Огни нашего неба

Сильнее памяти несмотря ни на что оставалось только чувство, которое издревле не поддавалось объяснению, вразрез вступало со всяким разумным началом и тянуло гибкие и прочные корни сквозь любой мрак, прорубая себе путь в жизнь, норовя стать самой жизнью. Веками оно преследовало одну цель — сломить и подчинить человека себе, изменив его навсегда, а взамен благосклонно наградить за полученную покорность или великим счастьем, или отравляющим мучением. Оно не терпело поражений, не считалось со смертью, болезнями и войнами. Заставляло биться человеческие сердца быстрее и, пока вечная власть над душами была в его руках, двигало планету вперёд. Для того, чтобы дать ответ, оставалось все меньше времени, но Иван перестал вести счёт дням, и нетерпеливость в желании оперироваться по возвращении в Москву резко сошла на нет. Он нехотя отвечал на вопросы о Германии, о дальнейших планах, и становилось ясно одно — для себя он ничего не решил. Лето швыряло из стороны в сторону. Жаркие, знойные и сухие дни чередовались с пасмурными и прохладными, наполненными грозовыми тучами и буйными ливнями. Окна в квартире, тем не менее, почти все время оставались открытыми, и любое настроение внешнего мира тут же с дуновением ветра переходило в мир четырехстенный. Сладко, медово пахли нагретые солнцем цветки липы в полдень; свободно и резко рвался ночью сквозь оконные рамы и шторы свежий грозовой воздух. И бесконечные крики стрижей, чёрными всполохами рассекающих закатное небо, часто заставляли отрываться от своей мелочной суеты и поднимать глаза вверх, смотреть в бесконечную глубину, неизменно задавая вопросы в никуда. — Ваня? Косая чёлка подпрыгивает, когда он оборачивается на зов, и глаза предельно ясно вопрошают, зачем его потревожили. Тётя Марина качает головой, и в уголках губ морщинки становится глубже от легкой улыбки — пару дней назад ведь дошел до парикмахерской, а челку так и не отстриг покороче. Хотя, может, и модно так — снимает все что-то перед камерой в последнее время, выглядеть хочет хорошо, наверное… — Вань, там обед на плите стоит, будете сейчас? — Да-да, сейчас иду, — он улыбается, кивает и, свернув окна на компьютере, откатывается от стола. — И поговорить я с вами хотела… — тетя Марина пропускает его к выходу из комнаты и только после этого идет следом. Оказавшись на кухне, Ваня тут же принимается сам накрывать на стол. Марина Константиновна не спорит и присаживается. — Все в порядке? — уточняет он. — Мне уехать надо будет, Василич мой с деревней совсем заковырялся, — устало потирает лоб тетя Марина. — Сможете отпустить? — Конечно же, вы ещё спрашиваете! — округлил глаза Ваня. — Я на недельку где-то. Как вы, справитесь? Эдвард когда вернется? Эд тоже наконец-то смог покинуть столицу и отправился отдохнуть на море. Ваня даже старался особо ему не писать, чтобы друг расслабился как следует, не думая ни о чем. — Он через три дня прилететь должен. Мне чего, я вроде нормально, справлюсь, — он рассеянно посмотрел вокруг, как бы оценивая, с чем у него в доме могут возникнуть проблемы. — Вы смотрите, если тяжело, скажите. — Да бросьте, чего тяжелого, — махнула рукой тетя Марина. — Хозяйство такое же дома почти, уже дело привычное. Ну, завтра я еще буду, наверное, а вот потом поеду. Два дня продержитесь? Потом все полегче станет. — Продержусь, — ответил Ваня. — Я вроде сам могу делать все. Голодным не останусь, порядок навести смогу, если надо будет. С Мариной Константиновной все было гораздо проще, конечно, и помощь ее Ваня очень ценил. Но также и понимал, что в дальнейшем по хозяйству ему помогать никто не будет и, когда мог, старался заниматься им сам, привыкать, учиться. — Самочувствие ваше как? — В порядке, — бросил он с напускной небрежностью. Тетя Марина смерила его внимательным взглядом и молча кивнула, будто подтвердив какие-то свои мысли. — Вань, вы простите меня бога ради, но само из-под стола выкатилось, когда пол мыла в комнате… — сказала она и, сунув руку в карман брюк, медленно положила на стол пустую баночку из-под таблеток. Его обезболивающие. В кухне повисла тишина. Ваня в оцепенении смотрел на пузырек. Должно быть, и правда упустил, забыл выбросить, а он скатился со стола. По баночке было понятно все — что это и зачем, и Марина Константиновна, конечно же, догадалась. — Не мое дело, Вань, понимаю. Но если вам плохо бывает, зачем скрывать? — Я в норме… — вздохнул он. — Почти. — Я потому сейчас и сую нос свой, куда не надо — уеду я, Эдварда нет, а если опять плохо станет? Сильные ведь. Что у вас? — Это из-за травмы, — нехотя признался он. — Почти фантомные боли, только называются по-другому. — Да вы чего… И так болит сильно? Обращались к кому? — Обращался. Такое бывает. В моем случае пока что с этим только жить, если я надеюсь встать, — усмехнулся он. — На обследовании сказали. На обоих. У меня все, так сказать, хрупко и сложно. Про операции вы знаете… — Ну что значит «жить с этим»? И молчали, ничего не сказали… А я теперь вообще не уверена, что могу вас оставить! — развела руками тетя Марина. — Вы и сейчас пьете таблетки эти? Только честно, прошу! — Это лишние переживания. Все под контролем, правда. Сейчас мне… лучше. Вранье, от которого становится жутко стыдно. Ничего на деле не менялось, и даже еще больше обрастало загадками — в одну из ночей он впервые ощутил боль в ногах, будто через них пропускали ток. Но кроме нее больше не ощущал ничего. И это было почти издевательски. — Лишние переживания… Иногда важно просить о помощи, Вань. Вот как мне вас оставить теперь? — Всё будет хорошо. Вы и так очень мне помогаете, но я в состоянии остаться один на некоторое время, — повторял он уже не в первый раз, как заведенный. — Я в порядке. И раньше все было в порядке. Это не стоит внимания, езжайте спокойно. Из-за недомолвок Марина Константиновна, как показалось Ване, расстроилась и даже слегка обиделась на него. Он старался особо это во внимание не принимать — так и так скоро расставаться, зачем ей нужно прикипать к нему? Только ведь теперь расскажет Эдварду, он тоже заведется… Однако спустя и день, и два после отъезда тети Марины Эдвард ничего ему не писал и не говорил. Телефон вообще молчал, и Ване оставалось только гадать — друг ничего не узнал или просто ждет личной встречи. Нахождение в полном одиночестве в доме неожиданно стало существенной пыткой уже на второй день, но он упорно пытался убедить себя, что это мелочи — иначе как осуществлять любое из того, что задумал? Он не рисковал выходить на улицу — если что вдруг и мало ли чего, звонить ему некому, а незнакомцев он опасался. Так и проходило время в простых занятиях — новый ролик о какой-нибудь игре, снятие которых постепенно вновь дошло до некого автоматизма, возня с Кумой, бесцельное рисование карандашом, когда он просто начинал водить линии на бумаге, и только потом это обретало форму, превращалось во что-то более осмысленное, зачастую напоминающее о чем-то прошлом. Избегать бы только любимых черт и в который раз, в надежде не сорваться, ставить жирную точку, с хрустом ломая графит… Человек в зеркале стал выглядеть… сильнее. Но Иван ясно отдавал себе отчет, что это видение мнимое. Да, только теперь будто бы исчезла болезненность, да, тело вновь окрепло и стало как раньше, еще до всего случившегося. Насколько мог, он старался не забывать спорт. Единственное, что ломало всю картину чудесного возвращения в строй — лицо и ноги. Здесь прежнего себя физически он ни увидеть, ни вернуть никак не мог. Под видео иногда появлялись комментарии, что он стал выглядеть очень «взросло» или что «совсем в дядьку превратился», но дальше этих суждений люди заходили и копали редко, и он был рад, что всего, что за этим стоит, не видит никто. На третий день Эдвард написал, что опоздал на свой рейс, и теперь получится вылететь только послезавтра. Вечером того дня стала собираться гроза. Душу охватила какая-то совершенно невыносимая тоска и, устав от всяких занятий, Ваня просто сидел у окна, наблюдая за тем, как стремительно меняется погода. Чернильно-синие тучи массивно неслись вперед, нависая над близлежащими домами, птицы с криками низко-низко проносились мимо, и порывы ветра перемежались с теплых на холодные. На подоконник упало несколько крупных капель, и в воздухе мгновенно вместе со сладким ароматом цветущих деревьев поднялся запах влажной пыли. Опустив голову на руки, Ваня закрыл глаза и глубоко вздохнул. Ушей коснулся шум дождя по листьям деревьев, вдали прозвучал пока тихий, но долгий раскат грома. Где-то рядом раздался пронзительный и высокий визг, а в следующую секунду на кухне что-то с шумом и грохотом упало и металлически загремело. Ваня встрепенулся и машинально посмотрел вправо. По коридору пронеслась Кума, со скрипом заскользив на повороте, и к возне на кухне тут же добавился лай и злое рычание. Визг усилился. Уже завернув из комнаты, Ваня увидел, что в кухне из стороны в сторону по полу мечется что-то черное, и Кума пытается это ухватить. Оказавшись ближе, парень увидел, что это стриж. В этом сомнений не было, близко в деревне он их видел не один раз. Видимо, промахнулся и влетел в открытое окно. На тумбе валялась опрокинутая чашка, на полу — ложка. Зацепил, когда падал. — Фу! Кума, уйди! — остановившись возле собаки, Ваня попытался ее отпихнуть, но, вывернувшись, она упорно рвалась к птице. Стриж, распластав острые крылья, кидался от кухонной тумбы к столу и ни на секунду не останавливался, чем еще больше раззадоривал Куму. За окном ярко сверкнула молния, и ливень с остервенением застучал в окно. Ваня еще раз попытался схватить собаку, но безуспешно, и от этого стриж, еще больше напуганный, заметался сильнее. «Надо найти коробку», — подумал Ваня, осматриваясь вокруг. Действовать нужно было быстро, и единственное, за что зацепился взгляд — коробка из-под чайника на открытой полке подвесного шкафа. В надежде увидеть что-то еще поблизости и пониже, он выглянул в коридор, но тщетно. Подъехав ближе к шкафу, парень протянул руку, но ожидаемо не дотянулся. Подцепить ложкой, а затем половником тоже не вышло. Встать бы, не хватает сантиметров двадцать… Он переставляет ноги на пол, пробно приподнимается, опираясь руками за коляску, но понимает, что ноги не удержат, даже если он слегка привстанет. Трюк куда опаснее прежнего, когда пришлось доставать с пола рисунок, но выбора нет. Можно попробовать действовать быстрее, держаться и оттолкнуться одной рукой и, схватив коробку, сесть обратно. Собака перестает набрасываться на птицу, но продолжает рычать и лаять. «Давай же, все просто…» Крепко держась одной, наготове протягивая вторую руку, он резко приподнимается, и полубезумная улыбка на мгновение озаряет лицо, когда удается схватить коробку за край и стащить с полки, но ноги тут же подкашиваются, и, не успевая удержаться сильнее, он осознает неизбежное. Рука соскальзывает с подлокотника, он роняет коробку, пытается ухватиться за край тумбы, за колесо, но лишь царапается о него и сломанной куклой валится на пол. Спина ударяется о коляску, дыхание сбивается, и следующее, что он помнит, кроме вспыхнувшей боли, — озаренный такой же яркой вспышкой молнии потолок кухни, оглушительный, до вибрации стен удар грома, и как Кума тянет его за край футболки… Тут же стало тихо. Стриж забился в угол и замолчал, собака заскулила. Парень лежал на полу, пытаясь убедиться только в том, что он в сознании и все части тела на месте. «Подняться, засунуть стрижа в коробку, сесть…» — мысли обращаются в команды самому себе, и Ваня, сдавленно промычав, опирается на локти, приваливается головой и спиной к тумбе. Поправляет ноги, убеждается, что цел. Рядом оказывается злополучная коробка и, схватив ее, он медленно подползает к стрижу, молясь, чтобы он не стал от него таскаться по всей кухне. На удивление птица перестаёт метаться, и взять в руки её удаётся довольно легко. Поднеся внезапного гостя ближе к лицу, Ваня успевает заметить, что крылья не висят, лапы целы, и стриж смотрит на него подозрительными чёрными глазами со страхом и любопытством одновременно. Кандидат на выпуск утром, как погода наладится. Ваня облегченно выдыхает: возиться с больным стрижом в его планы точно не входило.  — Мне нужно было сразу попытаться убиться, чтобы все успокоились, да? — он с упреком смотрит на Куму, сажая стрижа в коробку. Все тело ноет, ко всему прочему болит рука. Он ненавидит подниматься с пола, однако выбора нет, приходится. Ставит коробку на стол, закрывает от греха подальше окно, возвращается в комнату. Теперь совсем стемнело, и даже молнии стали сверкать реже. От напряжения наваливается дикая усталость. Ваня пытается понять, что его тревожит в своём состоянии, и ответ приходит сам, когда уже такая привычная и ненавистная боль по нарастающей вгрызается точно в место, на которое пришёлся удар спиной. В этот раз убежище на ночь искать долго ей не придется. «И сегодня — не исключение», — думает он, доставая перед сном знакомую белую таблетку из очередной баночки, чтобы через пятнадцать минут в блаженном спокойствии высвободиться от пут своего проклятия. Он не выносил этот горький, с некой металлической кислотой вкус, понимал, что со всем этим пора заканчивать, но не мог. Дождь не перестает всю ночь, и временами слышно, как в коробке скребется стриж, но Ивану все равно кажется, что квартира пропитана давящей тишиной. Боль улеглась притихшим клубком змей на неопределённый период. Он привык к её возвращениям и поклялся себе, что научится ее принимать, лишь бы найти способ подняться, но с каждым днем все больше сомневался в том, что понимает правила игры и что они вообще есть. Оттого и старался в мыслях сильно не забегать вперед, не пытаться ничего предугадать и, пока возможно просто жить дальше, жить. Только пустоту внутри становилось забивать все сложнее. Запрещать себе вспоминать прошлое, лезть в час ночи смотреть старые фото и ни за что не пытаться узнать, как дела у неё. Он держался. Здесь ему удавалось сохранять силу и обладание собой. Но перестать ощущать зависимость не получалось, все время понимать и признаваться себе, что задушить, затопить и затоптать эту пресловутую, воспетую и опошленную любовь невозможно. Он будет о ней думать, возвращаться к ней и неизменно пытаться от неё уйти. Нуждаться в заботе и безопасности, но отрицать очевидное и корить себя за это. В собственных глазах это было второе, что делало его самым слабым и безвольным человеком, то, в излечение от чего он не верил вообще. То, что с ним останется навсегда. На первом месте уютно устроился страх остаться со своей болью один на один.

***

Утро оказалось ясным и свежим, даже прохладным и, только встав, Ваня поспешил выпустить стрижа. Знакомые крики, неизменно ассоциирующиеся с летними днями, не затихали ни на секунду. Посадив его на ладонь, он взмахнул рукой вверх перед открытым настежь окном, но стриж не взлетел, оставшись сидеть черным комочком. Парень тут же словил легкую панику, но попыток не оставил. — Ну же, друг, давай. Погостил, и будет! — проворчал Ваня, покачав его на руке и, когда в очередной раз подкинул вверх, стриж маленьким истребителем, расправив крылья, наконец взлетел вперед, в высоту, чтобы через долю минуты слиться со стаей других птиц. Проследив за ним, Ваня улыбнулся и, с некой грустью задержав взгляд на утреннем небе, прикрыл окно. Было глупо завидовать свободе птицы, способной летать, но в сравнении с ней он вдруг ясно ощутил себя затворником. Циферблат показывал всего лишь семь часов, был выходной день. Солнечный свет рвался в комнату, воздух бодрил. Задумавшись, Ваня решил, что это отличное время для исполнения минутных желаний. Всё, что ему нужно сейчас — ощутить это утро полностью. И оставаться дома — преступление. Спустя каких-то десять минут квартиру наполнил аромат кофе — тёплый, насыщенный, энергичный и живой, и в своём настрое Иван только ещё больше уверился. Он раньше часто заходил в кофейни, любил их за атмосферу и настроение, когда благодаря одной маленькой чашке день заранее становился хорошим. Пусть дома, но сегодня он готов поверить в то же. Он привёл себя в порядок, схватил с вешалки ветровку и покинул квартиру. В парке почти никого не было, лишь единицы изредка появлялись на беговой дорожке. Пусть недалеко. Пусть это место уже избито и исхожено вдоль и поперёк. Не важно. Главное, что сейчас он может быть здесь. Что он видит и слышит этот мир, чувствует, как прохладный утренний ветер гладит кожу и покрывает ее мурашками, и что солнечные лучи дарят всему окружающему пространству особый, живительный свет. Он останавливается у мостика над маленьким прудом и оборачивается вокруг. Улыбка трогает его лицо. Как же хорошо… Новый день. Он не знает, что будет вечером, и узнать не стремится. И что принесет завтра, неведомо вдвойне. Но даже если впереди вернётся тьма… только бы не потерять эту ничтожную, но одновременно великую способность наслаждаться мелочами и каждым свободным вздохом. Только бы сохранить в себе жизнь и любовь, и особенно — любовь к жизни…

***

Эдвард летел домой. Загорелый, отдохнувший, в прекрасном настроении и рядом — с прекрасной девушкой, компанию которой омрачал лишь один факт — в Москве они расстанутся, и он поедет к себе, а русоволосая красавица Аделина (он до последнего сомневался, что это её настоящее имя) пересядет на рейс до Калининграда, и впредь они встретятся вряд ли. Эдвард не видел в этом особой трагедии, но некая грусть после двух ярких недель, совместно проведённых среди волн и вечеринок на открытых верандах, присутствовала. Брать в учёт внезапные два дня, появившиеся из-за пропуска рейса, как-то не хотелось — было больше возни и непоняток, как бы побыстрее улететь из Сочи. В Москве ждала ещё одна порция вечеринок, причём рекламных, несколько разъездов по дачам знакомых и… Ваня. Прикинув, что и как лучше сделать по приезде, Эд решил навестить друга. К тому же, как ему показалось, когда Марина Константиновна звонила ему последний раз, то была обеспокоена насчёт Вани. Но связь была плоховата, вдаваться в подробности он не стал, решив, что, будь что срочное, он и так узнал бы. В остальном была тишина, сам Ваня только вечером писал ему, что в порядке. После моря Москва с такой переменчивой погодой показалось Эду почти чужой. Пока он ехал до дома, светило солнце, затем прошёл лёгкий дождь. Во время разговоров с родителями за чашкой чая он обращал внимание, что погодные метания повторились. — И давно здесь так? — спросил он, услышав, как дождь вновь застучал по подоконнику. — В Сочи постоянно светило солнце! — Дня два, до этого хорошо было… — пожала плечами мама. — Надо будет в следующий раз с тобой полететь! — Мааам… — он недовольно закатил глаза. — Что, хочешь сказать, буду мешать? — Скорее, буду мешать тебе я! — Что, с кем-то познакомился там? — мама положила локоть на стол и с видом подружки-сплетницы подперла голову рукой. — Маааам… — в очередной раз протянул Эд, но затем добавил: — Да. Но она из Калининграда. — И что теперь? — Ну, как бы… Далековато. И к тому же никто не отменял понятие курортного романа! Было здорово, но это просто… отдых. — Далековато. Вон вспомни своих Ваньку с Марьяшкой. Ничего ведь не помешало! — Ну, там своя история, — ответил Эдвард. — Ты хоть фотки ее покажешь? Зовут как? — Ой все, мам! — он театрально взмахнул руками. — К тому же мне надо бы к Ваньке заскочить, а с тобой мы еще вечером поболтаем, хорошо? — Ой все… Вот и иди к Ване, — с наигранной обидой в голосе сказала мама. — Только привет ему передать не забудь. Он ни разу не зашел кстати с зимы… — Как-нибудь — обязательно… — Эд быстро поцеловал ее в щеку и пошел к себе, на ходу набирая номер Вани. Друг искренне обрадовался, увидев его, и тут же повеселел. Встретил его при полном параде, с уже заказанной пиццей и сетом суши. Эд принес восточные сладости, которые брал на набережной в Сочи. Когда Ваня взял пакет с ними, Эдвард заметил, что левая рука друга возле запястья была перевязана бинтом. Сам Ваня никак не прокомментировал это, хотя увидел, что Эд обратил внимание. Расположились на кухне, решив, что там удобнее. Да и во что-то играть не тянуло, поводов перемещаться в комнату не было. Они не виделись две недели, и хотелось просто поговорить, обсудить то, что за это время происходило у обоих. — Я смотрю, ты перенял опыт у тети Марины? — спросил Эд, посмотрев по сторонам. У Вани никогда не было грязно, но сейчас, даже когда Марины Константиновны не было, вокруг был практически идеальный порядок. — Немного, — ответил он. — Уборка — очень интересное занятие, когда находишься один в квартире. Полдня пролетает совершенно незаметно! — Ну, а в целом как ты? Зачастил с видосами, я смотреть не успевал! — Пока нормально, — Ваня слегка повел плечом. — И хорошо. Хоть в чем-то быть продуктивным. По этому скучалось. — Из клиники есть новости? — Никаких, да и не должно быть. Через пару недель позвоню им, уже пора будет. — Ты что-то решил? — Я давно решил восстанавливаться, ты же знаешь, — ответил Ваня, но, как показалось Эду, неуверенно. — Что с рукой? — Эдвард кивнул на запястье друга. Повертев перед собой перевязанной рукой, будто только сейчас вспомнил о ней, Ваня поморщился. — Ерунда, упал. — Вань?.. — Что? — он уставился на Эдварда, не поняв его реакцию. Эдвард осторожно протянул руку вперед, взял его за запястье и начал разматывать бинт. Его пальцы были холодными и напряженными. Ваня молчал, наблюдая за действиями друга, и руки не отнимал, но когда Эд размотал бинт полностью и увидел, что за ним скрывалось, то не выдержал и засмеялся. — Ты серьёзно подумал, что я могу резать вены?.. На краю ладони была ссадина, но никаких порезов не было. Эдвард с облегчением выдохнул. — Прости… — Я не настолько обезумел и не настолько глуп, как может казаться. Да и жить, знаешь, все же хочется, — уже без какой-либо улыбки сказал Иван. — Позволишь? — Я… Прости, — он вернул бинт обратно. — Марина Константиновна беспокоится насчет тебя, и я не знал, что думать. Поэтому первая мысль, когда увидел твою руку, конечно об этом. — В смысле? — теперь Ваня насторожился. — Не знаю, она просила быть к тебе… внимательнее. Что-то произошло у вас? — Нет, все было нормально, — с абсолютной невозмутимостью ответил Ваня. — А что она сказала? — Только это. Ну и связь была плохая, знаешь. Мы снимали частный дом, там далеко не всегда ловило нормально, по телефону особо не поговоришь. Ты сказал, что упал? Как? — Глупо. Сюда во время грозы залетел стриж, Кума делала вид, что хочет его сожрать, его нужно было как-то поймать, я полез за коробкой на подвесном шкафу… — начал перечислять Ваня. — Дальше, думаю, ты сам понимаешь. — Ты в порядке? Вопрос Эдварда больше, чем вопрос о самочувствии. И Ваня это знал, но вместо ответа лишь помахал левой рукой. Приглядись Эдвард получше, то он непременно заметил бы, что его движения чуть более неспешные и осторожные, чем обычно. Что он старается держаться прямо, избегать поворотов и наклонов. И это замечание было бы хорошим поводом, чтобы его разговорить. Но за оставшийся вечер бдительность Эда оказалась не такой чуткой. — Ну, со мной понятно все. А ты как отдохнул? Фотки видел. Жду рассказов! Перечислять места, где был, интересные вещи, что видел, Эдвард не стал. Вместо всего этого вдруг созрел один-единственный вопрос о недавно наболевшем. Хорошо было бы задать его подо что-нибудь куда крепче апельсинового сока, зная, что это может взбудоражить все сокрытое, но ничего покрепче на столе не было. Это было странно обсуждать. — Как ты решил в том году переехать в Японию? — В каком плане? — Ваня поднял бровь, не понимая, с чего Эд это вспомнил. — Откуда взялось это решение, эти силы — начать новую жизнь ради другого человека? Иван отрицательно замотал головой. — Потому что по-другому быть не могло. Или я остаюсь с человеком, которого люблю, или живу без него и жалею об этом всю жизнь. Все было просто… Почему ты спрашиваешь? — Со мной могло быть подобное, но у меня не возникло даже мысли… И я не могу понять, почему так. — Ты кого-то встретил? Эдвард улыбнулся. — Да, но эта игра была проиграна заранее. Расстояние, разные города. Так, курортный роман… — Так вот оно чего, — Ваня похлопал друга по плечу. — Смотри, Эд. Для меня все было серьезнее, и потому другого решения не было. Причем тут расстояние? Все зависит от тебя, я в этом многократно убедился. Если ты задаешься этим вопросом, может, стоит хорошо подумать о том, что это не просто курортный роман? — Не знаю. Мне кажется, я бы так не смог. Ты сильнее… Ваня издал смешок. — Глупости. Каждый по-своему силен и слаб. Я причинил любимому человеку много боли, вычеркнув из своей жизни, но прежде постоянно стремился его в ней удержать. Разве может это называться силой? Или привязав ее к себе сейчас, вырвав у нее возможность быть счастливой и не нести это бремя со мной, — не было бы это проявлением слабости? Одного ответа быть не может. Но у историй бывают хэппи-энды. Подумай, Эд, может, такой должен быть у твоей? — Я пока не понимаю себя, но продолжаю вспоминать то, что было. Ты заставляешь меня задуматься об этом… — И я был бы рад, если бы ты был счастлив в этом плане. Теперь за нас обоих, — грустно улыбнулся Ваня. Когда пришло время прощаться, они вместе убрали стол, Эдвард пообещал еще заглянуть на днях и просил оставаться на связи. Оставшись один, Ваня почувствовал, как на душе становится несколько легче после разговоров. Он действительно успел соскучиться по ним. Но, как только Эд ушел, он тут же поспешил ложиться. Было устало. Тянуло и покалывало в спине. Боль менялась, пульсировала, ходила снизу вверх, и наоборот. Это напрягало. Это вызывало вопросы. Но к таблеткам в этот раз он не прикоснулся.

***

Прошел день, и тогда Иван понял: все же что-то было не так. Почему-то никак не отпускало. Паршиво спалось, еще хуже вставалось. Ко всему прочему появилась слабость. Весь день прошел в тягучей полудреме. Он вставал, но к вечеру силы иссякли вовсе, и он больше не поднимался. Никому не звонил, ничего не говорил. Отоспаться, отлежаться, а на утро уже думать. Он все же вновь сорвался, но не помогла ни первая таблетка, ни вторая. Это было внезапно, непонятно, неправильно. Сущий ад вернулся посреди следующей ночи, когда он с надрывным и протяжным стоном вышел из сна, резким движением сорвал одеяло и распахнул глаза, полные слез. Казалось, кто-то пытается выдрать из спины хребет. Боль была слишком острой, и с каждым вдохом становилась только ощутимее; пронизывала весь позвоночник подобно десятку ножей и, как прежде, опускалась к ногам. Он хватался за них руками, как в бреду, но своих прикосновений не ощущал. Такого не было с ним даже поначалу, а если и было, то не верилось, что такое врачи глушили морфином. Дрожащая рука хватает телефон в темноте. Выбора нет. Сил тоже. Гудки — словно вечность. — Эд… Эд. Мне… Плохо. Пауза. Он закрывает глаза, тяжело дышит. Пусть это прекратится, пожалуйста… — Что случилось?! Ты дома? — голос Эдварда — хриплый крик. Который сейчас час? Неизвестно. — Да. Не знаю… Очень больно. Спина. Каждое слово — усилие. Кружится голова. — Ты вызвал скорую? — Я… — он сорвался, взвыв от нового приступа. — Я не хочу в больницу, Эд… — Держись. Я скоро буду. Только держись… — ответил Эдвард и, сбросив звонок, тут же начал набирать «03». Телефон выпал из рук Ивана и ударился об пол. Парень был изнеможен. Своей болью, слабостью своего тела, отчасти ему не принадлежащего; осознанием, что этот кошмар возвращается, что не отпустит его. Довольно скоро квартиру наполнил больничный запах. Гневно зарычала, залилась на все лады собака. Где-то рядом — голос Эда, затем — звук машины. Перед глазами все застилает мгла, но на долю секунды он видит вновь знакомое холодное свечение ламп. Затем свет вокруг исчезает, и мысли в голове меркнут. Тихая, уже знакомая умиротворяющая темнота обволакивает, гладит по щеке. И прежде, чем сознание оставляет его, мелькает последняя, самая явная и странная мысль: «А вдруг теперь — навсегда?..»