Огни нашего неба

Весь мир мгновенно замолк, и вокруг не осталось ни звука. Звонок завершился минуту назад, но Марьяна так и застыла у окна с телефоном в руках. Ваня. До этого момента она ведь почти заставила себя поверить, что теперь научилась жить без него. Но одним телефонным звонком он врывается в её жизнь призраком прошлого и одновременно — ужасом неизвестности настоящего. Как за восемь месяцев все смогло перевернуться так, что эти слова она может отнести к нему? Его образ для нее всегда — прежде всего любовь… Наяву или в памяти — неважно. Это то, чего не изменить, не изуродовать временем, ссорами, расставанием… Но до чего невозможно знать, что все это время он намеренно что-то скрывал от нее! Невозможно не знать, что именно. И что на самом деле произошло — чудовищная, жестокая загадка. Приняла, отпустила, почти перестала ежедневно держать в мыслях. Но по первому зову — бежать, лететь, бросать все и бросаться к нему. Ну, неужели готова? Вновь ворошить все, что было, открывать эти раны — больно до безумия, но ответ долго ждать не приходится. Готова… Девушка отбросила телефон на кровать и, сжав зубы, вдруг крепко обхватила себя за предплечья в неосознанном желании обнять и укрыться ото всего вокруг. Где-то неделю идут летние каникулы. Где-то на днях — выход альбома группы, и все мысли наполнены только волнительным предвкушением. Где-то за окном стрекочут цикады, и слышны голоса идущих мимо дома людей. Но теперь это все смазалось в неясный тусклый этюд, на холст с которым художник случайно пролил серую краску. Медленные шаги в сторону комнаты родителей. Пальцы касаются стен, иначе пол из-под ног просто может уплыть. Мама сидела перед включенным телевизором, отец рядом читал газету, но, заметив Марьяну на пороге, оторвался от чтения. — Ты чего, Марьяш? Кто звонил? Она не сразу находит слова, и в памяти мгновенно оживает то, что было зимой. Безумно хочется сделать шаг назад, отступить, но… «Но теперь ведь все по-другому…» — убеждает она себя в который раз. — Я, кажется, должна улететь в Москву, — выпаливает она, но в голосе сквозит такая неуверенность, будто она сама не ожидала, что это скажет. Родители в молчании переглянулись, и отец убавил громкость телевизора. Мама затеребила цепочку на шее, и Марьяна поняла, что она нервничает. — Что-то случилось? — Я не знаю. Но кажется, да. Звонил Эдвард — мы осенью вместе были в Москве, я рассказывала… — Да, я помню, — сказала мама. — Не знаю, что-то случилось с Ваней. Что-то нехорошее, — голос Мэр начинает дрожать. — Эдвард очень просил меня прилететь. — С Ваней? — с удивлением спросил папа. Это имя давно не звучало в доме. — Да… — Но почему тебя? Вы же… «Расстались»? «Не общаетесь»? Отец не продолжает, но Марьяна и так понимает, что он хотел сказать. — Эдвард посчитал, что я могу помочь. — То есть с самим Ваней ты не говорила? — спросила мама. — Нет. — Вы давно не общались. А вдруг это просто повод позвать тебя в Москву для каких-то других целей? — Я так не думаю, — ответила девушка. — Да и для каких? — Разное бывает сейчас, Марьян. — Но я же их знаю. Они не станут врать и зачем-то обманывать меня. — Москва — это так далеко и опасно! Не знаю, Марьяш, не знаю… Родители снова переглянулись между собой, и Мэр, проследив за их молчаливым диалогом, поняла, что их сомнение слишком велико. — Пожалуйста, я понимаю, что, возможно, прошу слишком многого, что однажды хотела сделать так же и разозлила вас, но я должна прилететь. Сейчас каникулы, я могу слетать всего лишь на пару дней… Это немного, но я смогу… Она продолжает что-то говорить, уже даже не смотря на родителей, но, заметив, что отец поднимается и идет к ней, замолкает на полуслове. Невольный шаг назад, и только бы не смотреть в глаза. В эту секунду она вновь — та же девочка, полвторого ночи бьющаяся на пороге дома в истерике. Беспомощная и отчаявшаяся. Но когда отец, подойдя ближе, обнимает ее, девушка чувствует, как тело расслабляется, обмякает. — Хочешь, я полечу с тобой? — слышится над ухом. — Вы… разрешаете? — прошептала она и подняла взгляд на отца. И произошло то, чего не хватило ей прежде, чем не одарили ее тогда, в ту страшную зимнюю ночь: Марьяна с ужасом и благодарностью одновременно чувствовала, что сейчас ей верят, ее понимают и искренне хотят помочь. — В некоторых вопросах кто-то оказался куда мудрее и толковее нас, взрослых. А мы больше не хотим совершать прежних ошибок, — сказал он и обернулся к маме: — Правда ведь? Мама пожала плечами, дескать «делайте, что хотите». — Я хочу думать, что ты знаешь, что делаешь. Будь осторожна. Папу-то возьмешь? — спросила она. — Поймите правильно, я очень вас люблю, но мне кажется, эта поездка для меня одной, — с осторожностью ответила Марьяна. Мама с недоверием вновь покосилась на отца, но тот лишь слегка развел руками. — Делай, как считаешь нужным… — сказал он и поцеловал дочь в макушку. — Спасибо… — прошептала девушка. Она хочет лететь первым возможным рейсом, но родители уговаривают рассчитать время, цены, часовые пояса. Ближайшие билеты — на утро через день. Пересадка в Токио, всего лететь тринадцать часов… Марьяна не хочет думать о том, в каком состоянии выйдет из аэропорта в Москве и как поедет на встречу с Эдвардом. Это все потом, это само собой, как-нибудь. Накануне вечером она встречается с Юко на старой детской площадке в тени деревьев — просто попрощаться перед отлетом. На площадке совсем пусто, детей нет, и девчонки садятся на качели. Ноги лениво шаркают по дорожной пыли, солнце ровным бело-розовым диском висит в небе и не хочет уходить за горизонт. Марьяна смотрит вдаль. Уже завтра это же солнце будет светить иначе, она это знает. Но каким будет его свет для нее — неизвестно. — Я не знаю, когда вернусь, Юко. Прости, я бы хотела сейчас быть с тобой и группой, но не могу. — Я понимаю. Все в порядке. А ты вновь срываешься без объявления войны… — говорит Юко, но в ее словах нет укора и обвинений. — Я не прощу себе, если и сейчас его не увижу, — отвечает Марьяна. — Прошлый раз стоил мне дорого. — Я была уверена, что рано или поздно вы должны были встретиться. Всё будет в порядке, я верю, — Юко, перегнувшись через веревку качелей, наклоняется ближе и обнимает подругу. — Я бы тоже хотела в это верить. Но мне страшно, — Марьяна по-детски утыкается в плечо подруги, и в нос ударяет знакомый запах сахарного персикового парфюма. — Знаю, — подруга гладит ее по плечу. — Но было бы действительно страшно, если бы ты ничего не чувствовала. — За все это время иногда я была бы счастлива этому. — Не говори так. Были и светлые моменты. — Были, — выдыхает Марьяна. — Многие из них связаны с тобой. Я буду скучать, Юко. — Я тоже. Будь на связи, пиши или звони. — Я не знаю, когда вернусь, — повторяет Марьяна. — Может, это будет совсем скоро. — Билетов обратно нет? — Нет. — А мама с папой что сказали?  — Мне просто… Поверили. Так легко. Я не хочу вновь задаваться вопросом, что было бы, если бы они отпустили меня в первый раз, но мне тяжело думать, что ради этого должно было пройти столько времени и событий. Они не сказали, когда я должна вернуться. — Значит, сердце подскажет, когда наступит пора, — говорит Юко, и Марьяна невольно улыбается в ответ на ее теплую улыбку. — Я бы хотела в это верить… Промежуточная переписка с Эдвардом до момента отлета — обрывки фраз, все по делу. Она берет с собой совершенно смешное количество вещей, вес которых при регистрации в аэропорте показывает треть допустимого веса ручной клади. Из одежды на себе — белая футболка, укороченные джинсы, кроссовки, сверху — светлый летний плащ на случай дождей и прохлады в Москве. Все остальное умещается в аккуратную сумку через плечо. На лице минимум косметики, в глазах — максимум надежды на то, что неизвестность не воплотится в реальность самыми страшными снами. То, что перелет будет не из простых, Марьяна поняла после пересадки в Токио. Она пыталась дремать, но каждое изменение высоты полёта заставляло выходить из сна, и девушка удивлялась сама себе, с чего вдруг стала такой беспокойной даже в мелочах. Она не проверяла соцсети Вани давно, но теперь всего лишь за час в порядке убывания пересмотрела его последние видео, пытаясь найти в них ответы на вопросы о том, что происходит за кадром, но во всех видела лишь то, что он действительно несколько изменился. Но перемена эта, пусть даже заметная, ни о чем не говорила. Он улыбается, шутит перед камерой, но кажется, это все — флёр, не по-настоящему. Взгляд более усталый и будто менее… живой. Но глаза, как и прежде, приковывают внимание к себе, заставляют сердце сжиматься. Она почти не слушает, что он говорит. Она смотрит на него. Он вроде тот же, и одновременно совсем не такой. Но это камера. А в жизни… А что на самом деле в жизни? Среди десятка роликов с играми она видит разговорный, первый вышедший после зимы, после его звонка. «Пора поговорить», — название идеальное. Через минуту просмотра девушка чувствует, как напряжение нарастает. Он честен. Действительно честен, пусть и не говорит никакой конкретики. И видно, что дается ему это нелегко. «Авария перевернула всю мою жизнь, в каком-то смысле, — говорит он с экрана, пытается улыбнуться, но глаза смотрят вниз, не на зрителя. — Она изменилась и будет меняться… » Марьяна останавливает видео, вынимает наушники и кладет телефон на столик перед собой. Закрывает глаза, откидывается на спинку кресла и медленно считает до ста, молясь, чтобы дрожь в руках успокоилась. До посадки в Москве остается пять часов.

***

А Москва вновь умылась дождем, но сохранила прохладу, и солнечные лучи отражались в зеркалах луж на почерневшем асфальте. Самолет сел ровно в два часа дня, в то время как в Саппоро было шесть вечера. В момент приземления Эдвард подъехал к аэропорту и, припарковав машину у нужного терминала, стал ждать. Он сам вызвался встретить Марьяну — она всего лишь второй раз в Москве, и первый — совсем одна. Какова будет реакция Вани, когда он встретится с Мэр, неизвестно. Эдвард отдавал себе отчёт в том, что ответственность за девушку негласно, но совершенно точно сейчас лежала на нем, и был готов ее нести. Вновь короткое сообщение: «Я прилетела, иду к выходу», и все внимание Эда тут же переключается на выход из терминала. Минуты идут, люди беспрерывно выходят, но знакомое лицо не видать. За время ожидания он по десятому кругу думает, что будет говорить, когда увидит её, но кроме обещания быть спокойным и не пугать её громкими фразами, ничего на ум не идёт. Наконец, среди очередной толпы людей Эдвард видит, как из терминала выходит девушка. Длинные волосы в солнечном свете переливаются золотом. Марьяна. Плащ из ее рук выскальзывает, но она тут же наклоняется, подхватывает его и убирает с лица прядь. Потерянно оглядывается вокруг и останавливается на тротуаре. Эд выходит из машины и машет ей рукой. Высокий худой парень, облокотившийся на белую Ауди. Заметила. Пока Марьяна идет к машине, Эд невольно заглядывается. Как она похорошела! Уже не та малютка, что на улицах города едва выглядывала из-за спины Вани, не отпуская его руки. Теперь — красивая взрослая девушка, знакомиться с которой, скорее всего, придётся вновь. Она оказывается рядом, и Эд только сейчас позволяет себе осознать, что это происходит на самом деле. Марьяна действительно здесь. — Привет… — тихо говорит она, смотря на него. — Привет, — он наклоняется к ней, чтобы обнять, но жест выходит неловким, чисто формальным. В течение нескольких секунд они, отстранившись, просто смотрят друг на друга. Вслух не говорят, но мгновенно подмечают, что оба изменились. Несколько повзрослели и уже гораздо меньше походят на детей. Но взрослость эта вымученная, вынужденная, как будто наступившая раньше времени. — С возвращением… — говорит Эдвард. Марьяна лишь молча кивает, и в этом безмолвном диалоге отсекается необходимость любых слов. Оба стараются держать себя в руках, хотя от нахлынувших эмоций хочется просто кричать. И до чего же странно видеть друг друга вновь вдвоем, без Вани… — Ты, скорее всего, голодна? — уточняет Эд, открывая перед девушкой дверцу машины рядом с водительским местом. — Поедем в кафе? Там обо всем и поговорим. — На самом деле, да, — отвечает она, садясь. — Поедем. Эд огибает машину, садится и каждую минуту поглядывает на Мэр. Однако, пока они покидают территорию аэропорта, не спешит вести разговор. Марьяна почти спокойна. Она пока плохо понимает, где будет ночевать, почему Эдвард предложил встретиться на нейтральной территории, как она сможет увидеть Ваню… Но руки больше не бьёт мелкой дрожью, и ей комфортно находиться в машине. — Долго летела? — Тринадцать часов, — отвечает она. — Очень устала? — Есть немного, — морщится Мэр. — Но не впервой. Хотя это всего лишь второй такой перелет. — Если хочешь сейчас отдохнуть с дороги, говори. — Нет, Эд, все в порядке. С минуту девушка молча оглядывает салон авто. — Давно у тебя машина? — Месяца… Три? — неуверенно отвечает Эдвард. — В принципе, как права получил, так и приобрёл. — А у Вани сейчас есть машина? — У Вани? — Эд отчего-то удивляется ее вопросу. — Нет, нет… Больше он сам ничего не рассказывает и не спрашивает, и Марьяна понимает, что для разговора он ждёт подходящего времени. По дороге девушка не отрываясь смотрит в окно, хотя после перелета усталость дает о себе знать. Чем ближе центр, тем чаще Марьяна ловит знакомые места. Это здание проезжали часто, а в этот ТЦ как-то заходили с Ваней. И в целом Москва не кажется сейчас такой серой и угрюмой, как прошлой осенью. Наоборот, после дождя в свете солнца — яркой и выразительной. Впрочем, сейчас же лето… В какой-то момент её охватывает паранойя — а вдруг Эд действительно все выдумал насчёт Вани?.. Захотел встретиться, попросил прилететь, зовёт в кафе. Но она вспоминает его звонок, и эти мысли быстро отсеиваются. Не глупи, Марьяна, не глупи… В кафе на одной из крупных улиц города на удивление немного народа, и Эд ведёт Мэр к столику у окна. — Что тебе заказать? — он приглашает ее сесть и подзывает официанта. — Кофе и салат, если можно, — коротко отвечает она. — На твой выбор. Эд делает заказ и, когда официант уходит, вновь обращает взгляд на Марьяну. — Мы слишком долго не виделись. Как ты в целом? — По-разному, — говорит Марьяна. — За все это время, кажется, прошла целая жизнь… — Ты давно не появлялась на ютубе. — Вы тоже пропадать стали, — тактично кашлянув, замечает она. — Мда уж, блогеры еще, называется… — говорит Эдвард и отводит взгляд в сторону. Светские разговоры, повод подколоть друг друга на тему пропажи из Сети — все было бы здорово и радостно, но понимание, зачем они здесь собрались, висит грозовой тучей. За столом воцаряется неловкое молчание. Официант приносит еду, но они лишь притрагиваются к кофе. — Эдвард, что с Ваней? — уже серьезно спрашивает Марьяна. — Расскажи мне все. Он оборачивается по сторонам, будто проверяя, не заинтересован ли кто еще из присутствующих в кафе в их разговоре, и, помолчав, вздыхает. — Так просто не расскажешь, — он вновь делает паузу. — Начни сначала. — Видимо, придётся так. Очередной глоток кофе заставляет поморщиться. Эд ведь заранее думал о том, как ей все подаст, что будет говорить, но теперь, смотря в её глаза, видя в них веру в лучшее и одновременно — мольбу о честности, понимает, что слова застревают даже не в горле, а где-то в районе сердца. — Та авария зимой… — говорит он и уже замечает, что Марьяна напрягается. Он видит, что ей трудно слышать это. — Она не прошла для него бесследно. — С ним что-то серьезное, да? — говорит она, скорее, ища в его словах подтверждение своих мыслей. — Ты не представляешь, как я сходила с ума, Эд… Мне оставалось только догадываться все это время. Он поднимает на неё тяжёлый взгляд, будто хочет спросить: «Ты правда хочешь знать?». Но назад пути нет для обоих. — Он больше не может ходить, не чувствует ноги. Слова — точно безжалостное лезвие гильотины, стремительно падающее вниз с высоты. — Как… — бледнея, невольно выдыхает девушка, и Эду кажется, что сейчас она упадёт в обморок. — Он прикован к инвалидному креслу. Перелом позвоночника. Эдвард был готов к тому, что она заплачет, заистерит, раскричится. Но девушка даже не шевельнулась. Лишь молча смотрела на него. Лицо её побелело совсем, но румянец на щеках остался сиять. Глаза же, наоборот, затемнились до чёрного. Смотря на неё, Эдвард будто коснулся её боли, ощутил ее сполна, и по всему телу прошла волна леденящих мурашек. В то мгновение её лицо показалось ему еще прекраснее, но в этом замечании не было никакого романтического любования. — Той ночью он возвращался домой из клуба, — уже тише продолжил он. — Дороги были скользкими. Один парень сильно разогнался и врезался в него сзади. Машину занесло, получился двойной удар… Всего лишь сломать руку там было просто невозможно. Марьяна вдруг сложила ладони у лица, словно в молитве, и, часто заморгав, посмотрела куда-то в потолок. Затем вновь перевела взгляд на Эдварда. — Позже мы узнали, что авария была подстроена Антоном, — добавил он. — Ваня не стал подавать на него в суд. — Зачем все это нужно было скрывать от меня?.. — едва слышно прошептала она, но Эдварду ее шепот показался самым громким криком на свете — это было куда невыносимее, чем если бы она обвинила его в предательстве. — Он не хотел, чтобы ты видела его таким… — тут же сказал он. — И звонок по телефону тебе тогда… Он бы ни за что не стал тебе говорить то, что сказал. — Откуда ты знаешь?.. — Я был с ним, когда он звонил тебе из больницы. — Зачем вы это скрывали от меня?.. — так же повторила она. — Он сказал тогда, что звонит из дома. — Всё, что он хотел — уберечь близких людей от этого знания. С самого первого дня, как все случилось. В какой-то момент это даже стало походить на одержимость. Ты должна была знать, но он запретил мне что-то рассказывать тебе. Прости. — Я не хочу во все это верить… — замотала головой Марьяна. — Он не мог так решить. — Но это правда. Мне жаль… —  Если бы я только знала, если бы могла быть рядом… Он даже не дал шанс приблизиться к нему, — с горечью сказала Мэр и отвернулась к окну. Черты города теперь ей казались резкими и даже зловещими. — То, что с ним случилось, это… навсегда? — Никто не знает. Прошло восемь месяцев, но все его попытки восстановиться остаются тщетны. — Почему я такая глупая… — Марьяна усмехнулась. — Я ведь смотрела его последние видео и ничего не могла по ним понять. Даже предположить подобное. — Значит, все идёт так, как он хочет, — говорит Эд. — Но можно заметить, что он статичен в кадре, больше не делает влоги и всегда снимает, сидя перед монитором. Для любителей строить теории по факту это прекрасная зацепка. Но никто не догадывается ни о чем. Пока что. Хотя уже появлялись гневные замечания, что он стал однообразно снимать. — Нет, один раз было видео с тобой, — смотря в пустоту, говорит Марьяна. — Да, мы сидели на полу на ковре… — отвечает Эд. Она кивает, будто проматывая в памяти увиденное. — Эдвард, скажи… Он сильно изменился? Парень неопределённо пожимает плечами. Что бы он ей ни ответил, правды в этом будет не больше того, что они говорили ей прежде. Ваня сегодняшнего дня не сильно походит на того, кого знала Марьяна. Но одновременно это он. Такой, каким всегда и был. —  Это все… Очень сложно, — наконец, говорит Эд. — Он стал очень скрытным, далеко не всегда подпускает к себе близко. Пойми, ему было нелегко принять себя после травмы. Он… Другой, но кто из нас остался таким же, как и год назад, после всего, что было? — Пожалуй, что никто… — с грустью соглашается Марьяна. — А сейчас? Как он сейчас? И Эдвард рассказывает все. Про желание восстановиться и неустанные поиски решений, про боли, что не давали покоя последние месяцы, а Ваня скрывал все до последнего, о его поездке в Германию, попадании в больницу и сумасшедших восемнадцати миллионах, отданных на благотворительность. — А «эксперты» гадают до сих пор, кто это мог быть, — усмехается Эд. — Но это все такая пустота… — Я не понимаю. Если это был единственный шанс… Почему он так сделал? — Всё, что случилось в последнее время, сильно измотало его. Это ужасно говорить, но он опускает руки. Смириться с коляской сейчас кажется более реальным, чем вновь проходить через боль. Приоритеты меняются. Это его выбор, но… — Но что? — Он больше не вернётся — в день, когда я позвонил тебе, он сказал, что улетает в Германию. Билет в один конец… — Подожди, я не понимаю… — повторила девушка. — Лучшее решение — уехать жить туда, где его никто не станет искать, — отвечает Эд. — Это не мои. Это его слова. — Нет-нет-нет. Ваня не может так поступить, — она улыбается, но это странная, дикая улыбка. — Но он сделает это. И потому я обращаюсь к тебе. Он не хочет меня слушать. Надежд нет. В одиночку в какой-то момент он уничтожит себя полностью, и тогда его не вернуть. — Мне не понять, даже близко не представить, через что он прошёл. С чего он должен слушать меня? — Он любит тебя, — уверенно сказал Эдвард, и Марьяна ощутила, как болезненное тепло разливается по телу. — Это я знаю точно. Попробуй поговорить с ним. Он теряет себя. Я прошу, не дай ему упасть в пропасть. Но прежде поклянись мне, что, встретившись с ним, не отвергнешь его. — Эдвард! — Марьян, я серьезно! — воскликнул он. — Если сомневаешься хоть немного, после всего, что я сказал тебе, лучше вернись домой и живи как прежде. До момента, как мы найдём билеты обратно, ты можешь не беспокоиться ни о чем и оставаться у меня. Ты должна была знать правду в любом случае… — Эдвард, о чем ты? Ты видишь, что я здесь? После всего, что было. Прошел почти год. Я сижу перед тобой. — Поклянись, — Эд хватает её за запястье, заставляя смотреть на него, но Мэр вырывает руку. — Я хочу увидеть его, и сделаю все, что смогу, — твердо отвечает она. — Я здесь для этого. Но ты не можешь требовать от меня никаких обещаний. Я не могу поклясться. Хотя бы потому, что мы не можем знать, захочет ли он, чтобы я была рядом… — Если ты появишься и дашь надежду, а затем исчезнешь, это убьёт его окончательно. Отчасти причина его отдаления и в этом: не исковеркать жизнь другим, но и обезопасить себя. Он может не подпустить к себе, наговорить лишнего, ранить, но… Я знаю, что ты все ещё — самый нужный и любимый человек для него. Прошу, когда встретишься с ним, помни об этом. Она как-то особенно тяжело вздыхает. Эдвард видит, что ей трудно держать себя в руках, но она старается изо всех сил. — У нас совсем немного времени, я должна увидеть его, — говорит девушка. — Если все, что ты говоришь, правда, то, надеюсь, и он помнил о том, что все это время был для меня самым нужным и любимым. За время, что они говорят, зал пустеет и снова наполняется людьми, но им нет никакого дела до того, что происходит вокруг. Когда Марьяна покидает кафе и просит Эдварда оставить ее на время, город размыкает свои объятия, впуская в большой, шумный и чужой мир. Но она не чувствует страха, когда бежит ему навстречу, и совершенно не замечает, как только теперь с опущенных ресниц одна за одной падают и разбиваются об асфальт слезы.

***

Нужно было просто ещё немного подождать. Каких-то несколько дней, и он улетит отсюда. И тогда настанет покой. Станет легче. Терять больше будет нечего. Ваня закрывает глаза и морщится от выглянувшего из-за облаков солнца, но шторы задернуть не спешит. Он вновь сидит у окна. За спиной у кровати возится собака, время от времени просится на руки, но он совсем не обращает на неё внимание. На столе больше нет ничего, кроме компьютера, но все еще валяется тетрадь с рисунками, и Ваня до сих пор не решил, выбросить ее или в сентиментальном порыве оставшихся чувств сохранить, увезти с собой. Коробку с памятными мелочами днем ранее распотрошил, часть из них все же нашла укромное, почти стыдное место на дне чемодана. Впрочем, зачем? Вспоминать дни одиночества в пустой квартире?.. Звонок в дверь кажется слишком громким, и парень невольно дергается. Обернувшись, несколько секунд прислушивается. Тишина. Он никого не ждёт. Может, ошиблись? Эдвард всегда предупреждает, если хочет прийти. Марина Константиновна заходила только вчера и вновь обещалась быть завтра. В течение часа были разговоры сложные, о больном и наболевшем. Поддержки в своем решении найти ему не удалось ни у кого. Звонок повторяется, и парень, закатив глаза, разворачивается к выходу из комнаты. Теперь сомнений не остаётся. Но почему Эдвард не может просто оставить его даже несмотря на то, что Ваня ему наговорил? Ему жаль, действительно жаль, что он не смог совладать с собой, но это ничего не меняет и ничего не изменит. Неловкие объяснения — лишняя трата времени. Он катит коляску к входной двери. Кума бежит рядом, но не лает. Поворот ключа, ручку до упора вниз. — Эд, мне правда жаль, что так вышло, но я не… — он рывком открывает дверь, но не успевает договорить то, что хотел. Рука непроизвольно проводит по ободу назад, и он в ужасе откатывается от двери, смотря так, будто увидел на пороге призрака или самого дьявола. — Марьяна… — слово пронзает грудь лезвием ножа так, что становится трудно дышать. Она не в силах шевельнуться, осмелиться сделать шаг вперёд, переступить порог. Она не узнает человека, которого видит. Чтобы поверить в то, что происходит, нужно сойти с ума. Он понимает это. Он сам чувствует то же. Ее взгляд — мертвенно-блеклый, чужой, стремительно падает вниз, на инвалидную коляску, и на несколько секунд застывает, после чего медленно поднимается вверх, пока не встречается с его. Родные, все такие же ясные и пронзительные глаза смотрят на нее вновь. Осознание, что за один этот миг, только посмотрев на неё, он четко увидел всю её душу, самую её суть, за раз прочёл все мысли, заставляет Марьяну пробудиться. Иван едва заметно качает головой — с этой минуты исчезло и пропало, неминуемо сгинуло все. Самый страшный сон становится явью. Лед трескается и взрывается миллиардами крупиц, и осколки впиваются в сердце и душу, когда с губ девушки слетает всего лишь одно робкое слово: — Здравствуй…