снова оказавшись здесь, едва ли могла сказать, что впечатлена — город ей безумно нравился, но в этот раз до погружения в его атмосферу и изучения новых мест ей особо не было дела. Перелеты с самого детства были неотъемлемой частью ее жизни, а после вчерашнего, вновь оказавшись на борту спустя несколько месяцев, Марьяна ясно ощутила, что совершенно неожиданно за это время успела отвыкнуть от шума и суеты аэропортов. И когда самолет взлетал, ей вдруг на минуту все происходящее показалось таким странным и даже диким, будто она видит себя издали, со стороны. До этого момента — дико измотанную переживаниями девчонку, заключенную в тугом коконе собственных стен, а теперь — жаждущую как можно скорее оказаться в другом городе, чтобы хоть ненадолго раствориться в ином мире, чтобы позволить себе хоть сейчас оправданно надеяться на что-то хорошее. Последний раз она летала, казалось, в прошлой жизни: никогда не был такой перерыв — прежде визиты на Сахалин случались чуть ли не каждый месяц, а за последний год прибавились и другие города. И, конечно, не происходило, как сейчас, столько событий, большинство из которых вышибало из-под ног землю. Новый год начался не так давно, но всех негативных событий, что были с момента его начала, хватило бы на несколько лет вперед. Странным все казалось и сейчас: что мама без нравоучений и упреков отпустила ее в Токио, а накануне отлета даже активно помогала с последними приготовлениями; что ей действительно удалось прилететь, что весенние каникулы наступили; что уже сейчас они в полном составе едут к концертному залу и всего через каких-то часа полтора она будет петь на сцене с Кином перед трех-четырехтысячной толпой. — Твоя задача, Мари, выступить так, чтобы у всех, кто будет, остались после нашего концерта самые яркие и теплые воспоминания, — сказал ей Кин. «Конечно, выступление неизвестной девчонки с группой, на концерт которой придут те, кто хоть немного знает их музыку, произведет самое яркое впечатление…» — подумала тогда Марьяна, но настрой не потеряла. Сама она не могла ответить на вопрос, почему эта поездка, это выступление для нее так важны. Почему важно выйти на сцену и спеть, поделиться с другими чувствами и эмоциями через песню, почему важно то, что она ощущает во время пения? После первых репетиций в Саппоро у нее даже мелькнула мысль: а может, стоит попросить Кина выбрать другую песню? Поначалу опасно казалось, что сил на исполнение той, что выбрал ей брат Юко, у нее не хватит. У группы есть вполне ритмичные, не о любви, без драматично-нежных строк под балладные переборы гитары, от которых самое классное — схватиться за волосы и рыдать над всеми коллизиями своей жизни. Но потом пришло другое понимание песни, другое к ней отношение, и тогда Марьяна решила — ни с какой другой сейчас выступать ей смысла нет. — Приехали почти, — сказал Кин, когда машина свернула с большой дороги. На сиденьях все потихоньку зашевелились, Юко убрала планшет в рюкзачок и тронула Марьяну за плечо: — Ты же не переживаешь, я надеюсь? — Если только самую малость, — ответила Мэр, улыбнувшись. — Все же новый опыт. — Просто расслабься, вокруг одни профи, — подмигнула Юко. — Так, напоминаю, на саунд-чек нам сорок минут, после — подготовка по остальным мелочам. Полвосьмого на сцену. Все на месте, выходим — нас, скорее всего, уже ждут, — скомандовал Кин. Он выглядел очень загруженным и не менее встревоженным, чем остальные, при этом улыбался чаще и успевал всех подбадривать. Всю организацию он взвалил на себя, да и для того, чтобы получилось полететь, брал подработку на стороне. Марьяна в чем-то ему очень завидовала — в таком состоянии человека мало что трогает из душевных забот. А загрузить подобной рутиной себя у нее возможности не было. — И да, спасибо тебе, что еще тогда в кафе переубедила меня. Я не смогла бы себе простить того, что лишаю Кина мечты, — тихонечко сказала ей Юко, смотря вслед брату, который шел впереди всех к служебному входу. Дождь к тому времени наконец-то прекратился, только сильно дул ветер, да и то чувствовалось, что он был весенний — теплый и приятный. От него не хотелось спрятаться или закутаться в шарф, а, наоборот, хотелось подставить его порывам лицо и ощущать, как он треплет волосы. — Я уверена, что он все равно полетел бы, даже если десять таких Юко были бы против, — Мэр легонько пихнула подругу под локоть. — К тому же не забывай, кто из вас старше. — Это сложно забыть… Знаешь, думаю, нам всем была нужна эта поездка. — Наверное. Мне до сих пор так странно, что я нахожусь здесь. — Мари, было бы странно, если бы ты осталась в Саппоро. — Наверное, — вновь отозвалась Марьяна. — К тому же я уверена, что подобная поездка будет нас ждать летом. Надеюсь, группой заинтересуются какие-нибудь фестивали. И ты точно будешь нам нужна! Марьяна пожала плечами — где она будет летом, что будет делать, кто будет рядом — неизвестно. Главное, только бы не быть одной. Только бы одиночество больше ее не трогало — ни сегодня, ни завтра; и пусть это будет ее персональной мантрой на каждый день, пусть и до наивности бестолковой. Как только она увидела сцену, то тут же несколько оторопела. Поражал размером и зрительский зал, хотя устройством он напоминал их привычный маленький клуб в Саппоро — пустое пространство перед сценой, в самом конце которого виднелись стойки баров. — Зал такой огромный… — только и воскликнула девушка, неуверенно оставшись стоять за кулисами. — Это далеко не предел, Мари, — ответил Кин, поправляя перекрутившийся на шее ремень гитары. — Я знаю, просто… Я не ожидала. Не хочу подвести вас из-за дурацкого волнения. — Спокойно, иди сюда, — Кин махнул рукой, подзывая девушку ближе. — Парни, как готовность? — Для начала пойдет, можно попробовать — отозвался бас-гитарист. — Просто пой со мной, — попросил Кин, протягивая Марьяне второй микрофон. — Второй трек со вступления! Раз, и… Ступор и стеснение Марьяне по большей части были неведомы, но, лишь когда заиграла музыка, она наконец начала привыкать к пространству зала, сдвинулась с места и, покачиваясь в такт мелодии, сначала неуверенно, а затем четче начала подпевать Кину. Репетиция началась. С ним было невероятно легко. За все время репетиций, совместных прогулок, концертов они отлично сдружились, так что в изначально чисто девичьем дуэте Мэр и Юко Кин прочно занял почетное место. Он был старше девчонок на пять лет, но от этого с ним было только интереснее, и в какой-то момент Марьяна поняла, что ощущает, будто Кин ей тоже старший брат, как и для Юко. — Не пойдет. Отбой, я настраиваться, — на середине песни крикнул бас-гитарист, тем самым вырвав Марьяну из приятного забытья. Инструменты тут же смолкли. — Давайте, — Кин также немного подкрутил колки своей гитары и, сыграв пару аккордов, подмигнул Марьяне: — Закончить песню без музыки нам ничто не мешает, ведь правда? — Правда, — кивнула Марьяна и, вдохнув поглубже, возобновила припев. Увидев обращенную к ней улыбку Кина, девушка почувствовала, как щеки едва вспыхивают теплым румянцем. После парни настраивали инструменты, Кин распевался; проигрывали отдельные аккорды, отдельные песни, моменты — вместе и по отдельности. Репетицию своего номера Марьяна выдержала легко — все шло как надо, и только страх расчувствоваться во время выступления немного давал о себе знать. Она понимала, что чуткое отношение к исполнению — залог успешного номера, но все же пообещала себе на сцене в первую очередь петь, а о тексте и смысле слов лучше не думать. Как только начали запускать зрителей, зал заполнялся стремительнее с каждой минутой, и оказался полон еще за полчаса до начала. Кин подбегал к маленькому окошку над сценой и как ребенок улыбался, видя огромную толпу. — Я знал, что большинство билетов продано, но видеть всех этих людей вживую… невероятно! Марьяна с любопытством также посматривала, что происходит внизу, и всякий раз чувствовала, как голова пытается закружиться. Все шло так стремительно, так непривычно. Стоило концерту начаться, происходящее мгновенно слилось в один большой и яркий поток, бурному течению которого оставалось только повиноваться. Публика тепло приняла группу. Начали с песен быстрых, энергичных — разогрев никто не отменял. Как Кин заводил толпу, как удерживал внимание, находясь в своей стихии! Девчонки прыгали за кулисами, танцевали. Все напоминало концерты в Саппоро, только теперь это все было гораздо больше, значительнее. Время летело быстро. Марьяна следила и считала, но все равно спохватилась, что скоро ее номер, только за две песни. К тому времени концерт приобрел более ровное, лиричное течение. Отыграли и недавнюю «бесконечность», и «я знаю», и каждая из этих песен неотвратимо поднимала в душе множество воспоминаний. Затем устроили небольшой музыкальный перерыв — на сцене остался только гитарист. Кин ушел на пару минут перевести дух, а когда вернулся, сразу подошел к Марьяне. — Готова? — он тронул ее за плечо и, получив в ответ уверенный кивок, добавил: — Все будет отлично! Я позову, — сказал, и вновь побежал к сцене. Кто-то из проходящих мимо техников всучил ей микрофон, и ощущение, что все вокруг плывет, только усилилось. За сценой было прекрасно слышно гул толпы, радующейся возвращению солиста. — Мы приехали сегодня не одни, — сказал Кин, выждав паузу. — Вообще Starlight Night — это огромное количество людей, которые делают группу такой, какой она является. В том числе это и вы. Спасибо каждому, кто пришел сегодня на этот концерт! Он прервался, позволив шуму аплодисментов стихнуть. Марьяна же чувствовала, как сердце с каждой секундой все больше укатывается куда-то вниз — момент настал. — С нами добрый друг и очаровательная юная певица из России, и для исполнения следующей композиции я хотел бы пригласить ее на сцену. Прошу приветствовать — Мари! — с улыбкой провозгласил Кин, и под звук новой волны аплодисментов Мэр, будто гонимая вперед только невидимыми силами, как в тумане вышла на сцену. Синеватый свет софитов на мгновение ослепил. Люди улыбались, хлопали. Марьяна улыбнулась в ответ, приветственно махнув рукой. Зал был подобен единому организму, который дышал, двигался, жил, части которого прочно связаны нитями, и любое движение одной мгновенно отзывается в остальных. Тысячи глаз смотрели сейчас только на нее, выделяющуюся на сцене среди мрака светлым ангелом с пшеничными волосами, в белоснежном и воздушном шифоновом платье. Кин перехватил взгляд Марьяны, подбадривающе кивнув, и дернул струны в первом минорном аккорде. И все исчезло… и толпа перед сценой, и она сама. Осталась лишь музыка. И ее голос, которым заговорила полувыдуманная история о по-настоящему прожитых чувствах. О тепле, которого не хватает. О времени и надежде. О том, что сильнее любых невзгод. Не думай о словах, просто пой. Слушай игру на гитаре, танцуй под мелодию, всматривайся в лица тех, кто стоит перед тобой. Но не думай, не надо. Зачем?.. Поток несет вперед, но уже не бурный, а ровный, умеренный. Обними меня крепче, как раньше, Подари мне немного тепла. Дай почувствовать вновь наше счастье, И тогда я пойму, что жива. Проигрыш, глубокий вдох. Взгляд невидящий упирается вперед. Там, в туманном свете, грезится незабываемая иллюзия присутствия того, кому посвящение этой песни — бритвой по сердцу. Не думай, не вспоминай. Дыхание спирает. Пальцы, перебирающие струны, переходят к последней части. Она чувствует, что Кин смотрит на нее, но ответить на этот взгляд страшно — отведи глаза в сторону, и иллюзия прекратится. Или просто дай знать, что ты дышишь. Свет рассвета сильней темноты. И зажгутся огнями на небе Моя вера и наши мечты. Голос умолкает. Последний звон гитарной струны растворяется высокой трелью в тишине замершего зала. Немая секунда, и в следующий миг, когда шум аплодисментов захлестывает и сшибает с ног подобно цунами, Марьяна понимает, что все исчезает окончательно.

***

Тишина. Она пропитывала все вокруг, подобно густому туману, который, казалось, можно ощутить, если протянуть руку перед собой. Она затаилась в стенах квартиры, скучающих по солнечным лучам из-за часто задернутых штор, в покрывающейся пылью коробке с памятными мелочами, задвинутой к стенке под кроватью; она спряталась на столе в опрокинутой полупустой баночке, через стеклянные стенки которой виднелись крупные белые таблетки, и в мертвенно черном мониторе компьютера. Она приказала замолчать телефону, и теперь экран вспыхивал светом лишь когда звонили родители. В каждом миллиметре окружающего пространства она нашла свое пристанище, заполнив собой разум хозяина дома, уничтожая прежнюю, тяжелую и болезненную пустоту, и создавая новую — едва заметно тлеющую спокойным, холодным смирением. Собачка проснулась раньше и тут же, тыкая хозяина под руку, начала его будить. Когда Ваня заворочался, негромко гавкнула, ткнулась носом ему в подбородок и, пару раз лизнув лицо, осторожно спрыгнула с кровати. — Подожди, подожди, встаю… — хрипловато пробормотал он и, протерев глаза, глянул в сторону окна, где через маленькую щель между полотнами штор было видно, что на улице уже довольно светло. Медленно поднявшись, парень подтянулся на руках, стиснул зубы и подвинулся вперед, ближе к краю кровати. Дотянулся до коляски, после чего развернул ее к себе и, схватившись одной рукой за подлокотник, а другой упершись в кровать, вновь подтянулся на руках. Ноги коснулись пола, частично перенеся вес тела на себя. Еще движение, последнее. Со вздохом облегчения опустившись в коляску, Иван прикрыл глаза и запрокинул голову, просто слушая, как чуть быстрее обычного бьется после сна сердце. Если бы не кресло с широкими колесами, неестественно расслабленные ступни протянутых ног, касающихся пола, могло бы показаться со стороны, что молодой человек просто вальяжно расселся отдохнуть. Но своеобразный отдых продлился недолго. Словно опомнившись, парень сел ровнее и, развернувшись, подъехал к окну. Прошелестели, раздвигаясь, шторы, и теплый дневной свет тут же волной пробежался от окна до двери комнаты. С кухни послышалось, как скребутся маленькие лапки по полу, и Кума, появившись в дверях комнаты, вновь гавкнула, приветствуя хозяина. — Не даешь мне заскучать… — парень приблизился к собаке и, наклонившись, потрепал ее по шерстке. — Что, идем завтракать? Между собой Эдвард и Марина Константиновна как-то заметили, что Ване, должно быть, все же становится лучше хотя бы в плане внутреннего состояния. Иногда он сам говорил, что хочет выйти на улицу, и тогда Эдвард шел с ним вечером или, наоборот, утром в парк возле дома. Днем он стал меньше спать, к камере не притрагивался, но зато стал что-то рисовать и, сидя на полу на ковре, изредка брал в руки гитару. Отрешенность исчезла, во взгляде его теперь читались ясность и спокойствие — будто многие свои внутренние терзания он выдрал с корнем, но, стоило хоть немного присмотреться, в этом же взгляде непременно виделась странная, не свойственная ни характеру, ни внешнему облику Вани душевная старость, и от этого недуга вряд ли существовало лечение. Тем временем сам Иван не считал, что что-то становится лучше. За все это время накопилась усталость, признаваться в которой открыто он для себя считал больше непозволительным — хватило того, что и так в последнее время вел себя как натуральная размазня. Однако тяготило ожидание предстоящего осмотра вперемешку с осознанием, что ничего утешительного после него ему не скажут. Он переставал ждать, что к нему вернется все то, что было раньше, пытаясь приучить себя к мысли, что дальше жить придется так, как сейчас. Раз в несколько дней глотал таблетки, пряча вечерами за монитором баночку сильного обезболивающего после интенсивных занятий в центре. И когда смотрел в зеркало, видел, как продолжают слабеть бездвижные ноги. И впервые за все время он проклинал технический прогресс и место, где обрел свою прежнюю жизнь — Интернет. Не исчезнешь без следа, так как сам оставил перманентный след, не растворишься незаметно для чужих глаз. Не будь всего этого, пусть даже на расстоянии заочно давящего извне, собирать себя по кусочкам было бы легче. Друзья и знакомые, даже те, кто знал его номер, не пытались больше выходить с ним на связь, и он был благодарен им за это. Лишь раз решил сам просмотреть, что говорят насчет его пропажи люди. Как оказалось, Эдвард был прав, и действительно многие выражали свои переживания и добрые пожелания. Это, несмотря на старания отойти от мнений и взглядов других людей подальше, тепло отозвалось в нем, одновременно заставляя все внутри болезненно сжиматься от горечи. Стоило заставить себя подняться с постели, сонливость тут же сходила на нет — Кума постоянно вертелась рядом, не успокаиваясь и требуя внимания даже после получения своей порции вкусностей на завтрак. Однако в дни и минуты, когда хозяин явно был утомлен и не в настроении, никогда не приставала. Ваня полностью понимал ее поведение и, когда была возможность, старался с четвероногой подругой возиться подольше. К тому же, что и говорить, с ней определенно было веселее. К завтраку с опозданием пришел Эдвард. Уже привычно сбросив в прихожей ботинки, он увидел, как Ваня вернулся на кухню и подхватил Куму на руки. — Чай нальешь себе? Ты уж извини, я вставать не буду, меня заняли, — указал он на собачку. — А ты? — А я уже пил. Тетя Марина сегодня не придет? Тетей Марину Константиновну он называл заочно, хотя она явно на такое обращение не обиделась бы. Эдвард поднялся, по-хозяйски достал себе кружку, заглянул в холодильник. — Не-а. Свои дела появились. Кажется, внук приболел немного, — ответил он, наливая воду из чайника. — Как вы кстати, ладите? — А чего нам не ладить? — удивился Ваня. — Не, я, конечно, не подарок, но мы, я бы даже сказал, подружились. Правда, я чувствую себя почти как у бабушки в деревне. И постоянная еда, и истории из жизни, не ругаются и заботятся иногда даже что очень. — Ну, без этого никак, — пожал плечами Эдвард. — Когда ты там говорил, к Герману тебе? — Послезавтра, — бросил Ваня. — Опять утром вставать, как и в центр, к десяти. Так влом тащиться, на самом деле. — Зато это только один раз, — осторожно заметил Эд. — Надеюсь. Еще бы знать, сколько в клинику ездить. Герман обещал скорректировать курс после обследования. Может, прекратят занятия вовсе. — Эй, ну почему? Они же помогают. Так что вряд ли прекратят. — Помогают… Эд, но не меняется главное — переверни ты сейчас чашку с кипятком на меня, то даже не огребешь матюгов. Мне будет просто пофиг. — Огребу. Как минимум от врачей в травмпункте, — скептически заметил Эдвард. — Знать бы уже наверняка, что и как, какие прогнозы, — лицо Вани стало задумчивым. — Хотя я и так догадываюсь… А так, может, летом бы уехал отсюда, не будь привязан к больницам и плановым обследованиям. — Уехать из Москвы? Куда? — Эдвард изумленно поднял бровь. — Ну, теперь не в Японию точно, — усмехнулся Ваня. — Пока не знаю. Думал о Германии — там меня никто искать не станет, да и, возможно, получится что-то сделать с моей… травмой. Эдварду не потребовалось время, чтобы сложить дважды два. — Германия? Ты думаешь об операции? Слово резануло слух, и Ваня сморщился. — Да, хотя это не самая приятная мысль. Я много читал по этой теме. Однозначно там возможностей больше. Мне кажется, будет смысл попробовать обратиться в одну клинику во Франкфурте. — Господи, Ваня. Ты же понимаешь, что это крайняя мера? Будешь говорить с Германом? — Пока точно нет. Я еще вначале как дурак пытался махать деньгами, но он уперся в противопоказания. Не знаю, посмотрим, что скажут. Дальше по обстоятельствам. — Что за операция такая хоть? — Эдвард возил ложкой в чашке туда-сюда, так что звон бил по ушам. — Вариантов несколько, но я надеюсь на восстановление поврежденных тканей. Возможных исходов — три. Или все остается как есть, или чувствительность возвращается, или, что маловероятно, но… смерть. Однозначно надо узнавать больше, — Ваня сделал паузу, откинулся на спинку кресла, внимательно посмотрев на друга. Сидевшая на его руках Кума заерзала. — Эд, ты думал, я останусь жить здесь? — Да я об этом вообще не думал, — услышанное окончательно ввело Эдварда в состояние невроза. — О каких еще обострениях ты говоришь? Чёрт, это слишком большой риск, Ваня! — Но он может быть оправдан. Разное может быть, — смутно ответил парень, не вдаваясь в подробности. — Я пока не знаю, решусь ли. И нет уж, мое шило в одном месте так никуда и не делось, хотя коляска здорово обуздала меня. Объезжать мир я все равно не собираюсь. А там, может, получится построить свою новую жизнь, какой бы она ни была. — Но ты строишь ее уже… — Эд, пойми, я не могу здесь спокойно дышать. — О чем ты? В сети тишина. Я обещал хранить твою тайну и это обещание не нарушаю. Насчет известных нам… Они точно не станут распространять это, можешь быть уверен. — Мне негде здесь быть таким, какой я есть, — Ваня отпустил Куму и посмотрел на друга. — Теперь это особенно важно. И я не о преодолении пандусов и возможности находиться без кого-либо рядом на улице. Мне нужно место, где меня не знает никто. Где я смогу быть обычным человеком. Или хотя бы попытаться снова им стать. — Ты снова об этом… — вздохнул Эдвард. — Я не смогу ждать, пока люди меня забудут. Да и не хочу. А коситься даже на таксистов, когда они с интересом смотрят, как я сажусь в их машины… Может, у меня уже развилась паранойя, но, если так будет и дальше… нет уж. Эдвард подпер голову рукой, задумчиво посмотрел в сторону окна. Погода звала, выгоняла на улицу теплым солнечным светом. Спрятаться бы в лучах этого света от всех тяжелых размышлений, от обстоятельств, не задумываться о том, как жить. Хоть на короткое время забыть о тревогах, но нельзя. — Мне кажется, нам стоит прогуляться, — наконец сказал Эдвард. — Как думаешь? Ваня с прищуром посмотрел на друга, прикидывая, не задумал ли он чего. — Ну, давай прогуляемся, — пассивно согласился он. — Тепло хоть на улице? — Как еще ни разу в этом году. Собирайся! Одевался Ваня долго. Прикинул одну кофту, другую. Стащил с вешалки худи серого цвета, параллельно уронив несколько других висящих рядом футболок. Все время Эдвард сидел на кухне, играя с собачкой, и изредка оборачивался в сторону комнаты, слыша очередной стук вешалки о пол. Помощь не предлагал — знал, что ото всей широты души могут послать. — Не жарко я оделся? — Ваня показался в коридоре полностью одетым. То самое серое худи, темно-синие джинсы, сверху — новая легкая кожанка, на голове — светло-серая шапка. Длинная челка как обычно спадает на один глаз. То, что почти все вещи на Ване смотрятся большими, Эдвард перестал замечать — худоба друга стала привычна глазу. — Думаю, в самый раз, — ответил Эд. — Тогда пошли, — Ваня схватил с полки у зеркала свои перчатки. Мимолетно по привычке посмотрел на себя. Чужак в зеркале все еще едва становился ближе. Во время переезда в Москву Иван оказался очарован районом, в котором поселился. Такой он просторный и светлый, новенький. Небольшой, но красивый парк рядом, вокруг только недавно построенные дома. Поблизости две станции метро и крупные дороги, которые шумом, однако, не мешают. Живи и радуйся, гуляй в свое удовольствие. Все в нем удобно, все хорошо. Теперь же излишний простор и открытость места, где он жил, Ваню смущала. Пусть не приходится думать, как выйти из дома и добраться до-куда-то-там, но с окружающим миром подружиться до конца так и не удавалось. Да и не хотелось. — В парк? — Как обычно, — подтвердил Ваня. Петляющие аллейки, окаймленные высокими кустами, в будний день были почти пустыми, и заполняли их только бабушки, гуляющие небольшими группками, да бегающие спортсмены. На детской площадке неизменно веселились дети, и звонкий смех их разносился далеко за пределы парка. Прежде Ваня был в нем пару раз, а теперь они с Эдом гуляли тут частенько. По третьему кругу обойдя все дорожки, они привычно останавливались у скамейки, от которой было хорошо видно площадку. Здесь Ваня не пытался прятаться — узнавать его было просто некому. Эдвард усаживался на скамейку, Ваня останавливал коляску рядом. — Раньше никогда не думал, что мне будет нравиться смотреть на детей, — сказал Ваня, внимательно устремив взгляд на переплетение горок, по которым лазали малыши. — Да как-то не время пока о детях думать. — Все относительно… — вздохнул Ваня. — Да и я не о том. Раньше они меня пугали, а теперь завидую их беззаботности. — Все мы были такими. До поры. Ваня улыбнулся, увидев, как маленькая девчушка, съехав с горки, приземлилась на покрытие площадки и отвлеклась на пробегавшую рядом собаку. О том, что надо вставать, она забыла, пока старший братик, подбежав, не оттащил ее от опасного места. Еще секунда, и на это же место с радостным криком скатился мальчишка лет восьми. — О чем я и говорил — нет забот до опасностей. Весь мир — открытие. А рядом — надежная рука. Я сам хотел сохранить такое отношение ко всему, только такой рукой быть другому. Другой. Сейчас же надежная рука нужна мне самому, — Ваня поправил перчатки и, развернув коляску, оказался напротив Эдварда. — Скажи, она еще говорила с тобой? Труда понять, о ком речь, для Эда не составила. — Нет, не говорила. — Тем даже лучше… Надеюсь, она все же сможет отпустить. — А ты? — А это уже не имеет значения, Эд. Я свой выбор сделал, — ответил Ваня, но тут же, странно улыбнувшись, решил перевести тему: — Да и вообще, что-то мы все обо мне да обо мне. Что у тебя нового? Эдвард задумался, перебирая в памяти новости, о которых друг еще не слышал. — Послезавтра беру машину на тест-драйв. — Круто! — воскликнул Ваня. — А чего раньше не говорил? — Да забылось как-то, — ответил Эдвард. — Странно о таком забывать, — хитро сощурился Ваня. — Прокатишь? — Обязательно, — Эдвард оказался удивлен желанию друга, зная, что в машинах он теперь чувствует себя не сказать что спокойно. А Ваня знал, что день тот предстоящий окажется в который раз судьбоносным. И взглянуть своему страху в лицо казалось теперь вполне естественным шагом, зная, что после бояться будет уже нечего.

***

Отчего-то не спалось. То ли с непривычки на новом месте, то ли в номере отеля действительно было жарковато. Или пережитые вечером эмоции никак не хотели отпускать разум на заслуженный ночной отдых. Марьяна некоторое время лежала с открытыми глазами, слушая, что происходит за стенами ее номера, но слышно почти ничего не было. Парни уже отпраздновали и легли спать, Юко в соседней комнате давно легла. После концерта все собрались в ресторане, отметили успех, но просидели недолго — день оказался насыщенным, а оттого многие утомились, и желание было одно — лечь на кровать кинг-сайз и в блаженстве утонуть в подушках. Перенеслись в отель, но еще час не расходились. Девушка вновь закрыла глаза, но сон не шел. Устав ворочаться, поднялась на кровати и с минуту сидела на краю. Затем встала, накинула халат и вышла в коридор. На закрытой веранде отеля уже издали виднелись остаточные следы их посиделок, хотя уборка тут явно прошла. На небольшом столике стояла тарелка с закусками, рядом — несколько стаканов. Открыв стеклянную дверь, Марьяна зашла внутрь. У окна стоял Кин с телефоном в руках. Услышав сзади шум, парень обернулся и увидел Мэр. — Тоже не спится? — тихо спросил он. — День был… впечатляющим. — Это уж точно, — Кин подтянул подушки со стоящего рядом дивана и, скинув их на пол, опустился. — Раз уж мы тут встретились по причине бессонницы, предлагаю немного посидеть. Бери сок, на столе вкусности остались. — Ну хорошо, — улыбнулась Марьяна и аккуратно присела рядом. Только теперь она действительно увидела, как красив ночной Токио. В панорамных окнах веранды светящиеся небоскребы выглядели особенно волнительно. — Я поверить не могу, что мы сделали это, — глаза Кина, устремленные вверх, горели восторгом. — Скорее, ты сделал. Это по праву твоя заслуга, — сказала Мэр. — Не надо, Мари, все поработали хорошо. К тому же, я думаю, многие еще долго будут говорить о «блестящем и трогательном выступлении таинственной белокурой девушки с восходящими рок-звездами из Саппоро»,  — голосом диктора проговорил Кин. — Брось, — Марьяна, смеясь, легонько пихнула парня и, сделав глоток, отставила свой стакан сока на безопасное расстояние в случае ответной реакции. — Вот увидишь, что я был прав! — Ничуть! — Ты себя недооцениваешь, Мари, — уже серьезнее сказал Кин. — Или мне надо придумать новые эпитеты, чтобы убедить тебя в красоте твоего голоса? — Не надо никаких эпитетов, пожалуйста, — девушка закатила глаза. — Ладно, как скажешь… — Кин подтянул ноги поближе к себе и вновь посмотрел вверх. Воцарилось молчание. Мэр изредка бросала взгляды на парня, пытаясь вспомнить, какого это — ощущать, что твоя заветная мечта сбылась. Какого чувствовать себя счастливым человеком, переполненным радостью. Она была искренне рада за Кина, за группу. Этот день был определенно лучшим с момента… произнеся в голове слова «с момента, как Ваня ушел», девушка непроизвольно передернула плечом. — Спасибо, что дал возможность быть с вами сегодня, — сказала Марьяна. — О чем ты? Я не мог допустить, чтобы этот концерт был без тебя. — Ты слишком высокого обо мне мнения, Кин. Мне даже неловко… — Прости, я не хотел тебя смущать. Просто мне действительно нравится, как ты поешь. Ты очень красива, — сказав это, Кин вдруг осекся. — Когда ты на сцене, происходит волшебство. — Ты… вы с Юко очень добры ко мне. И это, кажется, пока единственный в этом году день, когда я смогла почувствовать себя так легко и… я бы сказала, все же счастливо. Спасибо за это. — Я верю, что таких дней будет куда больше. Очень скоро, Мари, — Кин смотрел на нее, и от этого взгляда Марьяна чувствовала, как маленькие разряды проходят по телу, концентрируясь где-то на кончиках пальцев. — Я тоже верю тебе… Это были опасные ощущения, и краем сознания девушка убеждала себя, что совершенно неправильные. Но Кин был сейчас так рядом — надежный, успокаивающий, чутко понимающий ее. Дарящий ощущение защиты и покоя. В исходящем от него чувстве уюта в это мгновение хотелось кутаться, раствориться. Она изучала его лицо и лишь сейчас подмечала, что оно очень красиво — аккуратные, нежные черты, гладкая, немного смуглая кожа и черные, куда темнее и глубже, чем у нее самой, глаза. Что-то внутри резко переключилось. Рассудок затуманился, когда девушка осторожно коснулась его щеки. — Мари… — выдохнул парень, не смея шевельнуться. Ее взгляд был прикован к нему и казалось, что кроме его лица она ничего не желает видеть перед собой. Подавшись вперед, Марьяна прикрыла глаза и, охваченная сладкой, жаркой и мягкой истомой, едва осознавая свои действия, легко-легко прильнула к его губам. И в момент этот стало неважно все — осталось лишь вновь обнаружившееся из глубин памяти чувство живого человеческого желания, и, не произнося себе эту мысль, она изо всех сил стремилась отсрочить секунду, когда тепло и нежность этого случайного поцелуя придется оборвать. Последующие секунды неизбежно превращались в отравляющую, полную сожаления горечь. — П-прости. Боже, я не знаю… Прости, пожалуйста… — лицо ее пылало жаром, дышать казалось едва возможным. — Мари, подожди… — Прости, прости, пожалуйста… — она прислонила ладонь ко рту и, качая головой, резко поднялась с пола. Кин попытался взять ее за руку, но она, будто привидение, уже исчезла из виду, и только тонкий шлейф сладко-цветочных духов и частый звук бегущих по коридору ног давал знать, что она здесь все же была. Она бежала. Бежала по длинному коридору отеля, дальше, туда, где темно, где она будет одна, и никто не увидит ее пылающего лица. Увидев нужную дверь, девушка наспех открыла ее. Ощущение совершения невообразимой ошибки гулко отдавалось грохотом сердца. Нет, нет, невозможно… Что она делает, для чего? За это время она не могла, да и не хотела совсем отвернуться от того, кто все это время пусть даже незримо, в чувствах, воспоминаниях, но присутствовал с ней. Пусть гложет обида и недопонимание, пусть он скрывает известные лишь ему одному секреты, пусть таит себя от глаз других, даже близких. Да пусть оттолкнул, черт возьми, но она! она его не отталкивала, не ее это выбор. Она не любила, она любит — вот ее правда, которую ненароком попыталась предать этим вечером. Правда, от которой отречься невозможно, даже если бы она хотела. Он снова врывается бесцеремонно в ее мысли, одним только образом своим вновь заставляя испытывать разъедающую тоску. Невозможно же выбросить человека из памяти, вытолкнуть из сердца, все забыть, по щелчку пальцев перестать чувствовать к нему пусть даже оставшуюся толику той нежности и любви, что в безграничном количестве окутывала их двоих, расцветала, приумножалась. Неужели ей — нет, а ему это под силу? Как в это можно верить? Ответов нет, лишь тишина, что поглотила все вокруг. Что он находит в этой тишине, чем она так питает его? Кто с ним сейчас находится рядом, и кого он к себе подпускает? Верить в то, что у него появилась другая, едва возможно. А вопросы льются бесконечным потоком, и зависимость от такого далекого, но родного человека не правится ни одиночеством, ни временем, ни другими людьми. И обманывать себя не получается. Ясный ответ, как избавить себя раз и навсегда от этих мыслей, пришел сам собой. В последнее время он и так лежал на поверхности, но, чтобы открыть его себе, нужна была смелость. Включив свет в номере, девушка взяла свою сумку. Вытащив из паспорта билет обратно в Саппоро, с минуту смотрела на него, принимая решение. Спустя еще минуту пол в номере оказался усеян десятком мелких кусочков бумаги, и Марьяна, смотря на них, грустно усмехнулась своим действиям, после чего опустилась рядом на ковер и посмотрела на себя в зеркало напротив, силясь не отводить взгляд. Лицо перестало пылать, сейчас на нем отражалась лишь усталость. — Теперь назад дороги точно нет, — прошептала девушка, и слова тихим эхом растворились в воздухе. На следующий день она наспех попрощалась с Юко, сказав, что они обязательно увидятся на уроках, и улетела ближайшим рейсом, какой только удалось найти. Около восьми часов ожидания рейса в аэропорте казались бесконечными. Шум, нервотрепка, улыбки и слезы — все человеческие эмоции проявлялись здесь особенно ярко. Перед отлетом, прежде чем окончательно отключить телефон, девушка быстро напечатала сообщение: «Мам, прости, я вернусь к началу учебы. Все в порядке. Просто настало время попытаться исправить хоть что-то. Люблю».