Огни нашего неба

Прилетев, она больше не выходила из дома, но ноги упорно хотели бежать хотя бы к заветной крыше. Останавливало лишь понимание, что сейчас там делать нечего, и это «сейчас» в любой момент могло перерасти в «теперь». Звонить подружкам — не за тем она сюда прилетела. Развлечений душа не просила, и отчего-то это мало ее беспокоило. Бабушка расспрашивала в подробностях, как они живут, но о себе и об отце говорила немного. На работу свою он ходит, о разводе не говорит ничего. Вообще о семье не говорит, и что на уме, непонятно. Работа-дом-работа. «Ну, а мать-то как там? Младшую не хотите сюда привезти?» Марьяна спешила перевести разговор в совершенно другое русло, ища подсказки на видном месте — ой, так много орхидей на подоконнике, это соседка отдала?.. Купила? А где? Красиво как! В обед пришло сообщение от Юко. С небольшим укором, что Мэр улетела, но с большой радостью, что группа подписала контракт на запись первого альбома. «Мы же отпразднуем это, когда ты вернешься?..» — прочитав последнюю строчку, Марьяна издала тихий писк и, время от времени улыбаясь, весь остаток дня провоцировала бабушку на очередные расспросы. Грела душу мысль, что концерт теперь имел куда большее значение, что все не зря. Только воспоминание о ночи после него заставляло щеки гореть, но она старалась это в памяти не оживлять. Вечером, когда начало темнеть, она прилегла и задремала, но ненадолго: из полусна вывело бряцанье ключей в прихожей и осторожные голоса. Девушка приподнялась и устремила взгляд на дверь. Кажется, дождалась. — О, не понял… У нас гости? «Чемодан увидел, должно быть», — подумала Марьяна и, встав с дивана, направилась к коридору. Выйдя, она неуверенно оперлась на дверной косяк и подняла глаза на отца. Ничуть не поменялся, да и должен ли был. В горле появился сдавливающий комок. Будто виделись вчера. Но отец смотрел на нее удивленно и как будто рассеянно. — Привет… — понимая, что в коридоре воцаряется молчание, первая сказала Марьяна. Рассеянность на его лице сменилась странной виноватой улыбкой и, мягко кивнув, он ответил: — Привет, дорогая, — и чувствуя, что этого недостаточно, спустя несколько секунд добавил: — Рад тебя видеть… Марьяна лишь слабо кивнула в ответ. Ком в горле сдавил сильнее — в этой улыбке уже были многие ответы на ее вопросы, и от этого захотелось отмотать время назад и поменять свое решение приехать сюда. Она ведь могла полететь в Москву, но что-то зазвало на Сахалин. Совесть, чувство долга перед семьей? Попытка взять ответственность на себя? Или непреодолимое желание задушить встречное, непроходимое — вновь увидеть Ваню. Ужинали за столом все вместе, как будто делали это последние десятки лет каждый день, как ни в чем не бывало. Но чувствовалась неловкость и куда сильнее — недосказанность. Теперь же бабушка не задавала вопросов, зато суетилась. Марьяна пыталась вести себя непринужденно, но получалось плохо. Ее не ждали. С ней не хотели и не были готовы вести разговоры, за которыми она сюда прилетела. Она это понимала. Но времени было ничтожно мало, чтобы продолжать делать вид, будто ей просто вздумалось прилететь отдохнуть на пару дней. — Вообще это было довольно… неожиданно, — сказал отец. — Ты бы хоть позвонила, я бы приехал, встретил в аэропорту. — Не хотела отвлекать от работы, рейс был ранний. — У нас даже к чаю толком ничего нет, — вставила бабушка и вновь поднялась, чтобы пойти искать что-то из сладостей. — Все нормально, бабуль, сядь. Я прилетела вас повидать, а не для того, чтобы пить чай с конфетами, — Мэр старалась говорить как можно спокойнее, но нервозность в словах и голосе была слишком заметной даже для нее самой. Положение не становилось лучше — отец пытался беззаботно задавать сотни бестолковых вопросов в духе «как проходят каникулы» и «что нового в школе», бабушка не могла без движения усидеть за столом. Понимая, что все превращается в какой-то дешевый театр, Марьяна поднялась из-за стола. — Я на самом деле очень устала с дороги и, если никто не против, пойду к себе, — выпалила она, не смотря на родственников. — Да, конечно… — пожал плечами отец и вдруг добавил: — Я, наверное, тоже пойду. Мам, посуду оставь, я помою. Марьяна вышла в коридор, борясь с чувством раздражения и на отца, и на себя. Зачем она нервничает у них на виду, почему он так ведет себя? Но, не успев зайти в комнату, услышала позади: — Я могу ошибаться, но кто-то хочет поговорить? Она обернулась, подняла взгляд на отца. Времени слишком мало. Пожалуй, сейчас или никогда. Если никогда — уехать отсюда и больше не возвращаться. Сдавшись, она устало кивнула. — Наверное. — Тогда пошли, — отец мотнул головой в сторону своей комнаты, и Марьяна пошла за ним. В комнате она садиться не стала. Остановилась возле стола и огляделась вокруг. Здесь было много вещей, перевезенных из Саппоро, но расставленных так, будто пройдет еще неделя, и они вновь окажутся в чемодане. Казалось странным, что теперь дом здесь воспринимался как чужой, и будто она действительно прилетела сюда как гость — временный человек, после ухода которого жизнь продолжит идти в привычном русле, как и было. — Марьян, я понимаю, зачем ты здесь, — отец присел рядом с ней на подлокотник дивана. Теперь маска беззаботности и рассеянности слетела. Он был серьезен. — Правда? — лицо ее не сменило выражение, но бровь вопросительно изогнулась. — И я, наверное, сразу скажу, что должен попросить у тебя прощения за то, что все так вышло. — О чем ты? — она не хотела уточнять, что такое «все». Вопрос слетел с языка сам собой. — О нас, — вздохнул отец. — О том, что вышло у нас с мамой, о том, что я уехал сюда, о том, что был с тобой несправедлив и груб. Марьяна помолчала. Эмоции поднимались изнутри как тяжелая штормовая волна. Было сложно найти слова, которые бы не разрушили сейчас шаткий мостик взаимопонимания и надежды ее накопленной болью, способной внезапно выплеснуться в любой момент. — Я не держу на тебя зла, и я не обижена, — тихо сказала она. — Я так не думаю. — ответил отец. — А как ты думаешь? — Что ты должна на меня злиться! — В этом нет смысла. И, если бы это было так, ты бы не видел меня здесь. — А я вот не могу себе простить, что уехал от вас. Мысли об этом постоянно. Сейчас мне страшно осознавать, что я ничего не знаю о том, что, например, происходит у тебя. И виноват в этом только я сам. И, теперь зная чуть больше, видя тебя сейчас, мне также страшно понимать, что я сделал тогда ночью. — Какой ночью? — Действительно, ночей было много… — горько усмехнулся отец. — Каждой из них. Но сейчас я о той, когда была авария. Марьяна вздрогнула и похолодела. Она хотела поговорить без эмоций, без открытых ран. Но все пошло не по плану с самого начала. — Авария? — Да. Зимой. Мы не поверили, не восприняли всерьез. Думали, вранье — всего лишь поссорились, а ты сразу сгоряча лететь среди ночи. Сумасбродное желание на эмоциях. А ты всего лишь хотела поступить правильно. Прости. — Я действительно была слишком на эмоциях. Но сумасбродства в этом было мало. Неважно. В любом случае, это все в прошлом, — ответила Марьяна, стараясь не смотреть на отца. — Как твой Иван? — Я не знаю, — это было ужасно дико говорить. — Мы не общаемся. — Как…— казалось, этот ответ стал для отца неожиданным. — Мне жаль. — Это был его выбор, — коротко сказала Марьяна. — И повлиять на него я не могла. Почему ты спрашиваешь о нем? — Уже находясь здесь, я увидел новости в Интернете. Случайно глаз зацепился. На душе потом совсем гадко было. И теперь ты говоришь, не общаетесь. Моя вина в этом. — Он звонил месяца два назад. Сказал, что в порядке. Это главное. Все остальное не так важно. — Но почему? — Потому что мы больше не общаемся, пап. Так бывает, — странно улыбнулась она. — Я прошу, не надо об этом. — Извини. — Все нормально. Теперь, наверное, все нормально. Но, — она выдержала паузу, понимая, что с ее болевых точек необходимо переключиться на общие, — Я не могу этого не спрашивать. Что было, когда ты улетел? Что вообще произошло между вами с мамой? Все, что я видела — крики и обвинения. Но не видела причин. — Если бы я так просто мог дать ответ, — мрачно ответил отец. — Это сложно. — Я знаю. Но у нас впереди целая ночь, время для рассказа есть. — Нечего рассказывать, Марьян. Деньги, усталость и собственная слабость — вот и все причины. То, что пилило день ото дня. — Звучит не сложно. — А выливается буквально в ненависть к человеку, с которым живешь годами. И внутри-то понимаешь, что это все неправильное, пустое, что настоящее осталось в прошлом — и любовь, и понимание того, почему ты выбрал такую жизнь и именно с этим человеком. И вернуть это все можно, а бытовые проблемы рушатся и копятся как ком, и уже не можешь с ними ничего сделать. И грызетесь как собаки, и остановиться не можете. И видеть ничего перед собой не хочется… — Ты любишь ее?.. — вдруг спросила Марьяна так отрешенно, будто все, что сейчас говорил отец, она не слышала. Он задумался над ответом. Разговор выходил почти обнаженный, он даже не был уверен, что дети с родителями так могут разговаривать. Перед ним стоит одновременно маленький ребенок и взрослая девушка — знакомый эмоциональный ураган и пока малоизвестная, со своим характером особа. И у обоих есть к нему вопросы, ответить на которые он должен обязательно. Он смотрел на дочь, чувствуя, что позволяет себе упускать драгоценные минуты, в которые она меняется. И как велик риск упустить одну, самую важную — когда она вырастет окончательно, превратившись в незнакомку, а от прежней девочки останутся лишь воспоминания и фотографии. Как ото всего, что уходит безвозвратно. И тогда он не будет знать о ней ровным счетом ничего, и пропасть между ними только разверзнется сильнее. — Люблю, наверное. — Наверное? — Не одной любовью все решается, Марьяш. — А чем? — Я даже не знаю, что тебе и сказать, честно говоря. — Хорошо, но что дальше? Ты не хочешь вернуться? — она настойчиво продолжала забрасывать отца вопросами. — Быть с вами — то, что я хочу сильнее всего, — совершенно серьезно ответил он. — Тогда почему ты здесь? — Не могу я к маме вернуться. Здесь пока моё место. Да и она меня видеть не захочет. — Бред! — Марьяна впервые повысила голос. — Если ты вернешься и поговоришь с ней… — Не о чем нам разговаривать. Уже наговорились. — Пойми, я не хочу на тебя давить, чтобы ты возвращался ради нас с Маресей — это ни к чему хорошему не приведет. Я лишь хочу понять, что произошло, и можете ли вы помириться. Если ты говоришь, что любишь маму, то, может, стоит попробовать сначала. Я знаю, это может звучать глупо, но, если осталось внутри хоть что-то, что говорит вернуться, в этом есть смысл. — Ты так думаешь? — Да, я так думаю. Взгляд отца сузился, он будто пытался прочитать, что стоит за словами дочери. Она говорила горячо, не смотря на него, будто в словах этих вдруг четко образовалась единая ее мысль, долгое время не находившая воплощения, занимавшая ум и душу не один день. — Вам, молодым, может, все проще, легче видится. Но и своя правда в этом у вас есть. Осталось, но только что с того… Вот если бы сейчас ты могла полететь в Москву и увидеть Ивана? Ты бы хотела этого? Как изменилась она в лице, услышав этот вопрос! Ребенок исчез без следа, и глаза ее, казалось, стали еще темнее, будто подернулись черным туманом. — Зачем ты это спрашиваешь у меня? — Я тоже хочу понять. Возможно, хотел бы исправить, что в моих силах. Она устало, тяжело вздохнула. Она была вымотана, и внутренне — почти истощена. — Я тоже. У меня была возможность полететь в Москву, к нему. Ты хотел узнать, осталось ли что-то внутри у меня? Честно? Осталось, — ее голос дрогнул, но, сделав паузу, она взяла себя в руки. — Но я выбрала другой путь. Ты, может быть, хотел мне сказать, что я сама себе тогда противоречу? Вы оба мне важны. Смотри, я здесь, перед тобой. Это мой выбор. И потому прошу: если нет, я уеду и ни в чем винить тебя не буду; но если это возможно, папа, давай вернемся домой… Она понимала всю поспешность, нелепость просьбы. И в какой-то момент, продолжая смотреть на отца, вдруг ощутила, как с плеч скатывается тяжкий груз — она сказала то, что должна была. И любой ответ, даже если он не окажется для нее желаемым, все равно будет ею принят. Папа тоже смотрел на нее и, вдруг поднявшись, подошел и крепко прижал к сердцу. Затаив дыхание, Марьяна слушала его ответ. Через два дня она возвращалась домой в Саппоро, четко зная, что одну свою любовь теперь уже точно сохранит только в сердце, а другую — в настоящем времени, изо всех сил стараясь, чтобы она не разрушилась вновь, окончательно разнося на мелкие кусочки сразу несколько жизней. Но даже малейшие сомнения в правильности выбора рассеялись, когда, входя в дом, Марьяна с осторожностью крикнула: «Мам, мы вернулись домой!» — и увидела ее улыбку, озарявшую лицо сквозь катящиеся слезы.

***

«Наконец-то! Я думал, ты уже сдох» «Он как-то по-другому выглядит» «Ура, новый ролик. Мы скучали:3» «Похудел сильно» «Ставь лайк под комментом, если тоже рад возвращению Вани!» «О, живой вроде» Пролистнув еще десяток комментариев вниз, Ваня закрыл окно браузера. После выпуска видео вновь заниматься ютубом все же не тянуло — теперь это был совершенно иной мир, несший на себе отпечаток людей, которые смотрят на тебя, а не на то, что ты делаешь. Казалось, он мог не запариваться и просто сфоткать себя — этого было бы достаточно, чтобы все нашли, что обсудить на его счет в полной мере. Вопросы о том, где Марьяна, расстались ли они, восклицания, что он плохо выглядит с последующим поднятием всевозможных слухов минувшего. Все это мгновенно заполоняло окружающее пространство белым шумом так, что становилось трудно дышать. Он, конечно, не стал рассказывать подробностей, но в общих чертах говорил со своим зрителем честно: да, зимой действительно попал в аварию, и это в каком-то смысле перевернуло всю жизнь. Она поменялась и будет меняться. Но, как видите, сейчас живой, в уме и памяти, регулярное появление в сети не гарантируется, но за поддержку благодарен очень. Что дальше, сказать сложно, возможно, нужна будет пауза и дальше. Но это не прощание. Что радовало, никаких «разоблачений» после того, как его узнали в кафе, так и не случилось. Прошла неделя, а затем и две. Не было громких статей, фотографий и всплеска интереса к нему. Интернет молчал, и это, безусловно, укрепляло его веру в людей. Эдвард стал меньше навещать его, но Ваня ничуть в этом друга не упрекал — сам настоял на том, чтобы он занимался своей жизнью. И как раз занятия для Эда в это время нашлись — он все же приобрел машину. Ту, что брал на тест-драйв, однако, решил поменять на модель посерьезнее, но о поездке яркие воспоминания остались у обоих парней. День тогда выбрали полностью свободный для всех. Договорились встретиться, затем поехать по Москве. Никакого конкретного маршрута. Эд подъехал на белом кроссовере с четырьмя кольцами к подъезду, где Ваня уже его ждал. В такси он всегда садился на задние сиденья, но в этот раз это казалось непозволительным. Пересев на переднее, отодвинул коляску и слегка прикрыл дверь. Эд тут же оказался рядом. Переживания Вани, что коляска не влезет или чего поцарапает при погрузке, оказались напрасными — спустя минуту Эд вернулся на место водителя. — Почему именно «Ауди»? — поинтересовался Ваня. — Давно нравились, — Эд перетянул ремень безопасности и взялся за руль. — Не говорил. — Да как-то само сложилось. Был выбор между этой Q5 и «жуком» ниссановским. Ну, решил взять то, что больше по душе. — И пошикарнее, да? — подмигнул Ваня. — Ну, это еще не шикарно. Взял бы я «Инфинити» какую… — Это всего лишь тест-драйв, не поздно все поменять. — Не гони, давай сначала на эту крошку посмотрим, — сказал Эд и вырулил со двора. Небо заволокли облака, но день стоял светлый, прохладный. Попривыкнув ездить на такси, Ваня успел позабыть о тревоге, появляющейся во время нахождения в машинах. Теперь же, видя прямо перед собой шоссе, он ощущал, как начинают нервно подергиваться руки, но гнал нервозность как можно дальше — по скорости, по ощущению дороги, где ты водитель, временами скучалось, и пусть теперь это все внушало страх и чувство опасности, лишать себя прежде всего удовольствия не хотелось. Эдвард помнил о тревожности друга и, не отвлекаясь от дороги, посматривал за ним. Внешне Ваня казался совершенно спокойным — смотрел вперед, откинувшись на подголовник, будто что-то вспоминал или даже о чем-то мечтал.  — Поворот скоро, куда мы хотим? — спросил Эд.  — На кольце нечего делать, застрянем. Давай на Якиманку, по прямой, — отозвался Ваня, не отводя взгляд от дороги.  — Как скажешь. Чуть увеличив скорость, Эдвард погнал машину вперед. Двигатель зарычал сильнее, и Ваня вжался в сиденье.  — Все нормально?  — Да, вполне. Бегущее полотно дороги, умеренный, монотонный рев двигателя. Бесконечно мелькающие однотипные здания по бокам да макушки церквей. Какое все знакомое, какое все чужое. Так просто смотреть на то, что находится вокруг, так легко не тормошить ощущения из прошлого, но… Впервые почувствовав неприятную дрожь, перешедшую с рук по всему телу, Ваня с раздражением, будто беря на слабо свою нервозность, лишь стремительнее уставил взгляд вперед. Он любил скорость, любил машины, ему нравилось это! Так почему же теперь это превращается в уродливый, глупый страх? — Плавно едет, да? — Ага, вообще отлично.

Вибрации двигателя. Мигающий в ночи светофор. Скрип шин по снегу и ощущение слежки.

Он понял, что дело становится хуже, когда к ознобу добавился учащенный пульс. Ну конечно.

«Прекрати, прекрати, прекрати! Эти воспоминания ничего не значат сейчас».

— Причем двигатель сильный, на увеличении чувствуется. — На больших скоростях еще проявит, — отвечать ровно становилось сложнее, внутренняя дрожь того гляди перейдет в голос.

Скрип тормозов сзади. Холод по спине. «Да какого…»

Эдвард негромко включил радио. Пересекая центр, машина проехала чуть дальше и, сделав небольшой полукруг, двинулась обратно уже по другой дороге. Почти до единого места знакомые. Еще минут двадцать, и они будут подъезжать к дому. Ведь нет ничего проще. — Что, уже думаешь брать? — разговоры отвлекают; ненадолго, но становится спокойнее. — Подумаю еще, но пока да, мне все нравится. — Говорят, для них детали сложнее подобрать, если что. — Слышал. Но как-то не пугает, разберемся. Машина свернула с очередной большой дороги на однополосную, окруженную с двух сторон жилыми домами и деревьями. Немного осталось. Ваня к тому моменту заметил, что Эдвард, кажется, начал подозревать неладное. — Ты как? — Нормально, — выдавил Ваня. Вдали уже виднелись знакомые дома. Осталось совсем немного. — Смотри. Сердце заходится как бешеное. Он не может смотреть на дорогу, но и оторвать от нее взгляд тоже. Страх сковал полностью, не давая шевельнуться. Усиленно пульсирует в голове кровь, и картинка кружится как на карусели. Невозможно.

Несущийся позади автомобиль. Удар и звон битого стекла.

Ваня зажмурился и вздрогнул. — Останови! — крикнул он. — Здесь нет знака!

И еще один удар, за которым тут же следует ослепительная боль.

— Останови, Эд! Резко свернув вправо, Эд вывел машину на обочину и вдавил педаль тормоза. Тут же, неистово сигналя, мимо пролетела газель. — Эй, ты чего, плохо?! Но, будто не слыша вопроса, Ваня судорожно открыл дверь, развернулся и, переставив ноги на землю, схватился за голову. Он мелко дрожал, смотря оцепеневшим взглядом куда-то вниз. Выйдя, Эд обогнул авто и сел перед Ваней на корточки. — Эй… — Прости, я зря набился с тобой, — прошептал он. — Я не готов. — Ничего. Дыши. Просто дыши, — успокаивающе повторял Эдвард. Закрыв глаза, Ваня старался дышать глубже. Сердце переставало заходиться. Медленно, но отпускало.  — Не знаю, это невозможно контролировать. Оно всплыло в памяти само, до мельчайших деталей, ярко, будто происходит сейчас.  — Не надо, Вань. Спокойно, все в порядке. — Я знаю, но надеялся, что обойдется. Не обошлось. Пока мне это не по зубам. Эд предложил дойти до дома пешком, но Ваня настоял на возвращении на машине, однако теперь пересел назад. Всю оставшуюся дорогу молчал, а, оказавшись у подъезда, впервые попросил Эда купить ему сигарет и при нем же на улице закурил. Эдвард не стал спорить и тоже взял одну. Было сразу ясно, что опыт это у Вани первый. Он зажег сигарету, глубоко затянулся и, когда дым начал драть, а после сдавил горло, тяжело и глухо раскашлялся. Но, словно назло, тут же сделал еще затяжку. Ощущения повторились. — Зачем ты это делаешь? — спросил Эд. Зрелище было болезненным и малоприятным. Сигарета замерла в пальцах Ивана, клубясь едким дымом. Третья затяжкка не последовала. Ваня с неким раздражением глянул на Эда и прикрыл глаза, выдыхая. Слабой струйкой дым вышел из лёгких и растворился во влажном воздухе.  — Хоть раз в жизни успокоиться не таблетками, ок? — Затягивайся легче, — ответил Эд. Ваня молча кивнул и продолжил. Он мог рассказать о том, что воспоминания об аварии изредка тревожат и во снах, и всякий раз, когда в памяти оживает момент столкновения, появляется та самая адская боль, как и тогда, поначалу. Что он мечтает отпустить это все, а оно само не отпускает его и держит на коротком поводке. И что однажды он преодолеет себя и вновь сядет за руль. Ваня молчал, и Эдвард молчал тоже. Многое и так было понятно, и тишина, прерываемая лишь звуками улицы, была лучше любого разговора. Потушив бычок и отправив его в мусорку, Ваня вынул пачку сигарет из кармана и отдал ее другу. Он действительно успокоился, вот только сигареты этому мало способствовали. — А мне она зачем? — удивился Эд. — Я не собираюсь больше курить. Пусть это действительно будет единственным разом. Да и лишние причитания Марины Константиновны мне как-то слушать не хочется. А она ведь заметит. Хочешь, выкинь их прям сейчас. Эдвард пожал плечами и кинул пачку вслед за бычком. — И извини еще раз, — сказал Ваня. — Брось. Я рад, что ты поехал со мной. — А я рад, что ты все равно рискнул, зная, что может быть. Если бы не это… Мне правда очень понравилось. И машина отличная. — Да, мне тоже. Собственно, на повторную поездку Эд его не позвал, и Ваня учтиво молчал по этому поводу, прекрасно все понимая. В ту же ночь он долго не спал, много думал обо всем, еще раз прошерстил сайты немецких клиник, выписал себе все контакты и, не будучи уверенным ни в чем, на следующий день впервые связался с двумя из них. И когда получил приглашение на обследование, тут же стал смотреть возможные варианты с билетами в Берлин и Франкфурт, где находились обе клиники. А тем временем во все окна и двери стучалось лето. Загремели первые грозы, наполнила город медовым ароматом цветущая черемуха, а вскоре после нее распустилась и сирень. И вечерами, когда в остывающую от солнечного жара комнату с порывами прохладного ветерка мягким, но стойким шлейфом залетало благоухание цветов, могло казаться, что находишься в саду, а не в раскаленной московской многоэтажке. Майские дни, наполненные яркими запахами цветений и трав, раскатами грома и криками птиц, высоко парящих над домами в ясную погоду, шли быстро. Ваня вновь впадал в душевные откровения в разговорах с Мариной Константиновной, но ничего не говорил о предстоящем визите заграницу. Звонил родителям и честно говорил, что скоро полетит по важным делам в Германию, не вдаваясь в подробности. Он завершал поездки в центр реабилитации, но с особым рвением, когда не мучили приступы боли, стал заниматься дома. И каждый раз, когда предоставлялась возможность, гулял, особенно после дождей, щурясь от солнечных бликов на мокром асфальте и наслаждаясь свежим запахом листвы, стряхивающей капли дождя, и опадающих березовых сережек. И в прогулках этих, если была бы возможность застать его, можно было увидеть странный блеск и задумчивость в глазах, будто он старается запомнить и впитать как можно больше маленьких проявлений природного расцвета жизни как человек, давно не видевший дневной свет, или как человек, прощающийся с этим светом. Он знал, что вернется после поездки таким же, что ничего не изменится. Только он будет обладать новым знанием, способным определить, что с ним будет дальше. Вариант попробовать управлять тем, что ему неподвластно, как его убеждали врачи, искушал. Он был готов вступить в торг, где на кону с одной стороны были его счастье и мечты, а на второй — сама жизнь. Он считал, что готов к любым исходам, в душе понимая, что, потеряв надежду и веру, рискует окончательно потерять себя.