Огни нашего неба

Занятие, что он себе нашел, было наиболее приятным из всех доступных — отвлекало и приводило мысли в порядок, не давая им уйти в ненужное русло. Ожидание затянулось, но от этого даже делалось спокойнее. И он был бы рад так ждать еще хоть два часа, но покой все же оказался не таким долгим, как того хотелось. — Вань, пора, — сказал Эдвард, и Ваня поднял взгляд, захлопывая книгу, после чего запихнул ее в рюкзак. Коридор больницы, освещенный полутусклыми лампами, которые бросали на лица людей холодные сине-зеленые отсветы, был почти переполнен. Суета, шум, хлопки дверей. Ваня откатился от стены, развернулся, резко крутанув колеса. Была бы воля, он, конечно, ни за что не приезжал бы сюда снова. — Я буду здесь ждать тебя, — Эдвард тронул его за плечо. Сжатие чуть дольше и крепче обычного. «Я с тобой». «Все будет нормально». Ваня на секунду обернулся и кивнул, после чего, позволив пропустить себя, исчез за дверью, над которой пламенно-красным загорелась табличка с надписью «не входить». Прикосновения к себе чужих рук, пристальное внимание глаз, изучение разве что не под микроскопом. Личность здесь исчезает, остается лишь физическая оболочка. Вновь болезненное ощущение наготы и беспомощности. Уязвимости. Он произносит себе это слово, и по телу проходит противный озноб. Ото всех процедур довольно скоро появилась слабость и начало мутить. Последовательность кабинетов врачей, которых нужно было посетить, начиная от первого этажа больницы и выше, вызывала странную ассоциацию с кругами ада, а ощущение присутствия в текущем моменте можно было избежать, только попытавшись хоть как-то абстрагироваться: не чувствовать, как слабость пытается задавить оставшиеся силы, не слушать и не слышать получасовой шум томографа, не думать о том, где он находится, а вместо этого представлять… Да хоть что-нибудь, позволяющее отвлечься. Однако, когда он закрывал глаза, упорно рисовалась колыхающаяся от ветра трава в человеческий рост, окрашенная в янтарно-розовый лучами заходящего солнца. Земля остывает, и под босыми ногами чувствуется вечерняя прохлада; степь упирается в горизонт, но конца ей, как не гляди, не увидеть… От представлений этих сердце только предательски замирало в груди, и спустя минуту все непременно исчезало, вновь выкидывая в реальность. Это всего лишь на какие-то три-четыре часа, если вспомнить будни в больнице (а вспоминать не надо), тогда все было куда невыносимее. Но как же сейчас эти ничтожные три-четыре часа долго тянулись… Время в этих стенах всегда будто застывало, а он уже забыл об этом. Последним этапом оказалось что-то вроде консилиума, хотя Ваня представлял себе все куда скромнее. В светлом кабинете с большим столом посередине кроме самого Германа Анатольевича, встречу с которым он ждал больше всего, собрались четыре врача, Ваня же сидел на противоположной стороне, сцепив ледяные руки на коленях в замок, прожигая взглядом лежащие рядом снимки и ворох листов, от написанного в которых зависело все, что будет с ним дальше. Читая уже засмотренные чуть ранее другими своими коллегами снимки, врачи поначалу хмурились и пожимали плечами, обмениваясь короткими репликами. Иван едва кривил левый уголок губ в болезненной ухмылке. Он давно знал все, что ему скажут по итогу. А если не знал, то предугадывал. Течение времени давало знание куда быстрее и точнее любых обследований, и его он слушал в особо невозможные минуты тишины, его словам верил. Время учило принимать настоящее и себя, оно же четко рисовало на мутном стекле картину будущего. Не сразу, но он понял, что доктор из времени проверенный, но паршивый: оно непрерывно лечило всех своим вековым методом — зашивая всевозможные раны толстыми нитками без анестезии. И его раны, садистская работа над которыми велась беспрерывно, исключением не были. Врачи говорили многое. Ваня слушал, но внимание его сосредотачивалось лишь на одном из присутствующих — Германе. На его лице и взгляде, когда он брал в руки последние снимки. На его словах, которые он обращал к коллегам. «Да, положительная динамика пока не наблюдается, но состояние не статично, это стоит учитывать». «Позвольте возразить. Напомню, что мы имеем дело с неполным повреждением. Я настаиваю на расширении реабилитационного курса». И тут же беседа оживлялась. Ваня молчал, понимая, что, находя на эти доводы по пять противоположных, врачи были правы. И странный, почти сумасшедший оптимизм Германа в конечном итоге вызывал у него лишь раздраженное недоумение. Он молчал и слушал, безразлично наблюдая, как врачи переговариваются и делают записи. Никто не кидался резкими выводами и словами, но, чем все закончится, для него становилось яснее с каждой секундой. И было заметно, как Герман постепенно терял хватку, принимая мнение коллег. Результаты обследования оказались пачкой листов и различных снимков, заключение ему зачитали и прокомментировали. Будь он чуть наивнее, написанное и сказанное точно бы произвело эффект, словно его ударили по голове. Но Ваня лишь отрешенно кивал, продолжая смотреть на Германа, который подписывал бумаги без каких-либо эмоций. Смотрел и чувствовал, как внутри поднимается злость. Пробежав глазами по диагнозу, он небрежно запихнул листы в рюкзак. Врачи начали выходить из кабинета. Вот и все. — Позволите? Ваня ощутил, как чья-то ладонь легла на ручку коляски, и, обернувшись, увидел Германа. — Иван, это, — врач ткнул пальцем в свои бумаги с результатами, — Не приговор. — Звучало, однако, убедительно… — В любом случае, диагноз не дает причин пускать все то, что уже сделано, на самотек. Сдавать назад некуда. Сдаваться запрещено. Только так. Если что-то начнет беспокоить — звоните сразу мне. И ни в коем случае не занимайтесь самодеятельностью. А сегодня стоит отлежаться — слабость скоро пройдет. Ваня кивнул, не смотря на него. Поблагодарил за все сделанное, мысленно пожелав, чтобы жизнь снова не привела его в эти стены, после чего направился к выходу. Вести коляску было тяжеловато, и вновь засаднили руки возле больших пальцев, слабость не проходила. Эдвард действительно ждал внизу на том же месте и, только заметив его впереди, сразу встал. — Как ты? — Почти нормально, — отозвался Ваня. Рука соскользнула с обода и, закрыв глаза, он замер. Эдвард видел это не в первый раз, но за последнее время такого не было. В подобные редкие моменты Ваня обычно пережидал накаты. — Выглядишь так себе, на самом деле. Ничего, домой должны сейчас быстро доехать, — Эд взял телефон и начал набирать номер такси. — Подожди, — Ваня поднял руку, жестом останавливая друга. — Я пока не хочу. — А куда? Ты чувствуешь себя неважно, это даже видно. — Все… нормально. Выйдем на улицу, я хочу найти какое-нибудь кафе. — Зачем? — Посидеть. — Вань… может, лучше домой? — в голосе Эдварда слышалась настойчивость. — Я всего лишь хочу поесть в гребаном кафе, в чем проблема, Эд?! — взвинтился Ваня. — Если у тебя дела и нет времени, так и говори. — Ладно, я понял! — Эд поднял руки вверх, сдаваясь. — Если твое состояние тебя же не смущает, окей. — Отлично. Ненадолго, честно, — Ваня виновато покосился на него и натянул на голову капюшон толстовки. Вырвавшись из больницы, он вздохнул глубже. Больше не видеть ее, не находиться в ней. Теперь с этим покончено, он был уверен. И от мыслей этих делалось легче, но, тем не менее, уж больно тяжелым грузом давили слова в бумагах, что в смятом виде лежали в рюкзаке. Эдвард не торопился ничего спрашивать, и Ваня знал, что в разъяснениях он особо и не нуждается — многое понимал и так. На другой стороне дороги в первых этажах домов привычно прятались магазины, пестря витринами. Увидев на углу малоприметное кафе с неизвестным названием и неброскими окнами, Ваня ткнул в него пальцем. «Тихо и темно. Идеально», — подумал парень, оказавшись внутри. Заметив, что некоторые посетители обратили на него внимание, поспешил занять место недалеко от окна, в углу; капюшон снимать не стал. В кафе было просторно и совсем не людно, теплое свечение небольших ламп едва могло составлять конкуренцию дневному свету, падающему от окон. Темно-коричневые стены, деревянные столики. Играла спокойная музыка, слышался легкий звон кофейных чашек о блюдца, и пахло сладким фруктовым чаем и хлебом. Скромных размеров мясной сандвич, горячий ромашковый чай. Эдвард взял маленькую чашку капучино и теперь лишь иногда бросал взгляд на Ваню. — На самом деле все так странно… — Ваня сложил руки на столе. — Возишься со мной, терпишь выпады, тратишь свое время. — Ты о чем? — Эдвард в недоумении посмотрел на него. — У тебя своя жизнь есть, Эд, — вдруг сказал Ваня. — Должна быть девушка, сумасшедшие поступки, ролики на ютубе о том, как ты уходишь в отрыв, путешествуешь и суешь в нос васаби. А не безнадежный друг-инвалид. Где все это, Эд? Безнадежный? Внутри очень неприятно кольнуло, но Эд, замотав головой, лишь тихо ответил: — Раньше это было важно. Сейчас — вряд ли. Моя жизнь при мне, и я не могу тебя обвинить в том, что из-за всего произошедшего я как-то не так живу. — Сравни нас полгода назад и сейчас. Мы попросту состарились. — Все было по-другому полгода назад… — Кто бы знал… — Ваня как-то странно посмотрел на улицу и вновь перевел взгляд на Эдварда. — Кончай со мной возиться, Эд. Я не отталкиваю тебя как друга и не перестаю быть благодарным за всю помощь, но больницы, сопровождение везде, дежурство возле постели, чуть что — это в твоей жизни лишнее. Я не хотел, чтобы все мои проблемы трогали людей, которые мне важны. И это успешно удается пока, но один такой человек есть — ты. Я не хочу больше, чтобы моя жизнь задевала и подавляла твою. — Вань, но ты меня не принуждаешь же все это делать. Это мой выбор… — И он неправильный, Эд, — Ваня отпил чай и слегка отодвинулся, уронив руки на колени. — Подожди. Ты хочешь, чтобы и я… — Полное отсутствие чувствительных функций, подозрение на развитие корешкового синдрома, — перебив, констатировал Ваня, смотря куда-то вниз. — Это значит, что сильные боли могут возвращаться. Где-то дома за компьютером валялся третий по счету пузырек с обезболивающим, знал о котором только он сам. Говорить кому-либо еще было опасно. Эдвард шумно выдохнул, протер лоб. Проследив за реакцией друга, Ваня продолжил: — Изменили курс реабилитации. Еще два месяца поддерживающей терапии в центре. Слышал? До этого была восстанавливающая, а теперь поддерживающая. Все, восстанавливать нечего, — усмехнулся он. — Навыписывали еще пачку таблеток и антидепрессантов, чтоб жилось веселее… — А Герман чего? — спросил Эдвард. — Он все еще рассматривает вариант, что восстановление возможно, но обследование показывает другое. Уходя, сказал лично пару слов, что сдавать назад некуда. Только вот идти на колесах проблемно… — И ты не веришь ему? — Я видел, как он смотрит последние снимки. И в момент, когда увидел его лицо, понял, что не верит уже и он. — Тебе могло и показаться. Мы оба знаем Германа, он бы не стал врать и давать надежду, которой нет, — просто незачем. — Могло… Он всегда учил готовиться к худшему, но верить в лучшее. Но я знал, что все так будет. И не в том смысле, что настраивал себя на такой исход, а в том, что просто знал. В общем, не сказать, что все плохо. Отвратительно даже, конечно, но ожидаемо, — он вновь сделал глоток чая и, опершись локтями на стол, схватился руками за голову. — Теперь да, официально и по документам я прикован к инвалидной коляске. На вчера, сегодня и завтра. Видишь цепи? Нет? А они есть. Только их я и ощущаю, только с ними мне и жить дальше. Это словно проклятие… То была темная часть того нового Вани, который не слышал ничего, кроме своих внутренних демонов, не позволяющих идти дальше, заставляющих хранить все воспоминания о черных днях, все тяжелые мысли, чтобы в самый опасный момент, когда душа начинает кровоточить, вытащить их наружу. И сейчас она напоминала о своем существовании вновь. — Но это не значит, что смысла идти дальше нет… Ваня, блин, посмотри на меня! — Эдвард подался вперед, обращая внимание друга на себя. — Не загоняй себя в этот круг скорби по себе же! Ваня поднял голову и, прищурившись, вновь медленно положил руки на колени. Казалось, минутное наваждение все же отпустило. — Если ты думаешь, что теперь я забьюсь в угол и буду плакать, то нет, ошибаешься. Я пройду эти курсы, есть еще несколько планов, но… я не хочу знать, что будет дальше. Впереди много дорог с выбоинами, на которых вновь можно потерять что-то важное. Еще и еще. И когда тебе все эти выбоины расписали, становится слишком… душно жить. Считай все это скорбью, вдруг она это и есть. Хватит бегать с моими проблемами и заботами, Эд, это не может продолжаться все время. Этого и не должно быть. Дальше может быть снова хуже. Да, практически с любой болью можно жить, но это не твоя боль. — Но и оставаться с ней один на один не выход. «Твое одиночество не выход, Вань», — подумал Эдвард, но вновь поднимать эту тему не хотел. Только знал, что вечером вернется домой в круг своей семьи, а друг останется один, потому что сам же огородил себя глухими стенами. И от этого делалось горько. — Лучше так… — выдохнул Ваня. — В любом случае ты знаешь, что всегда, — Эдвард сделал ударение на этом слове, — Можешь рассчитывать на меня. И это не изменится. — Знаю, — мягко улыбнулся Ваня. — И благодарен за это. А кто-то, помнится, говорил про тест-драйв. — Оставим его, может, на завтра? — с сомнением сказал Эд. — Машина пока не убегает от меня. А тебе все же надо отдохнуть. — Ладно, ты прав… — согласился Ваня. — Хоть тут ты со мной не споришь! И да, я отойду, если ты не против, — Эд указал пальцем в дальний угол кафе. Оставшись один, Ваня скучающе стал посматривать по сторонам. Луч солнца прокрался в помещение и теперь дотягивался до столика, одновременно блеском отражаясь от спиц колес. От света веяло приятным, мягким теплом. Вот и полноправная весна… И, хоть пробуждение и расцвет природы чувствовались, на душе вновь было тяжко, а в голове царил хаос: он принимал себя и смирялся, одновременно отвергая. Стремился к одиночеству. Страдал от добровольной потери любимых людей. Кругом были одни противоположности. Не думать. Жить дальше. Идти. Пытаться. Бороться. Как в дурацких слезливых фильмах и книжках… И он герой одной такой истории? К черту… Только сейчас боковым зрением он начал замечать, что на него смотрят. Отвернувшись к окну, натянул капюшон еще ближе к глазам, стараясь не обращать внимание. «Когда эта паранойя закончится…», — устало подумал он. Может, стоит вновь окопаться дома, передохнуть от созерцания улиц и людей? Марина Константиновна не обрадуется, Эдвард будет ворчать вместе с ней. Больше транквилизаторов, нужно еще больше… Ощущение, что на него смотрят, не исчезало, и интуиция подсказывала, что оно верное. Привыкнуть к тому, что коляска привлекает внимание, ему удалось, но в этот раз казалось, что человек переходит все рамки приличия и пялится без зазрения совести уже минуты три. Нужно было быстрее уйти из кафе, но Эдвард, судя по всему, не торопился. «Да это попросту неприлично!» — с раздражением подумал парень, с вызовом обернулся, напрямую посмотрев вправо, туда, где предположительно сидел наглец, и вздрогнул, когда опасения подтвердились: на него действительно все это время смотрели. У стены напротив за столиком сидела непримечательная девчонка возраста… Марьяны. Очевидно школьница, старшеклассница. Все это время она сосредоточенно рассматривала Ваню, словно пыталась что-то вспомнить. Девчонка как девчонка, кроме схожести в возрасте с любимой девушкой в ее внешности не было ничего примечательного — светлые волосы, бледная кожа. Встретившись с ней взглядом, Ваня оторопел. Она же смотреть не перестала. Наоборот, глаза ее расширились, в них одновременно можно было прочесть удивление и ужас, лицо вытянулось и, вскочив со своего места, она медленно, словно летя по воздуху, лавируя между столиками и не замечая никого и ничего кроме Вани, направилась в его сторону. «Вот и все, узнали», — только и успел подумать он, прежде чем она оказалась рядом с ним. — Я прошу прощения, Ваня? — практически шепотом спросила она. На ее лице застыло непонятное выражение — смесь тревоги и шока. — Нет, вы, наверное, с кем-то меня путаете, — поспешно ответил он, стараясь не смотреть на нее. И вообще не стоило на нее смотреть. По глазам узнала, сто процентов… — Нет-нет… — еще тише прошептала она. — Мне кажется, я видела вас в больнице на первом этаже, я приезжала к брату. Иван Рудской, Ивангай. Это же ты… Она в ужасе сделала шаг назад. Глаза ее бегали туда-сюда, словно она что-то искала. Камеру? Убедиться, что это пранк или новый странный ролик? Ваня молчал. Продолжать отрицать очевидный факт было бредом. — Прости, пожалуйста, за этот вопрос, но… вы же ничего не снимаете. Что произошло? — Со стула неудачно упал, — грустно усмехнулся Ваня, покачивая головой. Это конец. Плевать, как она к нему относится: теперь вся сеть будет знать, что чудовищная авария зимой все же не прошла для него бесследно. Фандом сойдет с ума, сообщество встряхнется надолго. Марьяна, родители… Наивный идиот, рано или поздно это должно было случиться. — Это ведь после той аварии в январе, верно? — скорее утверждая, чем спрашивая, сказала она. Накопленная усталость и злость сейчас вполне могли найти выход в отместку за бестактность и назойливость, но то, что произошло в следующие секунды, привело Ваню в растерянность: плечи девчонки дрогнули, и она тут же смахнула тыльной стороной ладони со щеки слезу. Она… плакала? — О господи, прости… Прости, пожалуйста, — она тут же отвернулась от него, пытаясь остановить эмоции. Ваня заметил, что на них с интересом посматривают некоторые другие посетители кафе. Ну да, бесплатная трагикомедия. Полный аншлаг. — Эй, эй, ты чего… — он тронул ее за локоть. — Я прошу тебя, успокойся. Да, после аварии. Но… со мной все скоро будет хорошо. Не стоит так расстраиваться. Ничего не говоря, она еще раз быстро провела рукой по глазам и в следующий миг, наклонившись к нему, осторожно и крепко обняла, как могла. Тысячи мурашек пробежали от головы и, он был готов поклясться, что едва заметное секундное покалывание дошло до ног. Сердце, наглухо закрывшее себя от проявления перед кем-либо чувств, тепло дрогнуло. Зачем это случается с ним? Почему так, почему сейчас? Совершенно онемев от происходящего, Ваня едва нашел в себе силы попытаться успокоить ее и неловко погладил по плечу. — Все нормально, правда, — отстранившись, он внимательно посмотрел на нее. — Если ты будешь так расстраиваться, то и я тоже, а нервничать вредно всем, мне сейчас особенно. У меня будет к тебе одна просьба: не надо рассказывать в Интернете, что ты меня видела. Тайком фотографировать тем более. Пожалуйста. Миллионы расстроенных гайсов будут способны устроить всемирный потоп, если узнают, что со мной приключилось. Я серьезно. Не нужно, чтобы об этом знал кто-то еще. Хорошо? — Да, конечно, — она понимающе закивала, продолжая тереть покрасневшие глаза. — Я не расскажу, даже в мыслях не было. — Все хорошо? — за спиной девчонки раздался голос, и Ваня увидел Эдварда. Будь другой случай, он бы достал камеру — настолько потрясающим было выражение его лица. — Вполне, — ответил он. — Я обещаю, — вновь кивнула она и повернулась к Эду, будто только заметила его. — Привет, Эдвард. — Привет… — машинально пробормотал он. — Что здесь происходит? — Все в порядке, Эд, — ответив ему, Ваня обернулся к девушке. — Не забудь, ты дала слово. — Я не расскажу, правда, — она улыбнулась, но улыбка эта была совсем не радостная. — И… Береги себя, пожалуйста. Ване почему-то захотелось ее остановить, но она уже пошла обратно к своему столику, быстро накинула куртку и, напоследок обернувшись в его сторону, вышла из кафе. — Кто это был?! — только сейчас Эдвард позволил своему удивлению выплеснуться. — Без понятия. Просто девчонка, которая меня узнала, — ответил Ваня, пытаясь высмотреть ее в окне. — Говорит, увидела еще в больнице. Готовься к возможной сенсации, Эд. — Чёрт… Не стоило приходить сюда! — Эд начал вытягивать из кармана джинсов телефон. — Давай я позвоню Вадиму, он может урегулировать, если что. — Не надо. Отмотать время назад мы не можем. К тому же далеко не факт, что ей поверят. — Не знаю. Это опасно, в любом случае. Она могла… — Сфотографировать меня? Значит, так надо, — ответил Ваня, чувствуя, что тревога насчет девчонки начинает его отпускать. — Ладно, проехали. Давай собираться. Беспокойство проходило по мере осознания того, что, пойди все не так, как он рассчитывал, ему придется совсем залечь на дно и, что радовало больше, наконец-то переехать. «И порвать все оставшиеся нити с родными…», — тут же тревожно добавил внутренний голос, заставляя отбросить беспечность затеи. На этом мысль затихала — дальше для монологов с собой была опасная зона. Пересев в такси, Ваня назвал водителю сначала адрес Эда, потом свой. — Последовательность наоборот, — поправил Эд, после чего вопросительно уставился на друга. — Пусть это будет последний раз, когда ты затаскиваешь меня домой, — ответил Ваня. — Хорошо, а дальше как? Один? — Не беспокойся, я справлюсь. Машина тронулась, и Ваня, казалось, на продолжение разговора не рассчитывал, привычно прислонившись головой к стеклу. Но Эдвард не отворачивался от него. — Не пытайся оттолкнуть меня. Не получится. — Я и не отталкиваю тебя, — недовольно возразил Ваня, подняв голову. — Просто… Я сказал, что не хочу, чтобы моя жизнь подавляла твою. У каждого своя дорога, Эд. Пусть наши пересекаются, но они не параллельны. Не забывай об этом. Дома он снова остался один. Кума пыталась привлечь внимание, чтобы с ней поиграли, но Ваня лишь слабо отмахнулся, и собачка, тихо проскулив, отправилась к своей лежанке с игрушками. По всем велениям врачей следовало немного полежать, но этого хотелось меньше всего. Колеса прошелестели по валяющемуся на ковре карандашному наброску, который, должно быть, упал с кровати, и, заметив это, парень матюгнулся. В легких, будто на скорую руку нанесенных линиях на листке бумаги улавливались черты, конечно же, Мэр — так четко хранить в памяти ее облик вплоть до мелочей теперь было запретной, непозволительной роскошью, порочной слабостью, которой он поддался во вред себе совершенно сознательно прошлым вечером. Хотел порвать сразу, но не смог. Он развернулся, попытался дотянуться до рисунка, но тщетно. Переставил ноги на пол, чуть сполз и, удерживаясь за коляску, осторожно присел. От напряжения рука предательски дрожала, неверное движение — он окажется на полу, а с него подняться обратно и сделать то, что он хотел, будет куда сложнее, и тут уже сил может не хватить. Не медля, Ваня схватил листок и, посмотрев на него, истерично хохотнул — посередине виднелся след от плохо протертых после улицы колес. Скомкав и отбросив рисунок в сторону, он уперся двумя руками, зажмурился и, стиснув зубы, подтянулся обратно. Сел, устало выдохнул. Усилия оказались напрасными. В такие моменты он слишком явно ощущал угнетение духа, будто все вокруг намеренно его осаждает, и это злило. Он бы метался как загнанный зверь в бетонной коробке комнаты, он бы завыл, или ударил кулаком стену, чтобы хоть как-то выпустить эмоции, но вместо этого лишь продолжал диковато похихикивать… Следующие действия были не проще, но отказываться от своей затеи он не хотел. Отступи назад — и, возможно, если не сейчас, то уже никогда до этого не дойти. Он действовал назло своей слабости, сегодняшнему дню, всему написанному в бумажках и себе самому, и отступать, пусть даже в мелочи, теперь не собирался. Оказавшись у окна, парень развернул к себе компьютерное кресло. Минуты три возни, чтобы пересесть. Еще пять на установку. Откатив коляску к двери, а сам — отталкиваясь руками от мебели и стен, он вернулся к компьютеру и еще долго проверял, следя, чтобы ничего лишнего рядом не оказалось. Убедившись, что все в порядке, нажал заветную кнопку. — Хаю-хай, с вами Ивангай! — как обычно приветственно махнул рукой перед камерой Ваня, но в следующую секунду фирменная улыбка спала с его лица и, сделав паузу, он отвел взгляд от объектива. Где-то внизу спины волной прокатилась сдавливающая боль, и он на мгновение закрыл глаза. Рука сама потянулась к баночке с таблетками, но на полпути застыла в воздухе, после чего отпрянула. Сомнение. Появилось желание тут же остановить запись. Нельзя. Выдохнув, Ваня вновь посмотрел прямо в камеру, представив, что перед ним живой, обращенный в слух человек, который долго ждал с ним беседы, и продолжил: — Давненько мы с вами не слышались. И знаете, нам определенно стоит серьезно поговорить…

***

Она знала, что вряд ли застанет его дома, потому, сойдя на нужной остановке, тревоги и волнения вовсе не ощущала. Зато ощущала себя на улице белой вороной — в светлом пальто, с ярким чемоданом, в дороге получившим заметный скол на уголке, совершенно не накрашенная и причесанная на скорую руку, словно срочно откуда-то сбежала. Но по сути так и было. Обернувшись вслед уезжающему автобусу, она замедлила шаг, будто задумалась, не оставила ли какую вещь. Но вопросы в голове были иными. Правильно ли, что прилетела сюда? Выбор был другой — сложнее, значимее. Так казалось теперь. А так ли было на самом деле? Понимая, что мысли эти пусты, девушка отвернулась от дороги и направилась к знакомым постройкам, нырнув вглубь дворов, где почерневшие от влажности дома угрюмо сомкнулись полукругом. Утро, только минуло десять часов. Работающие уже разъехались, и теперь улицы погрузились в полную тишину. Минимум машин у подъездов, можно спокойно идти и не бояться, что кто-то проедет и обольет водой из луж. Подходя к нужному дому, девушка набрала номер, вглядываясь в знакомые окна. — Я прилетела. Уже здесь, у дома, встречай, — и прежде чем возник моментальный вопрос, сбросила звонок. Узнаваемый голос приглушенно слышался еще на этаже ниже, и поворот ключа в замке — по звукам один в один как раньше. — Ох чудо, ох дает, — дверь квартиры открылась, и громкость речи тут же будто увеличили пультом, как на телевизоре. — Без объявления войны, через границу, в одиночку… Марьяна разулыбалась, слушая эти причитания. Было странно, но по ним даже немного скучалось, пусть и неосознанно. — Здравствуй, бабуль, — наклонившись, девушка обняла ее. — Не ругайся, все хорошо… — Удивила, конечно, Марьян… — покачала головой бабушка. — Ты чего прилетела-то? К отцу что ли? Его дома нет сейчас. — Я знаю… — девушка стянула шарфик и, повесив пальто, в нерешительности сделала пару шагов в сторону комнат. — Он же на работе? — Ну, а где же быть ему? Чего мнешься, проходи, — бабушка слегка похлопала ее по плечу. — Будто не домой прилетела. Ох, семейка…