Огни нашего неба

— Из критического состояния мы его вывели, страшное позади. — Где он? — До утра в реанимации. А там посмотрим. Эдвард шумно выдохнул и, взъерошив волосы, опустился на стул в холле, но тут же встал обратно. Низенький пожилой врач стоял, не шевелясь. — Что с ним? Он в сознании? — Сейчас спит, поводов для беспокойства нет. Невралгия это, если коротко. Плюс долгое время принимал сильные обезболивающие, которые дали побочный эффект, и как результат — дополнительный вред и так ослабленному организму. — Обезболивающие?! Черт, Ваня! Я должен был догадаться… — Эд нервно крутанулся на носках. — Неясная этимология у этого, вот что плохо. Срок после травмы большой. Все чисто. С передозировкой обезболивающих понятно все. Недавно обследование было ведь? Изменений, ухудшений не выявили. Кто курировал, звали как врача? — Герман Анатольевич, — ответил Эдвард. — Всё-таки собственной персоной Самойлов, — кивнул доктор. — Думал, какой однофамилец завёлся, но нет. Такие, как говорится, одни на миллион. Вот к нему вам и надо по-хорошему. Оперировал он, курировал и назначал курсы тоже он. Постарайтесь с ним связаться. — А вы?.. Вы сейчас не сможете помочь? — Мы от нас зависящее сделаем, но он знает ваш случай досконально, нужна консультация. Есть вероятность, что такое будет повторяться… Как Эд вернулся домой, не запомнил, — только момент, когда уже лежал в своей кровати, засыпая, и видел проблески рассвета. Все произошедшее плохо воспринималось, никак не понималось и было ужасным сумбуром. Но хорошо, что он никуда не уехал и был дома, когда Ваня позвонил. Хорошо, что все обошлось. Хорошо… Нет. Все снова совсем не так… Очнувшись утром, Иван сразу, стоило только приоткрыть глаза, понял, где он. Не было того же тумана в голове и пробела в памяти, не позволявших осознать произошедшее, когда он попал в больницу впервые. Он помнил все. Но сейчас было тошно. Ужасно тошно от ясности этого самого осознания и понимания, что случилось и где он находится. Раздирающей боли больше не было. Только тяжесть, ватность, слабость и ощущение полной пустоты внутри. Первое и второе было знакомым проявлением действия морфина. Третье — закономерное, а остальное… Будто раздавили и вытряхнули всю душу, и осталось только безвольное тело. Парень бессмысленно оглядывался по сторонам. Как все похоже… Вновь палата, в которой он один. Вновь окно справа. Занавески колышутся от сквозняка, и по яркости солнечного света совсем не получается понять, который час. Может, семь утра? Или десять? Хотя какая к черту разница… Новый день. Свет, который можно увидеть, но ощутить сейчас — едва ли. Слишком явным было послевкусие темноты после ночи, и ее хватка ощущалась до сих пор. Хватит ли сил выстоять, если такое повторится? Сейчас их почти нет. Не хочется знать, не хочется думать. Вообще ни о чем. В голове почти не было мыслей. В течение дня Ваня отчаянно ждал Эдварда. Было важно увидеть его рядом, поговорить или послушать — неважно. Только бы не оставаться сейчас надолго одному, из людей наблюдая возле себя медсестер. Слишком невыносимо. И когда Эд только появился в дверях, на душе стало одновременно так тепло и горько, а чувство благодарности переплелось с желанием провалиться сквозь землю. Казалось, еще мгновение, и Ваня попросту расплачется как мальчишка. — Ну, ты как? Вопрос Эдварда со знакомой интонацией беспокойства. Видно, что он тоже дико устал ото всего, но держится сам, и лишить Ваню своей поддержки не может. Только кроме беспокойства Ваня замечает, что лицо друга мрачно. И ведь есть причины… — Жив пока что, — глухим голосом ответил он. — У тебя нет ощущения дежавю?.. Мы вновь в больничной палате, ты сидишь справа от меня, я не могу подняться… Кажется, такое уже было. — Нет, — Эдвард не смотрел на него, но тут вдруг резко повернул голову. — Почему ты все время молчал?! Заходя перед поездкой в квартиру друга, чтобы проведать собаку, он не устоял и провел небольшую ревизию на его столе. Искать подтверждения, что Ваня не все ему рассказывал, долго не пришлось. — Зачем тебе это?.. — А зачем тебе это? — ответил Эдвард, сделав ударение на последнем слове и указав взглядом на койку. Ваня как-то особенно тяжело вздохнул и уперся взглядом в потолок. — Я не хотел… Я устал от бесконечных больниц и врачей. Мне хотелось просто жить обычной жизнью, — печально улыбнувшись, сказал он. — На обследовании говорят, что боль может вернуться — живи с этим дальше, парень! Операции делать нельзя, а лечение может перечеркнуть все имеющиеся шансы, и точно ходить больше не начнешь никогда. Лишь в Германии могут сотворить чудо исцеления. Но это вновь клиника, в которой придется быть почти полгода. А боль возвращается… Жить, жить, жить — я часто повторяю это слово, но, черт возьми, это то, чего я хочу больше всего. Как человек, а не как постоянный пациент. И ты не смеешь меня в этом упрекнуть, Эд. — Я и не собираюсь. Но так тоже было нельзя! А если бы меня не оказалось рядом вчера? — Значит, случилось бы то, что должно было. — Ты сам себя не слышишь… — Эдвард устало откинулся на спинку стула и потер глаза. — Если бы я сказал тебе, это ничего не изменило бы. — Но я был бы внимательнее. Марина Константиновна что-то знала, да? — Увидела таблетки… — нехотя ответил Ваня. — А ты все это время врал. — Я говорил тебе, что боль может возвращаться. — Может. Но что тебе плохо, ты не говорил ни разу. — Вы бы начали давить и пытаться таскать по врачам. Хотя все равно, как видишь, этого было не избежать… — Начали бы, — подтвердил Эд. — Но только для того, чтобы помочь. А ты упорно пытаешься любой помощи избегать. — В чем ещё обвинишь? — Ни в чем. Ваня приподнялся на постели и в задумчивости уставился в окно. — Я не знаю, на сколько я здесь, Эд. Через пару недель я должен был лететь в Германию. Но сейчас понимаю, что это вряд ли получится. — Ты говорил здешним врачам? — Нет. — Скажи, может, они поддержат. — Не знаю, Эд. Я не уверен. Но знаешь, кажется, что мне уже нечего терять… Однако Ваня так ничего никому и не рассказал. Врачи во время очередного осмотра вдруг стал разводить руками. Вновь зазвучали знакомые термины, не сообщающие ничего нового. Частично валили вину на таблетки, а в остальном — это просто случай, так бывает. О лечении говорить сложно, но боль снять на определенный срок реально. Полежите, понаблюдаем… Ваня, не вытерпев, решил пристать с расспросами. — То есть это может продолжаться?.. — подтверждение он услышать не хотел, но вопрос озвучил невольно. — Какое-то время — не исключено. Он как-то глуповато кивнул. Ну конечно. — В последнее время иногда я чувствовал боль в ногах. И это не говорит о том, что чувствительность появляется? — Едва ли. К сожалению. Закусив губу, Ваня помолчал. Ни разговорчивость врача, ни длина ответов, ни тем более их содержание оптимизм не внушали вообще. — А можно ещё вопрос?.. — Конечно. — Я могу сегодня встать? — он неуверенно повертел рукой, к которой была подсоединена капельница. Врач посмотрел на него с некой снисходительностью. — Пока нет, вам нужен покой. «Ожидаемо…», — подумал Ваня и с тех пор все вопросы оставил. Увидев, что он закатил глаза, врач добавил: — Иван, имейте терпение. Всему свое время. Насильно удерживать здесь мы вас не будем. — Хоть одна хорошая новость… — пробормотал парень. Следующие два дня прошли статично, но к вечеру одного из них ему все же разрешили вставать. В общей сложности он провел в стенах больницы полторы недели. Эдвард теперь навещал его не так часто, как прежде, но Ваня нисколько на него за это не обижался. Обложившись книгами, коротал дни в палате, мысленно ставил крестики в календаре и молил всевозможные силы о том, чтобы кошмар больше не возвращался. Но за время нахождения в больнице один раз ему вновь стало хуже. Пережив очередную ночь в борьбе за право спокойно дышать, Иван окончательно избавился ото всех иллюзий и идей, стал выглядеть запуганным и подавленным. И выход, как быть, он вдруг увидел только в одном. Но никому ничего не сказал, ни с кем не советовался, больше ничего не пытался узнать. Казалось, он снова замкнулся в себе, но внимание его стало более чутким к внешнему миру. В стенах больницы он часто слушал разговоры других людей, невидимым наблюдателем время от времени следил за некоторыми и лишь убеждался в том, что мысль его правильная. В этом было единственное утешение. Одним утром, когда до выписки оставалось совсем немного, он туманными глазами смотрел в разбитый экран телефона и листал контакты. Задержав палец на номере немецкой клиники, он с минуту буравил его взглядом. Затем открыл банковское приложение. Сумма на счете — голый набор цифр, в котором кроется и предел мечтаний многих, и его персональное спасение, и заслуга за те несколько лет веселой ерунды, которой он занимался. Спустя минуту тишину палаты нарушает череда сообщений с просьбой подтвердить действия. Когда приходит последнее, уведомляющее об успешном выполнении запроса, Иван чувствует, как покалывает кончики пальцев. Вот теперь все и решил…

***

За завтраком, листая ленту новостей, Эдвард поперхнулся бутербродом. Затем ударилась об стол чашка с кофе. Мама от неожиданности подпрыгнула у плиты. — Ты чего?! — Представляешь, кто-то из блогеров решил… — с круглыми глазами начал Эд, но осекся и приблизил телефон ближе к глазам. — Безумие… — Чего? — Минуту… — он ещё раз пробежался по строкам, и теперь взгляд совершенно точно зацепился за одну вещь. — Нет-нет-нет… Не может быть… Следом ненароком вырвалось смачное и удивлённое ругательство, отчего глаза мамы полезли на лоб. — Эдвард! — ахнула она. — Не матерись! Что случилось? — Я пока не понимаю, — уже тише сказал Эд и поднялся из-за стола. — Но скоро пойму. Прости, мне надо отъехать. — Куда ты? — Я… Мне надо кое-что проверить… Я скоро буду… — отрешенно пробормотал он, не отрывая взгляд от экрана. — Ты издеваешься? Скажи нормально. Куда ты с утра пораньше? — уже более настойчиво спросила мама, идя за ним следом. — Это может быть важно. Возможно, это Ваня… — Эд сунул телефон в карман и стал надевать кроссовки. — Мне нужно к нему. — Опять Ваня, — вздохнула она, но сын уже вылетел из квартиры. — Кошмар какой-то. У Эдварда был только один вопрос, не требующий отлагательств, и задать его нужно было как можно скорее. Может быть, он зря так сорвался и запарился. Но все было слишком подозрительно, и на совпадение не походило… И от этого он совершенно не понимал, как реагировать. Он застал Ваню сидящим у окна с книгой в руках. Только поприветствовав его, Эд молча протянул ему телефон, на котором был открыт новостной пост. Ваня непонимающе глянул на друга, но, отложив книгу на подоконник, взял телефон и стал читать. По оформлению паблика он сразу понял, что новость связана с Ютубом. «Время добрых новостей! Стало известно, что благотворительный фонд N получил 18 миллионов рублей от анонимного дарителя. По словам учредителей фонда, перевод был осуществлен при участии партнёрской программы, что позволяет сделать вывод — за маской анонима скрывается крупный и, скорее всего, хорошо известный блогер. Кто бы это ни был, теперь мы знаем одно — в русском сегменте есть свои герои, для которых YouTube — это гораздо большее, чем лайки, просмотры и количество подписчиков». — Это же ты? — с нетерпением спросил Эдвард. — Зачем спрашивать? Ты знаешь ответ, — Ваня вернул ему телефон и, развернувшись к стулу, пригласил друга сесть. — Восемнадцать миллионов — стоимость операции. И что это значит? Ты не поедешь в клинику? — Знаешь, есть люди, для которых эти деньги будут важнее. Моя жизнь не стоит десятка других. Эд молча кивнул и, сцепив руки в замок, посмотрел другу в глаза. — Вань, что, черт возьми, происходит? — Мы не виделись три дня, верно? Позавчера мне снова стало хуже, — признался он и, увидев, что лицо Эдварда тут же каменеет, поспешил оправдаться. — Меня быстро привели в норму, сейчас все в порядке, можно не волноваться. — Ты опять не сказал… И даже не позвонил. — Знаешь, как здесь называют эти приступы? Случаи. Это был просто случай, Эд. — Который однажды чуть не убил тебя! Это нельзя оставлять просто так! — Это возможно вылечить здесь. Но я не подписал согласие на полноценное лечение. Хотя, возможно, однажды подпишу. — А шансы восстановления? — Нулевые. Их просто не будет. Я не знаю… — ответил он. — Я пытаюсь барахтаться, искать лазейки, не стоять на месте, но меня постоянно что-то осаждает. И чем дальше, тем хуже. Я не могу больше погружаться в эту тьму. У меня не хватает сил, это становится выше, больше меня. Я несвободен. И может, чтобы разомкнуть этот круг, мне просто нужно перестать противиться тому, что случилось? Может, пора отпустить глупые мечты о чудесном спасении и принять реальность? Смириться. Прошло много времени… — Но та операция в Германии — это же не единственный шан… — Единственный, — перебил его Ваня. — Поверь, из того, что было возможно сделать, единственный. У меня больше нет таких денег, Эд. Но, знаешь, это даже к лучшему. — И что ты хочешь делать? — Принять себя таким. А затем просто исчезнуть, — сказал он с какой-то пугающей ясностью. — Скажи, что ты сейчас не серьёзно… Но в ответ Ваня промолчал.

***

Домой он вернулся расслабленным, но разбитым. Он не избегал разговоров, не гипнотизировал стены и не лежал в постели, не в силах встать и найти себе занятие. Но во всем его облике стал отчетливо виден особый надлом, говорящий об одном — им овладело отчаяние. Он попытался по советам врачей связаться с Германом, но оказалось, что тот ушёл в отпуск. Лето, что поделать, самое время… Решив, что, может, оно и к лучшему, Ваня решил не записываться в лист ожидания и лишь уверился в том, что задумал. Вновь заглохла всякая деятельность на канале, а камера оказалась убрана в ящик комода. В новостях опять зазвучали его имя, слухи и домыслы, почему он опять пропал. Эдвард не видел Ваню несколько дней после возвращения, но пытался уделять внимание по переписке, иногда даже слишком часто. Тишина, которой он вновь окутал себя, заставляла переживать. Когда Эд решил навестить его, Ваня как-то странно запротестовал, начал искать мнимые причины, чтобы перенести встречу. Реакция друга лишь заставила Эдварда усомниться, что все было в порядке. Решив немного понаглеть и убеждая хозяина квартиры, что он не отнимет много времени, Эд все же пришел к нему. Ваня не выказал недовольства, был совершенно спокоен и учтив, но будто бы отстранен. Зайдя в его комнату, Эдвард увидел в углу собранный чемодан. Неприятный холодок тут же пробежал по спине. Бегло оглядев комнату, он тут же подметил, что вещей в ней стало гораздо меньше. — Что это? –подойдя к столу, Эд указал в угол комнаты. — Чемодан, — совершенно спокойно ответил Ваня. — Что-то не так? — Что ты задумал? — Это не важно, — ответил Ваня так, будто Эд в принципе не имеет права интересоваться, что у него происходит. — Нет, это очень даже важно! Куда ты летишь? — В Германию, — небрежно бросил Иван. — Подожди… — Эд часто моргал, пытаясь сообразить, что он мог упустить. — Нет, операции не быть, — опережая догадки друга, отрезал Ваня. — Ты собираешься уехать насовсем? — Ты очень проницателен, мой друг. — Нет… Ты это не сделаешь, — замотал головой Эдвард. — Я уже это делаю. Эд подошел к чемодану и тронул его за ручку. Ваня, проследив за ним, с интересом склонил голову набок. — Брось, я собирал его два дня, — он со странной усмешкой смотрел на то, как рука Эда скользнула к корпусу чемодана и застыла на нем. — Ты серьезно хочешь воспользоваться тем, что я не смогу тебе помешать?.. — Именно, — ответил парень и схватился за ручку чемодана. Ваня вдруг резко крутанул колеса вперед и, за одну секунду оказавшись рядом с Эдвардом, перехватил его руку. — Тронешь ручку, и я больше никогда не заговорю с тобой, клянусь! — прошипел он. — Уже тронул, — ответил Эд. — Я серьезно, Эд, прекрати. Его хватка становилась только сильнее, и Эдвард уже был уверен, что на руке останутся синяки. Глаза Вани горели злостью, он мелко дрожал. — Ты не улетишь… — Это моя жизнь, и ты не вправе решать за меня, что с ней делать! Вырвав руку, Эдвард сделал шаг назад. Запястье жгло. Ваня продолжал удерживать чемодан, наполовину загораживая его собой словно ребенка, которого хотят отобрать у матери. — Ты не можешь постоянно скрываться ото всех! Ты не смеешь отбирать свою жизнь у тех, кому дорог! — А ты не имеешь права влезать в нее! — Вспомни о родителях! — Не смей, Эд… — прошептал Ваня. — Лучше уйди… Но поняв, что нашел главную точку давления, Эдвард уже не мог остановиться. — Нет, вспомни о родителях! — повторил он. — Подумай о том, что нужен им! Подумай, задумайся хоть на минуту, что ты делаешь! Глаза Ивана блеснули, и гнев в них сменился жгучей печалью. — Я ничего не могу изменить… — Можешь! — Зачем ты пришел? Уходи! Я не хочу тебя видеть! Я никого не хочу видеть! — закричал Ваня. Но Эдвард стоял как вкопанный, не в силах шевельнуться. — Ну, чего стоишь?! — заорал Иван. — Уходи из моего дома! Проваливай! Слова прогремели в стенах квартиры подобно выстрелу и, повиснув в воздухе, обрушились черной лавиной. Стало слышно только частое дыхание обоих. — Ты сам не знаешь, что делаешь со своей жизнью… — с горечью сказал Эдвард и, посмотрев другу в глаза так, будто видел его в последний раз, развернулся и вышел в коридор. Грохот входной двери отозвался вибрацией стен, и Иван вздрогнул, после чего, вслушиваясь в звенящую тишину квартиры, опустил голову вниз и закрыл лицо руками.

***

Торопливые шаги прочь из подъезда. Спустившись, Эдвард встал под козырьком и еще с минуту переминался с ноги на ногу, после чего пошёл в сторону парка. Руки нервно тряслись, сжимая телефон, а в голове одна мысль спотыкалась о другую. Ветер шумел листвой деревьев в парке. Кажется, опять собирался дождь. Но Эдвард просто шел по аллее, уткнувшись в телефон. Поиск нужного номера занял не одну минуту — с той поры прошло слишком много времени. Затем — проверка баланса, чертыхания, закидывание денег, расчеты… Опустившись на скамейку, парень нажал на вызов и стал ждать. Что и как он скажет, представлялось плохо. Только бы звонок прошел, только бы взяли трубку… Спустя четыре гудка, когда закрадывается сомнение вперемешку с отчаянием, что ему не ответят, в трубке слышится шум. — Алло, Марьян? Это Эдвард. Само произношение вслух этого имени мгновенно отзывается внутри некой волной радости и печали одновременно. И, когда уже подзабытый голос отзывается на обращение, эти эмоции только усиливаются. — Привет! — в интонации слышится удивление. — Неожиданно тебя слышать. — Марьян, мы сто лет не слышались, мы пропали совершенно, но, пожалуйста, прошу, выслушай меня! Это очень важно. — Что случилось? Ты пугаешь меня… — Сейчас я понимаю, что должен был сделать это еще зимой… Он возненавидит меня, но уже плевать, — дрожащим голосом сказал Эдвард, понимая, что на него накатывает истерика. — О чем ты? Подожди, мне плоховато слышно, я зайду к себе в комнату, — сказала она, и в следующую секунду послышалось легкое шуршание. — Да, теперь я слушаю. — Ваня, — выдохнул Эд и даже на расстоянии в тысячи километров увидел, что в этот момент Марьяна вздрогнула. — Я знаю, что он… Что вы давно не общаетесь. — Эд, зачем… Я прошу, не надо, — тут же, не дослушав, заговорила она. — Дослушай, пожалуйста, — умоляюще сказал Эдвард. — Недавно он попал в больницу. Он… Он может убить себя. Я не могу рассказать все по телефону. Я прошу… Нет, я умоляю тебя прилететь так скоро, как только ты можешь. Это не шутка и не розыгрыш. Если все еще он дорог тебе, если осталось хоть что-то… Я давно должен был тебе все рассказать, но он запрещал… Но я точно знаю, что он потерял надежду и свет, и единственный человек, который может его вернуть — ты. Каждая секунда молчания в ответ — тяжелее свинца. Каждая мысль — молитва. Пусть эта надежда не погаснет… Эдвард боится реакции Мэр. — Где он сейчас?.. — наконец слышится голос Марьяны. — Пока что в Москве. Ты… ты сможешь прилететь? — Я отпишусь тебе в смс через полчаса… — Только… — он мнется несколько секунд, не понимая, как ей это сказать. — Знай, он совсем не такой как прежде. Молчание на том конце трубки становится еще тяжелее. Эд слышит прерывистый вздох. — Я тоже… — тихо отвечает девушка.