Огни нашего неба

— Вань, ну и как вы, все же один летите? — Туда один. А в аэропорте встретят, — сказал он и, подняв с пола сумку с вещами, плюхнул себе на колени. — А потом? — Не беспокойтесь, я не пропаду. — Как же, — покачала головой Марина Константиновна. — В такую даль летите… Ваня мягко улыбнулся и развернул коляску. — Это просто консультация. И я уже был в Германии, как раз в Берлине. Там уж точно не потеряюсь. Все утро сопровождалось суетой и спешкой, и лишь когда вещи были полностью собраны, в квартире стало спокойнее. Единственным вечным двигателем оставалась только тетя Марина, не находившая себе места вплоть до выхода из дома. — Я там кофту теплую стирала, положили ее? — Положил, Марина Константиновна. Все хорошо, перестаньте переживать, пожалуйста. — Позвоните, как прилетите туда. Или Эдварду хоть скажите, а то волноваться буду. — Обязательно. — Он уже ждет внизу? — Должно быть. — Ну, давайте я вас хоть до машины провожу, — она взяла ключи с полки, и в этот самый момент в дверь позвонили. Ваня открыл. — О, вы уже готовы? — Эдвард кивнул на сумку на коленях Вани. — Выходили как раз. — Как хорошо, что вы поднялись! Сумку возьмете? — Марина Константиновна кивнула Эду, а затем обернулась к Ване: — Ну, вниз я с вами все равно спущусь! Давайте выходить, время, время! Перед выходом из квартиры Ваня подозвал к себе собачку и, запустив пальцы в длинную шерсть, стал ее гладить, — в этот раз Кума не лаяла, не кидалась и не тянула его за штанины. Значит, все будет хорошо. Марине Константиновне, конечно же, пришлось все рассказать. Ваня оттягивал это до последней недели, зная, что его будут пытаться отговаривать от поездки, причитать и переживать. Полномочия тети Марины плавно переходили из заботы по дому в заботу о самом Ване, и он был за это признателен, а потому заставлять нервничать такого человека было сродни преступлению. О немецких медиках она была наслышана, но мысль об операции повергла ее в шок. Аргументы против всей затеи с поездкой с ее стороны были сильные: приводились и слова Германа Анатольевича о запрете хирургического вмешательства, и уже пройденный курс, призывы одуматься, каких денег стоит эта поездка, и прочее, что для Вани значило мало в сравнении с хоть каким-нибудь шансом, который дарил визит в Германию. Все было решено, а билеты куплены. Он улетал на четыре дня в Берлин — из всех вариантов этот показался самым удачным. Эдвард настоял на своем участии и довез друга до аэропорта, взяв с него клятвенное обещание оставаться на связи. У стойки регистрации они расстались, хотя Эд порывался провожать его вплоть до самолета. Ваня не ощущал тревог и был на удивление равнодушно спокоен ко всему, что ему предстояло. Только удивительным и как будто нереальным ему казался сам факт, что он решился на длительную поездку спустя столько времени. Словно в подтверждение его спокойствия все происходило без проблем и задержек. В аэропортах ему везде помогали, все шло вовремя. Пришлось лишь ждать, когда помогут сойти с самолета. Довольно скоро его нашла и встретила Лара — девушка-переводчица, которой следовало быть ушами и языком на переговорах с докторами. Пока все шло даже лучше, чем ожидалось, и Ваня приободрился. Германия целиком осталась в воспоминаниях ровной, строгой и просторной, а по цвету контрастной — с гладкими, словно вычерченными по линейке сочно-зелеными полями и сурово-серыми, напоминающими о характере страны, заводами и домами. Он останавливался в гостинице, где ему не требовалась помощь других людей, а в любой момент мог выйти в город и отправиться гулять в какую угодно сторону совершенно беспрепятственно. В Москве, в близости дома, он изучил места, в которые лучше не соваться на коляске, и избегал их. Хватало возможности отправиться в парк и один из магазинов. Для всего остального существовало такси, да и мелькать на улицах города он особо не стремился. В Берлине многие вещи оказались другими. Ваня с неким удивлением заметил, что на него никто не обращает любопытные взгляды, да и в целом, несмотря на то, что город был совершенно чужой, тут дышалось спокойнее и свободнее. В первый же день своего пребывания в нем, немного привыкнув и даже согласившись на небольшую местную экскурсию от Лары, которая оказалась улыбчивой и очень разговорчивой, он вновь задумался о своей идее при определенном наборе всяких «если» попробовать сюда переехать. Он старался не думать о всех тревогах, тянущихся за этой безобидной на первый взгляд мыслью, но знал, что, стоит ему перейти от слов к делу, как все, что удерживается с ним рядом и удерживает его на плаву на данный момент, вновь рухнет, и восстанавливать будет нечего — придется создавать заново. В первую очередь — отношения с друзьями и семьей, связь с которой, казалось, становится все дальше и туго натягивается, как струна. По нему скучали, его ждали, всякий раз напоминая о его прежних обещаниях по телефону. Мысли об этом казались невыносимыми, и он их избегал, сосредотачиваясь на том, что сейчас это все было не так важно, как предстоящая поездка в клинику, назначенная на следующий день. Ночью он просыпался чуть чаще обычного, в один раз прокляв очередные приступы боли, помешавшие сну. Сон был редким, насыщенным, а боли терпимыми, умеренными, но все равно заставившими его пробудиться. Приподнявшись на постели, Иван провел рукой по щеке, смахнув мокрую дорожку — не от боли, но отчего же тогда? Снилась зима в Хоккайдо — белоснежные леса и горы; Мэр рядом не было, но ее присутствие ощущалось. От подзабытого чувства ее нахождения рядом, а теперь вдруг напомнившего о себе? Даже вдали от дома, от мест, в которых они были вдвоем, мозг вытворял коварные вещи, заставляя помнить, подбрасывая воспоминания и картины, которые хотел видеть в реальности. Было странно, но в сравнении с тяжестью этих видений на второй план отступала всякая физическая боль. Перевернувшись на другой бок, Ваня посмотрел в сторону окна — все еще была глубокая ночь, и несмотря на то, что стояло лето, никаких признаков рассвета он не заметил, небо было черное. Он промотал в голове оставшиеся фрагменты сна. Обманывать себя не выходит — забыть девушку он не в силах. Пару минут он просто смотрел в потолок, прислушиваясь к ощущениям и тишине гостиницы. Тогда же к нему впервые за все время закралось сомнение в правильности того, что оттолкнул и отгородил Мэр от себя. Одновременно в этом сомнении ему виделся и стыдный эгоизм — ведь в первую очередь он отдалился для того, чтобы жизнь любимой была лучше, светлее того, что он сможет дать ей теперь. А сейчас вдруг у него появляется желание все вернуть? Ну нет. То, что в его жизнь временами наведывалась тьма, Ваня принимал и смирялся, и в конце концов убеждал себя, что лучшее решение, помимо выбранного им, для них обоих принять было нельзя, иначе тьма поглотит их. С этими мыслями он и забылся, надеясь, что в этот раз заснет до утра без пробуждений, таящих в себе опасность ни сколько новых приступов, сколько ненужных сейчас размышлений. Днем Ваня собрал нужные вещи и встретился с Ларой. Он смотрел фотографии раньше, но, когда вживую увидел четырехэтажное здание клиники, оказался удивлен: архитектурно оно напоминало особняк, нежели современное медицинское учреждение, в котором одни из лучших врачей мира совершают невозможное. Зайдя внутрь, они оказались в светлом холле со множеством кресел, небольшая часть которых была занята беседующими пациентами и их родственниками, а в отдалении, напротив окон, почти во всю высоту стен, парень заметил католический крест, освещенный солнечными лучами. Во всем помещении это было единственное, что привлекало внимание в первую очередь. Иван замер. Вид этого религиозного символа, несшего в себе значение одновременно бремени и спасения, в стенах клиники вдруг произвел на него мощное впечатление, однако, что именно потревожилось в его душе, он определить не смог. Это было сильное, но неуловимое ощущение, едва поддающееся осознанию. — В этих стенах люди особенно нуждаются в вере, — заметив, что он остановил взгляд на кресте, сказала Лара. — Человек всегда в ней нуждается, — ответил Ваня, чуть приблизившись к нему. В его взгляде, обращенном вверх, читались робость и малопонятная скорбь, но глаза при этом мягко светились. — Какой бы она ни была, нам всем необходимо убеждение, что свет всегда рядом и никогда не покинет нас. —…И что даже после самой темной ночи всегда наступает рассвет. — Можно сказать и так, — Ваня опустил взгляд и медленно развернулся. Внутри здание уже гораздо больше походило на клинику — стерильно-белые стены и мебель, лампы дневного света, никаких архитектурных изысков и пестроты. Заметив над проходом к кабинетам часы, Ваня посмотрел на Лару. — Мы, кажется, приехали даже раньше нужного. Он оставался в клинике на пару дней, и это были ночь без каких-либо снов и дни белых халатов, чтения книг в палате и совсем непонятных слов на чужом языке. Он привез с собой разговорник, но плохо понимал немецкий, а потому для переговоров с курирующим врачом назначали встречи только совместно с Ларой. Самый важный и долгий разговор случился на третий день. До этого врачи лишь собирали данные, а теперь были готовы предоставить результаты и предложить решения. — Знаете, вам провели очень «чистую» операцию сразу после получения травмы. Ювелирная работа, — сказал герр Рихтер, рассматривая свежий снимок. Ваня видел улыбку на его лице, но до перевода Лары с сомнением подумал, что хирург сказал что-то очень обнадеживающее. — И что это значит? — настороженно спросил он. — Что у вас несколько больше шансов на восстановление, чем у многих других людей, перенесших такую же травму. Учитывая, что полного разрыва нет. — Прежде мне говорили, что вероятность — пятьдесят на пятьдесят. — Воля случая, и только, — отрезал врач. — Но с какой дальнейшей целью вы посетили нашу клинику? Услышав перевод вопроса, Ваня слегка оторопел. Казалось, его цель и так ясна и понятна всем. Конечно же он знал, чего хочет, но сказать это казалось ему проявлением глупости. — Я хочу снова начать ходить, — ответил он, но поняв, что это прозвучало не только глупо, но и слишком дерзко и смело, добавил: — Или хотя бы вновь почувствовать ноги. Герр Рихтер смерил его как бы оценивающим взглядом, и Ваня еще больше сконфузился. — У вас ведь корешковый синдром? — то ли утверждая, то ли спрашивая сказал врач. — С недавнего времени… Он и сам догадывался, что боль появилась не просто так, но ее частота расставила все по местам. Он не удивлялся. У кого-то он есть, у кого-то нет. А ему в очередной раз «повезло». Где-то слышал версию, что так нервы могут восстанавливаться и просто подают сигналы, что связь есть. Но это было похоже скорее на наивную сказку. — Как часто происходят приступы? — По-разному. В последнее время почти каждый день, ночами. Тут же посыпалось множество других вопросов — врач хотел слышать все несмотря на то, что большинство информации ему дали бумаги, полученные в ходе обследования, и другие, привезенные из Москвы. Ваня отвечал, как есть, и ни в чем не лукавил. Только не очень понимал, что через эти вопросы от него хотят услышать. — Иван, в вашем случае показаний к возможному оперативному вмешательству два — неэффективность прежнего лечения и болевой синдром. Возможному — потому что мы изначально говорим об операции выбора, экстренных показаний нет. Но все дело в том, что для каждой из проблем требуются разные операции. Провести мы можем только одну. — То есть?.. Я думал, вариант только один — рурсопластика… — пробормотал он, едва выговорив название. — Как приоритет — да. В первом случае мы делаем акцент на восстановлении нервных связей в месте перелома. При положительном результате возвращается чувствительность, есть шанс вернуть возможность самостоятельного передвижения. Успех проведенных операций составляет двадцать три процента — на сегодняшний день это один из самых высоких показателей в мире. Но есть риски, среди которых — повреждение оставшихся связей. Врач говорил, а Лара, одновременно слушая его и сразу переводя, передавала слова так быстро, что Ваня не был до конца уверен, правильно ли все понимает и осознает. Герр Рихтер сделал паузу и, убедившись, что его слова полностью донесены, продолжил: — Сразу хочу добавить, что эта операция не избавит от болей, и для восстановления после нее понадобится выполнение упражнений, которое будет происходить через эту боль. Ее можно облегчить, но ни я, ни наша клиника не сможем дать никаких гарантий, что синдром исчезнет. — То есть могу начать ходить, но буду испытывать боль? — Нельзя предугадать. Высока вероятность в случае успеха получить что-то среднее — чувствительность восстановится не полностью, боль ослабнет, но не пройдет. Риски есть везде и всегда. Но это — лучший вариант из тех, что мы может предложить. Изначально Иван читал на одном из форумов, что есть риск и летального исхода. Теперь же дело поворачивалось под иным углом. — А есть худший? Который другой? — Если главным для вас будет избавление от болей, то решением может стать декомпрессия — более щадящее решение, или усечение корешков. Иван отрицательно замотал головой. Он читал, он знал, что это. — В последнем случае любые шансы на восстановление сходят на нет… — …Потому что обрываются все имеющиеся связи в поврежденном участке, — закончил Ваня. — Именно. — Такую операцию делают и в России. — Если боли слишком мучительны и невыносимы. У вас, к счастью, все не так серьезно. — Я прилетел сюда ради первого варианта. — Это мне известно. Но не стоит также забывать, что любая операция требует последующей профессиональной реабилитации и даже в случае успеха не решает сразу всех проблем. В вашем случае, если мы проведем попытку хирургического восстановления, будет назначен новый курс, более длительный, чем прежний. Прежний шел три. Долгие, сложные три месяца. Ваня напрягся, хотя морально готовился к подобному. — И сколько времени это займет? — Месяца четыре, при этом только в рамках нашей клиники. Это серьезное решение, Иван. — Что ж, я готов к нему, — не колеблясь, ответил он. — В любом случае, у вас есть время, чтобы дать ответ, что вы выбираете, и понять, нужны ли вам наши услуги. И хочу напомнить, что у нас есть программа курсов без оперативного вмешательства… — Я могу озвучить свой ответ сейчас, — нетерпеливо выпалил парень. — Не стоит торопиться, — осадил его врач. — Мы оставим для вас запрос на середину августа, главное — свяжитесь с нами через месяц и сообщите, что решили. Взвесьте разумно все «за» и «против». — Уверяю, я скажу вам то же самое, герр Рихтер, — ответил Иван. — Объективно — вам назначили грамотный курс в Москве, и если вы в чем-то держите зло на своих врачей, то это зря. Они действительно сделали то, что должны были, и сделали это блестяще. — Я не держу ни на кого зла. Но, если есть возможность восстановиться, я хочу ее использовать. Складывается ощущение, что вы пытаетесь меня отговорить. Лицо доктора помрачнело, и Ваня окончательно затих. Герр Рихтер смотрел на него, почти не моргая. — Иван, право ваше. Если бы я был продавцом, то в интересах клиники повел бы вас под нож как можно скорее. Но в первую очередь я врач. Прямого показания к оперированию нет, риск дополнительного повреждения высок. Перестаньте верить в то, что будете жить полноценно, поднявшись с коляски. Этот момент может не наступить, вы знаете это. Заставьте себя поверить, что можете жить так, как хотите, уже сегодня. В этом гораздо больший смысл, чем в любой дорогостоящей операции. Переведя последнее предложение, Лара не выдержала и устало выдохнула. Ваня опустил взгляд вниз, обдумывая услышанное. В любом случае, он получил ответы на свои вопросы, пусть знание на деле оказалось и не таким воодушевляющим, как представлялось. Пространство вокруг будто пошатнулось и исказилось, и нестерпимо захотелось выйти на воздух. — Ich rufe dich im August an*, — не своим голосом сказал он, в ответ получая сдержанный одобрительный кивок.

***

А Марьяна забывала. О тревожных ночах, о переживаниях и криках. О печалях и грусти забывалось тоже. С теплом летнего солнца и теплом, вновь воцарившемся в семье, вовсе забывался холод, так долго не дававший согреться. Первое время было страшно. В услугу сохранившейся привычке — прислушиваться к разговорам родителей и ловить себя на том, что ощущаешь в этом стыд, а утром видеть, как отец собирает чемодан, чтобы вновь улететь «по работе». Ожидать, что он вновь не вернется, и убеждать себя в обратном. «Ведь теперь все должно же быть хорошо?..» Стараться не вспоминать все, что было, и одновременно бояться все забыть. А затем выдыхать, отпуская все страхи от себя подальше. Через два-три дня вновь видеть отца на пороге в прекрасном настроении и напоминать себе, что его работа и правда теперь растянулась на два города и соответственно — две страны. Слушать их разговоры с мамой, теперь более спокойные и неторопливые. Чувствовать ровное биение своего сердца. Марьяна пела. Теперь — гораздо чаще и радостнее, особенно — когда город оставался позади в нескольких километрах, в ветвях деревьях стрекотали цикады, а по голым коленям мягко хлестали стебли высокой и густой травы. В школе все с большим нетерпением ждали долгих летних каникул. Новый учебный год, начавшийся весной, обещал быть сложным и увлекательным одновременно, но с приближением июля темп занятий замедлялся, а свободного времени становилось немного больше, что, однако, не мешало хватать велосипеды и после уроков мчать вдоль шоссе и железных дорог. В этот раз загородная прогулка после занятий затягивалась — маршрут изменился с восторженных слов Юко о водопадах к востоку от центра. День был знойный, как и предыдущие три, а рядом по шоссе проносились один за одним автомобили, но девушка все равно ощутила, как откуда-то снизу повеяло легкой прохладой — водопад где-то рядом. Деревья вдоль дороги стали гуще и чаще, и в их длинных тенях, отбрасываемых на землю, ехать было не так жарко. У моста девчонки слезли с велосипедов. Оставив их на свой риск тут же, на земле, обошли мост и стали спускаться вниз, по крутой, но хорошо протоптанной дорожке. Шум падающей воды становился все громче. Водопады не были для Марьяны в диковинку, но сейчас, когда река в тени растений и деревьев раскинулась живительным оазисом, девушка не удержалась и тут же побежала к воде. От падающих с высоты уступа потоков дымкой летели капли, так, что собранные в хвост волосы тут же промокали. В пробившемся сквозь ветви луче солнца переливалась радуга. — Слишком хорошо! — плеснув в лицо пригоршню воды, крикнула Марьяна. — А ты еще думала, ехать или нет! — Юко также наклонилась к реке и провела рукой по водной глади. Не будь течение таким быстрым, а водопад — близким, здесь можно было бы искупаться. Времени не так много — дорога обратно длинная, а перед возвращением домой надо заехать на студию — группа вовсю пишет альбом, и Кин очень просил маленького участия Мэр. Но и того времени, что они с Юко проводят в обычной болтовне на берегу реки, хватает сполна, чтобы отдохнуть от городской жары и до следующего дня забыть про учебу. Хватает для того, чтобы считать день удавшимся и ярким, насладиться летней природой. Легкость и беззаботность — слишком давние, а оттого желанные гости, которые теперь стали посещать ум и душу заметно чаще. Новая домашняя студия, в которой записывалась группа, находилась почти в центре города. Отошли теперь на задний план репетиции в старом маленьком клубе, а демо-версии новых песен в низком качестве ушли в прошлое. По этим совсем недавним временам уже скучали все, но каждый в отдельности понимал, что назад дороги нет — впереди столько волнующих высот, крутых песен и новых городов — отказываться от этого просто невозможно. После концерта в Токио Мэр старалась избегать Кина — было не только невозможно с ним разговаривать, но и находиться рядом: чувство неловкости и стыда теперь не покидало ее. Она так же бывала в гостях у Юко, за компанию с ней же оставалась на репетициях, не отходя ни на метр. Поведение Кина не поменялось — он оставался учтив, доброжелателен и спокоен, только если дело не касалось жизненно-важных вопросов, связанных с группой. Впрочем, так было всегда. Но Мэр видела и ощущала недосказанность между ними, исправлять которую, однако, боялась. Отказывать в помощи она не могла, да и не хотела — оставалось лишь переступить через личную зацикленность и просто сделать для любимой группы все, что от нее требовалось, хорошо. Когда девчонки подъехали к студии, стало вечереть. Жара спадала, и теперь дышалось легче, но от длительной езды на велосипеде начинало тянуть в ногах, чувствовалась усталость. На второй этаж — конечно же, по лестнице. Чашка чая, минутные разговоры на диване — нерушимый ритуал группы. — Нам нужен бэк во втором треке, — Кин решил сразу перейти к делу и, не допив свой чай, поднялся к мониторам. — А еще… — Еще две минуты, пожалуйста! — взмолилась Юко. — Мы ехали через весь город. — Тогда я пока на словах обрисую ситуацию, выбора у нас все равно нет. Мари, — он обратился к девушке, и она тут же слегка вздрогнула. — Во-первых, наш прекрасный продюсер Мин настаивает на полноценной записи песни, которую мы с тобой пели. Одиннадцать из двенадцати готовы, и он хочет слышать в качестве последней именно эту. Она полностью выбивается из концепта альбома, но продюсер в восторге, слушатель в восторге. Нам необходимо твое согласие на участие! И скоро небольшой тур, мы должны в ближайшее время доделать альбом! — И бэк! Нам очень нужен твой бэк во втором треке! — подхватил еще раз Хироми, не отрывая сосредоточенного взгляда от колков гитары, у которой подтягивал струны. Совершенно ошеломленная, Марьяна некоторое время просто хлопала глазами, пытаясь переварить объем услышанного. — Это все, конечно, очень здорово, но… — начала она, до конца не понимая, что хочет ответить. — Выручай! Пожалуйста! Объективных причин для отказа нет, — настаивал Кин. — К тому же это все оплачивается, естественно. — Вы со мной намучаетесь. В студийной записи я работала всего один раз. — Все будет в лучшем виде. Главное — твое согласие. Ты согласна поработать с нами? — Звучит, будто ты зовешь ее замуж, — фыркнула Юко. Две пары глаз тут же испепелили ее взглядом. Увидев, что лица обоих покраснели, Юко удивленно подняла бровь. — Ну что? — А что потом? Вновь участие в концертах? — вдруг спросила Марьяна. — Если ты захочешь, то да, конечно… — ответил Кин. — Ну как? Она колебалась. Ей не хотелось стремиться к публичности еще больше, но с каждым разом ее пытались затянуть туда все глубже и прочнее. — Я согласна с вами работать, — как можно дружелюбнее постаралась улыбнуться она, но улыбка вышла скорее вымученной. — Ура! Отлично! — Хироми победоносно вздернул кулак вверх. — У нас немного времени. Что тогда делаем сейчас? — Сначала пишем бэк. Потом делайте, что хотите. Хоть домой идите, — ответил Кин. Бэком оказалась пара фраз, повторяющаяся в каждом припеве, но с разными переходами. К записи приступили сразу после того, как Мэр ознакомилась с мелодией и несколько раз пробно спела свою маленькую партию. Юко засекла время — от и до Марьяне хватило около получаса. Как только Кин решил, что им надо обсудить некоторые моменты совместной песни, люди вокруг начали потихоньку рассеиваться, восприняв слова «хоть домой потом идите» слишком буквально. — Я думал, мы вместе поедем к дому! — возмутился Кин, когда после барабанщика начал собираться и Хироми. — Нам тебя терпеть еще весь день завтра! — У нас впереди еще тур, друг мой! — пригрозил Кин. — К тому же поздно. Кин, мы хорошо сегодня поработали. Остывай, и девчонок не напрягай сильно, — Хироми похлопал его по плечу и направился к выходу. Юко одна осталась сидеть на диване с видом зрителя, предвкушающего отличный концерт, но спустя секунд десять сорвалась с места. Кин вздохнул и, устало опустившись на стул, повернулся к компьютеру. — Хироми! Подожди! Ты обещал вернуть книгу! — огненные пряди волос подобно лисьему хвосту взметнулись вверх, и она выбежала в коридор. — Юко! — неожиданно для себя крикнула Мэр, поняв, что остается с Кином один на один. «Как нарочно!» — с досадой подумала она. — Все нормально? — Да, полный порядок. — Тогда продолжим, — Кин крутанулся на стуле и схватил свою гитару. — Смотри, я хотел поменять твою партию вот на этом моменте… Струны заиграли переход к припеву, и Марьяна вдруг будто вновь перенеслась на сцену. Кин был полностью погружен в музыку, равно как и в работу сейчас, отдаваясь процессу как одержимый, сосредоточенный только на поставленной задаче. Марьяна это видела, но со своей стороны подобной отдаче не могла даже подражать. Вместо этого она продолжала задаваться вопросом, куда и на сколько убежала Юко, учитывая, что рюкзак подруга оставила здесь, и как ей быть, когда решение рабочих вопросов с Кином завершится. Поменять он хотел немногое, но запись надо было делать с нуля. Сейчас — лишь понять и образно наметать дальнейшие действия. Еще полчаса, не больше. — Ну, как тебе такой вариант? — Кин переиграл фрагмент, и в студии стало совсем тихо. — Мне нравится. — Ты то же самое сказала, когда я слажал две минуты назад, — он с упреком посмотрел на девушку. — А в целом — первая или вторая версия? — Во второй больше высоких нот. Наверное, первая. — Но это твой диапазон. И звучит интереснее. — Как хочешь… — пожала плечами Марьяна. — Что-то не так? — Кин смерил ее взглядом. — Я… не знаю. — Если хочешь — говори. Но она не была уверена, что хочет. Чтобы Юко вернулась немедленно — вот чего она действительно хотела. — Мне нравилось быть частью группы по другую сторону. Звездная жизнь — не совсем то, чего я хочу, — подумав, сказала она. — Но это ведь просто запись… — Кин, ты знаешь, о чем я, — она заправила прядь за ухо и впервые за вечер прямо посмотрела ему в глаза. — И ты знаешь, что этим все не закончится. Я не член группы, и не хочу им становиться. Мне нравилось быть по ту сторону — зрителем и слушателем. — Ты же любишь петь и умеешь это делать! — Но я не хочу, чтобы это становилось работой. Я не хочу больше… известности. Ты видел комментарии под нашим выступлением? Людей интересовало, кто я. Но я не могу ответить на этот вопрос себе и тем более давать ответ другим, новым людям. Мой блог в России очень популярен, ты знаешь. Но ничего хорошего в этой популярности я сейчас не вижу. Маленькой девочке Марьяне год назад это было важно. Пусть я все та же маленькая девочка, но теперь мне это не нужно. — Ты либо принимаешь правила публичности, либо уходишь в тень. — И сейчас я бы с радостью ушла в тень. — Но причина, кажется, не только в этом, — возразил Кин. — Или даже совсем не в этом. Мари, что происходит? Ты за что-то в обиде на меня? — Нет… — Это из-за того, что произошло после концерта в Токио? Его голос прозвучал довольно резко. Марьяна замолчала и отвела взгляд. Вот теперь совершенно точно хотелось провалиться сквозь землю. — Я так и думал… — вздохнул Кин, снял ремень гитары и сложил руки в замок. — Послушай, что бы ни случилось, мое отношение к тебе не изменится, а к вам с Юко я отношусь практически одинаково. Мари, ты для меня как сестра, и мне важно, чтобы ты это понимала. — Я не знаю, что на меня тогда нашло. Прости. Это вовсе не значит… — Это ничего не значит, верно? — Я бы хотела, чтобы было так… — Ты улетела утром, и я боялся, что из-за меня. А после поговорить не выходило. Кто-то, кажется, пытался прятаться, и у него хорошо получалось, — Кин попытался улыбнуться. — Нет, я улетала не потому. А то, что я тогда сделала, было ошибкой, прости. — Я смотрел на тебя во время выступления, — вдруг вспомнил Кин. — В тот момент на сцене были только музыка и ты. — Не надо, в любой твоей песне тебя всегда гораздо больше, чем кого-либо еще. — Я не о том, Мари. Вы были едины — гитара и твой голос. И ты пела не в пустоту. Ты пела кому-то, ко мне не имеющем никакого отношения. Меня там не было. Любой человек в зале сказал бы то же самое. Это была исповедь. После я лишь боялся, что для тебя это было не так. Но, должно быть, мой страх оказался все же напрасным. — Прости меня, пожалуйста, — еще раз сказала она, про себя отметив, что Кин оказался очень проницателен. — Все в порядке, Мари. И я очень надеюсь, что ты можешь сказать то же самое. Я не хочу, чтобы это разрушало нашу дружбу. — Все в порядке, — повторила она, чувствуя, как тяжесть недомолвок начинает уходить. — Я тоже. — Меня интересует, куда пропала Юко, — Кин посмотрел на часы, а затем на диван, где краснел ее рюкзак. Поднявшись, он выглянул в окно. — О, должно быть, домой мы все же поедем вместе с Хироми… Мэр также подошла к окну. Внизу, активно жестикулируя, Хироми что-то рассказывал Юко, которая прижимала к груди заветную книжку. — Ладно, пожалуй, на сегодня и правда надо заканчивать, — Кин поправил часы на руке и потянулся. — Продолжим завтра с новыми силами. Ты с нами? — Я и так с вами, — ответила Мэр. — Конечно же. Она вернулась домой, где в гостиной был включен телевизор, но перед ним никто не сидел. С кухни шел теплый запах ужина — что-то из птицы и, кажется, рис. Слышался голос отца и смех сестренки. Марьяна прислонилась к стене в прихожей, закрыв глаза. От теплого чувства уюта странно защипало в глазах. Все происходящее — правда. Все хорошо. Теперь все хорошо. И она постарается, чтобы так было всегда.

***

Месяц ждать, плюс четыре вновь в Германии. Дальше — вернуться в Москву, а лучше — домой. Хоть как, но переступить порог дома, увидеть родных. Или остаться в Берлине насовсем. К тому времени вновь наступит зима. И все эти месяцы — снова одиночество, клиника, реабилитация… и неизвестность. Но это будет хоть какой-то шаг вперед. А если оставить все как есть, на борьбу могут уйти десятилетия. И вновь жить в неизвестности, что принесет завтрашний день. Может быть, однажды набраться смелости и как-то дать знать родителям, уничтожив этим себя и их. Или стереть себя со всех карт, слиться с чужим городом, растворить свою жизнь в ином пространстве. Создать себе новый центр Вселенной, ежедневно до самого конца ощущая последствия взрыва всех звезд предыдущего. До вылета оставалось менее шестнадцати часов, а за окном было слышно, как идет ливень. Иван лежал на кровати, раскинув руки и закрыв глаза. Последние слова врача звучали в голове на повторе, а вместе с ними — сотни вопросов, старых и новых. Все было слишком шатко, неопределенно. Лежащий рядом телефон завибрировал, озарив потолок, и только тогда парень понял, что давно не звонил Эду. Не поднимаясь, он поднес телефон к уху. — Алло. — Привет. Ну, как ты? — Рейс завтра в одиннадцать утра. Подробности при встрече, Эд. — А если в двух словах? — Немецкие врачи действительно оказались прямолинейны, — Ваня издал смешок и сделал паузу. — Но я еще вернусь сюда. — План действий? — поинтересовался Эдвард. — Я не знаю, Эд. В ближайший месяц — просто жить, как и до поездки. — Ты в порядке? — Не знаю. — Хочешь поговорить? Ваня вновь замолчал, непонятно зачем помотав головой. — Я хочу верить, что это все зачем-то нужно. А прям сейчас — домой. Эд, я просто хочу вернуться домой…