Огни нашего неба

— Почему ты здесь?.. Этот вопрос — неосознанный, случайный, смесь неверия и ужаса, — первое, что он ей сказал, отдавался в ее голове эхом еще долгое время так же, как и навсегда запечатлелся в памяти его взгляд, когда он только увидел ее на пороге. Крики, объятия, слезы — ничего не было. Лишь страх и холодное, топорное оцепенение. — Скорее, почему только сейчас… — поправила девушка, но на вопрос ответ дать не поспешила. Оба не могли сказать, как очутились на кухне, как сели друг напротив друга в молчаливом ожидании, что другой окажется смелее и заговорит первым. Все воспринималось вспышками, отдельными фрагментами. Внимание цеплялось за мелкие, ничтожные детали. Марьяна замечает на полке в прихожей перчатки без пальцев, несмотря на то, что идет лето; собака в знак знакомства обнюхивает протянутую руку и позволяет себя погладить, но затем ни на шаг не отходит от Вани, осторожно лавируя между колесами; в квартире тот же запах, что и прежде — свежее дерево и молотый кофе: уютный, теплый, и слышать его вновь именно в таком сочетании — особое чувство, поднимающее тонну воспоминаний о всех совместных мгновениях, проведённых здесь. Встреча на пороге дома, и следующий момент — они сидят по разные концы стола. Ваня не помнил, как отрешенно, машинально стал доставать чашки, ставить чайник, не допуская и мысли, что такая хозяйская обязательность едва ли применима сейчас. Но одно за те несколько минут все же отпечаталось в его памяти ясно: как он делает вид, будто не замечает, что девушка смотрит на каждое его движение. Ее взгляд невольно привлекают руки Вани — более четкий узор вен на тонких запястьях, пальцы — как из фарфора, и каждое их движение — точное, будто продуманное наперед. В том, что она заметила, виделась хрупкость, но не виделась немощь. Напротив, они казались сильными, даже не так, как прежде. Она не могла перестать смотреть на него, пораженная контрастами, теперь так тесно в нем переплетенными. Эти руки безумно хотелось взять в свои, ощутить их тепло, реальность происходящего. Но девушка сидела, не шевелясь. Страх сковал, не освободиться. Было безумно страшно смотреть на родного человека и не узнавать его. Не понимать, знаете ли вы друг друга после стольких дней, проведенных на разных концах света с мыслью, что прожитое счастье ушло безвозвратно. — Не так представлялась наша возможная встреча, правда? — Ваня развернулся от кухонной тумбы, поочередно поставил чашки на стол и, сложив руки в замок, приложил к губам. — Я не понимаю… — И я тоже… — ее взгляд вновь скользнул сверху вниз, и щеки Вани на мгновение вспыхнули смущением. — Как ты узнала обо мне? Эдвард? — Эдвард, — тихо подтвердила Мэр. — Пойми, он хотел как лучше… — Зачем? Ничего не изменить. Ничего… — вздохнул парень. — Теперь — особенно. Марьяна отвернулась, опустив взгляд вниз. Можно было миллион раз представлять их встречу, но предположить, что они будут утопать в сожалениях и недосказанных словах, вести себя как чужие люди, нахождение рядом друг с другом у которых вызывает лишь отторжение и страх? Безумие, дикость. — Почему ты говоришь так? — Это все — заранее проигранная битва, Марьяш, — улыбнулся он, и эта странная, почти забытая нежность, с которой он произнёс её имя, мгновенно отозвалась знакомой дрожью в руках. — Я больше всего на свете хотел, чтобы тебя все это не коснулось. — Но почему? — Потому что так было бы лучше для всех. Но теперь говорить в сослагательном наклонении слишком поздно. — Но мне не было лучше. Все это время — одиночество и чувство вины, что я могла что-то изменить, но не сделала это. А когда узнала все, ещё больше чувствую себя виноватой. Не лучше, Вань. Совсем. Он вновь посмотрел на неё тем же взглядом, которым одарил на пороге дома. Хоть такой же — она могла поклясться, что такой же пронзительный, но не его, чужой взгляд: никогда прежде она не видела в нем столько горечи, сколько было в эти минуты. — Зачем тебе парень с переломанным хребтом? Это слабость, боль, зависимость от обстоятельств и помощи. — Мне все равно, что ты… — Что я…что? — он тряхнул головой, и челка тут же легла на один глаз. — Давай называть вещи своими именами. Инвалид? Не бойся это слово. — Пусть даже так, как ты говоришь! — девушка бессильно опустила руки на колени. — Все равно, понимаешь? Пусть это звучит как угодно: глупо, некстати, громко, но ты дорог мне. И я все еще люблю тебя. Вот это не изменить, хотя, честно, я пыталась. И поэтому я здесь… На секунду Марьяне показалось, что стена, которая скрывала его от чужих глаз все это время, пошатнулась, и Ваня услышал ее слова. — Ты достойна лучшей жизни, — прошептал он. — Это ты так решил за меня? Даже не спросив, чего хочу я. Ты мог дать шанс… — Не мог… — отрезал Ваня. — Мне не все равно. Как ты себе это представляла? Что я расскажу тебе все по телефону? Как? Вырву из семьи, привяжу к себе, а взамен — что взамен?.. Ты не знаешь, о чем говоришь. — Так позволь узнать! Если я здесь, и, по-твоему, хуже быть не может, расскажи свою правду! — воскликнула девушка. — Ты не представляешь, как много для меня значит видеть тебя сейчас. Ты задавался вопросом хоть на минуту, что я ощутила в ночь, когда случилась авария? Когда обзванивала московские больницы, видела заголовки новостей? Но на самом деле она не хотела ничего такого знать. Заставлять его рассказывать в подробностях, как все случилось, злить вопросами о выздоровлении. Нет, не для того она здесь. — Я пытался строить стену, но оказалось, что ее очень легко обойти. Вся моя правда — вот, — он отодвинулся от стола, позволяя смотреть на себя полностью, и выпрямился в кресле. — Она перед тобой. И честно, мне больше нечего сказать. Только зачем тебе она? У тебя теперь свой путь. И я не могу позволить себе вставать на него. — Все могло быть по-другому с самого начала, — сказала она. — Если бы я только знала о том, что на самом деле… — То что? Ухаживала, каталась со мной по врачам, сидела в очередях за миллионом бумажек, терпела мою слабость? Брось. Сейчас я понимаю, что твои родители как никогда были правы, попросив тебя вернуться домой. Все шло как надо. Ты должна отучиться. У тебя прекрасные друзья и перспективы, жизнь, которая гармонична. — Но не без тебя… Я бы не позволила себе тратить время, гадая и придумывая небылицы, почему ты так поступил. Я даже предполагала, что у тебя другая, представляешь? — грустная улыбка исчезла, и карие глаза блеснули злой обидой. — Нелепость какая, правда? А то, что ты говоришь — да, я не знаю, через что ты прошел, и не знаю, нашлось бы во мне столько силы, сколько в тебе, но ради нас стоило бороться… Ты тоже много чего не знаешь. В какой-то момент моя семья развалилась на кусочки, и в Саппоро не было ничего, способного меня утешить. Музыка — да. Но с момента, как ты звонил, мне казалось, что я почти не живу. — Развод? — Ваня нахмурился, и на лбу пролегли глубокие морщины. — Почти. Отец тогда уехал от нас. Нам… удалось найти взаимопонимание, сейчас все намного лучше, но тогда я потеряла и тебя, и его. — Мне жаль, что так было, правда, — он вновь придвинулся ближе и, помолчав, сложил руки в замок. — Но давай посмотрим правде в глаза: у нас нет никакого будущего вместе, Марьян. Я не хочу ломать твою жизнь. Я не хочу, чтобы ты оставалась со мной. Да, мы были счастливы. И я тоже люблю тебя. Но это ничего не значит теперь. Сложно не говорить — дышать. Слова о любви, которая силой подавлялась все это время, не дают понять, живо ли это чувство на самом деле. Расстояние между ними — протянутая рука, но с каждой секундой, кажется, увеличивается на прежние бесчисленные тысячи километров. А слезы близко. Так близко, но бессмысленно готовы оголить все ее чувства. Только не сейчас… — Я прошу дать мне шанс узнать тебя… Вновь. — Для чего? Нам обоим будет только больнее. Я намеренно уходил в тень, закрывал двери. Только бы не утянуть в эту пропасть тебя. Я молил всевозможные силы, чтобы этот момент для тебя не настал. Какого это — видеть меня сейчас? Твои глаза рассказали многое. — Как и твои… — Я не останусь здесь, пойми. Москва теперь слишком опасна для меня, я не могу продолжать тут жить. И оставаться с тобой тоже. Я больше не смогу всегда быть рядом и, если что, защитить тебя. Послезавтра рейс, я улетаю в Германию. Не знаю, новость ли это для тебя. Он видел, как блестели ее глаза, как застыли в них хрустальными слезами осколки надежд, которые он разбивал с каждой минутой все сильнее. Боль во благо? И какое право имеет он обременять ее? Истинное мучение. — Я не прошу тебя менять планы… — сказала Марьяна. — Я лишь прошу позволить мне быть рядом. — Марьян, перестань. Это невозможно… — покачал головой Ваня. — Ты должна вернуться домой. — Вновь отталкиваешь и решаешь за меня? Он выдыхает шумно, с раздражением, будто она — маленький надоедливый ребенок. — Я не хочу быть палачом. Детство закончилось, и мы не те, что раньше. Да, мир можно повернуть так, как ты хочешь, но не всегда. Оставь глупые романтические мечты и пойми: то, что было, не вернуть. Все по-другому. Мы другие. Я вряд ли когда-либо встану с коляски. Ты не видишь ничего, что за этим стоит, и я бы желал, чтобы так оставалось всегда. Мой путь теперь лежит в Германию — там я смогу жить в комфорте и безопасности. Ты живешь и учишься в Японии, там твое место и дом. У нас разные жизни. Точек пересечения больше нет. И это… нормально. — Нет, ненормально! — вдруг крикнула девушка, и голос ее эхом зазвенел в пространстве кухни. — Ненормально, что ты перечеркиваешь все, что было между нами! Ненормально, что ты вновь говоришь о любви, но требуешь оставить тебя! Ненормально, что ты теряешь веру и заставляешь меня делать то же! Ненормальная я, если лечу к тебе только по зову, когда все, что можно было исправить, давно поломано… Ненормально тонуть в одиночестве и боли так, как ты это делаешь. И это ты должен знать куда лучше меня… — Я знаю… — кивает Ваня. — И потому не хочу тянуть тебя за собой на дно. — Но, может, есть смысл подниматься с него, держась за протянутую руку?.. — шепчет она. — Не все так просто, Марьяш. Девушка устало прислоняется к стене и закрывает глаза. Потерянный в собственных страданиях, он не спешит открыться и довериться ей. Признавать, что он прав — принимать поражение. Страх лишь сильнее хватает за горло. — Скажи честно, ты жалеешь, что я здесь? — Нет… — он теряется и не сразу находит, что ответить. — Я жалею, что ты узнала обо всем и испытала боль, и что винишь себя. Мне жаль, что я усиливаю эту боль сейчас, а еще — что никогда не смогу сделать твою жизнь счастливой. Но видеть тебя, пусть и в последний раз? Нет, не жалею. — Последний раз? — Последний, — эхом повторяет Ваня. — Я понимаю, зачем ты здесь. Но ничего не изменить. Девушка поднимает голову вверх и часто моргает. Слезы все еще рядом, но допустить, чтобы Ваня видел ее сейчас такой, немыслимо. Окна в кухне закрыты, но в тишине Марьяна все равно слышит, как на улице кричат птицы. День долгий, почти бесконечный, и солнце еще высоко. Тени от листвы деревьев, что тихо колышет ветер, игриво пляшут по желтым стенам. Вновь посмотрев на Ваню, она пытается понять, действительно ли он верит во все, что говорит. И как дошло до того, что они сами не понимают, кем стали? Больше не пара. Не бывшие. Не друзья и не враги. Расставшиеся ни с чем и пришедшие ни к чему. — Почему ты не хочешь слышать меня? — А ты не хочешь слышать меня. — Я не… — Возвращайся домой, — не дослушав, резко обрывает он. — Забудь меня, прошу. Так будет правильно. — Но правильно для кого? — Для каждого из нас. — Но это невозможно… Так просто нельзя… — Нельзя, но так нужно, — монотонно отвечает Ваня. — Давай закроем этот вопрос… Насколько ты в Москве? — Не знаю. — А остановилась где? — Я могу остаться у Эдварда, — неуверенно отвечает она. — Или заехать в гостиницу. — Господи, в гостинице остановиться тебе не разрешат, — говорит Ваня. — Останься пока здесь. — Зачем? Не надо, Вань, — девушка вдруг прерывается и зажмуривается. — Что с тобой? — Голова немного кружится… — висок сдавливает резкой болью, и она, выдохнув, хватается за голову. — Со мной все в порядке. Девушка поднимается из-за стола, но далеко отойти не может. Пространство вокруг слегка покачивается, и она тут же ощущает, как сильные руки обхватывают ее за предплечья, не давая упасть. Он касается ее, и этого становится достаточно, чтобы проклясть все на свете за то, что происходит. Обернувшись, она встречается с ним взглядом, но, видя в нем искреннее беспокойство, не видит прежнего Ваню. Сейчас его нет. От его близости бросает в лихорадочный жар. Молить долгими ночами всевозможные силы о шансе еще хоть раз в жизни коснуться его, а теперь, ощущая это прикосновение, чувствовать боль, как если бы он ударил ее. — У тебя было время отдохнуть после перелёта? — спрашивает он, на что Марьяна лишь неясно качает головой. — Во второй комнате постелено, приляг. Ты еле стоишь, — говорит он, продолжая ее удерживать. — Все в порядке, — повторяет девушка. — Не стоит. Но самочувствие говорит об обратном, и противиться этому невозможно. Силы тают, и Марьяна сама не замечает, как позволяет проводить себя до комнаты. — Оставайся пока здесь, — Ваня сдергивает покрывало с кровати, отбрасывает его на стул, ворчит на Куму, что вновь путается рядом. — Не надо, Вань, — хмурится Марьяна. — Я сейчас приду в норму… Мне есть где остановиться, я не хочу своим присутствием причинять тебе… неудобства. — Дорога была длинная. Тебе нужно отдохнуть. Через минуту он возвращается со стаканом воды и блистером таблеток в тарелке, лежащей на коленях. Марьяна неловко отнекивается, но все равно принимает из его рук и то, и другое. Тут же выплывает дурацкое воспоминание о том, как он дежурил над ней прошлой осенью с градусником и малиновым чаем, когда она заболела. Хотя нет, не дурацкое ничуть, но сейчас — такое ненужное, лишнее, некстати. — Прости, все так странно и глупо выходит, — говорит она. Ваня на секунду улыбается одним уголком губ и, хмыкнув, разворачивается к выходу из комнаты. — Должно стать легче, — на несколько секунд он замирает, будто пораженный каким-то воспоминанием, но затем тихо бросает: — Отдыхай. А я пока закажу билеты до Саппоро. Ей хочется крикнуть ему вслед, но крик бессилием застывает внутри, и она молчит. Опустившись на подушку, подтягивает плед и утыкается в него носом, вдыхая запах дома. Сквозь сон ей еще долго чудится, что Ваня здесь, с ней, сидит рядом и смотрит на нее.

***

Не верить, не узнавать, не понимать… Надеяться обрести, но неминуемо терять не только его, но, кажется, и себя после всего, что обрушилось за последние дни. Он держит на расстоянии, не подпускает, несмотря на то, что она — одна из немногих, кто знал его так близко. И поверить, что эта встреча — очередная случайность, после которой жизнь станет вновь такой, будто ничего и не было, невозможно. Марьяна проснулась и сразу подскочила на постели, озираясь вокруг. Было темно. Секундная мысль — где она, что происходит? Но тут же — осознание. Москва, квартира Вани… Часы на телефоне показывали полдвенадцатого. Пройдя до окна, девушка подтянулась на носочках. Тот самый вид, который открывался ей, когда она сидела на подоконнике в редкие минуты затишья от поездок по городу и предавалась мечтам обо всем волнительном и интересном, что могло произойти с ними здесь. Сейчас Москва все так же не спала, сияла и мигала желто-рыжими огнями, тянула блестящие нити дорог, что уходили далеко за горизонт. Город, который почти не видел свет звёзд из-за собственного сияния, ничуть не менялся, но смог поменять для них все и изменил их самих. Марьяна открыла окно, и вместе с ночным ветром в комнату ворвался далекий звук сирен и шум дорог. «Лишь один шанс, больше не прошу… И будь что будет», — прошептала в темноту девушка. Она вышла из комнаты в коридор. Во всей квартире было тихо, нигде не горел свет. Бесшумно ступая босиком по паркету, Марьяна дошла до комнаты Вани и, заметив, что дверь открыта, невольно остановилась возле. Сердце дрогнуло, когда она увидела, что он не спит. На фоне окна выделялся тёмный силуэт. Он сидел неподвижно на кровати, лицом к окну, и не мог заметить, что девушка стоит возле комнаты. Понять было нельзя — смотрит он вниз или глаза его закрыты — голова была слегка опущена. Марьяна, пораженная тем, что видит, замерла, и взгляд ее никак не мог насытиться его телом. Только сейчас она увидела, что он страшно похудел, и в полночных тенях, наполнивших комнату, особенно резко выделялись ребра и острые плечи. Но от этого зрелища она не могла отвести взгляд, испытывая нечто постыдное в своем интересе. Он весь представлял собой страдание, через которое прошел и с которым жил, но облик его не потерял прекрасных, в чем-то даже ангельских черт. С поломанными крыльями, но это был все еще ее прекрасный ангел. И он здесь, рядом. Пусть даже в последний раз. Последний раз! А если правда? Пусть даже временами неосознанно, в отречении, но теплилась надежда на то, чтобы однажды увидеть его вновь. А теперь — позволить себе остаться без него, потерять навсегда. Разойтись по своим новым мирам, стерев прежние, сломать себя, переступая через разум и чувства одновременно… Невыносимая горечь и страх сдавили грудь. Не понимая, что делает, девушка неслышно прошла вперед, вглубь комнаты, и, не в силах противиться желанию, медленно опустилась на кровать рядом с ним. Протянула руку вперед и легко-легко, кончиками пальцев коснулась его плеча, будто боясь, что даже от такого прикосновения он может исчезнуть в ночной темноте, словно призрак. Он остался недвижим, но было видно, что лицо болезненно исказилось, и под пальцами девушка ощутила, как напрягается его спина. Где-то внутри, казалось, он вел борьбу с самим собой. Она видела, как подрагивают его ресницы, но глаза оставались закрытыми. Он мог накричать, вспылить, но время будто остановилось в ожидании. И он тоже ждал. Не отнимая руки, Мэр так же легко провела подрагивающими пальцами чуть ниже, чувствуя, как напряжение становится сильнее. «Позволь мне узнать тебя снова» Еще сантиметром ниже. Изучать по новой. Ощущать гладкость кожи, запоминать каждое свое прикосновение, боясь, что оно может стать последним. В тишине комнаты она различала лишь собственное дыхание. Все вокруг замерло. И он, будто мраморная статуя, все так же оставался неподвижен. «Позволь любить тебя, как прежде» Пальцы медленно, с трепетом, подобно крыльям бабочки, продолжают скользить ниже. Касания — громче любых слов, с языком особым, говорить на котором кажется единственно возможной и правильной вещью. «Я не причиню тебе боль, любимый» Она боится перейти грань, приблизиться еще. Боится спугнуть, перейти границу дозволенного, известную лишь ему одному. Но с каждой секундой хочется большего, невыносимо хочется обнять, прижаться, почувствовать, а не увидеть, что он рядом, посмотреть в глаза, запомнить — не теша себя ничуть, что этой крупицы близости хватит на всю жизнь. Еще сантиметр, и под кончиками пальцев проходит электрический разряд, когда рука касается шрама, выступающего посередине спины, где поясница, и прямой линией спускающегося на несколько сантиметров вниз. Отдернув руку, как от удара, девушка в ужасе смотрит на него, понимая, что, сама того не желая, нашла эту границу. Рокового, сокровенного. Изменившего все. Парень вздрагивает, и, медленно подняв голову, оборачивается к ней, но Марьяна видит, что глаза его закрыты. — Это после операции. Все, что ниже него, я не чувствую, — шепчет он. Несколько секунд она медлит, не решаясь пошевелиться, но затем рука вновь накрывает шрам, на этот раз полностью, и все внутри волной нечеловеческой боли — не его, теперь и ее боли тоже, захлестывает с ног до головы. Она вдруг увидела, ощутила без слов, без единого знака все, что он пережил, с ясностью, будто это случилось с ней самой, но руки больше не отвела. Медленно, по миллиметру вверх. Парень склоняет голову набок, но повернуться к Марьяне не спешит. Его дыхание становится тяжелее, прерывистее. Рука девушки возвращается к его плечу, гладит шею, спускается к груди. — Прошу, посмотри на меня, — с мольбой выдыхает Мэр. Он медлит, но спустя несколько секунд поворачивается к ней и распахивает глаза. Дыхание сбивается, когда даже в темноте девушка замечает их свет из-под длинных ресниц, чистый и спокойный. Да, это он! Этот взгляд она знает! Сердце горячо обливается кровью, и в следующее мгновение он ощущает, как ее слеза падает на руку. «Твоя! Каждой клеточкой тела, каждой частичкой души. И ты мой! Пусть только на миг, на эту ночь, но мой!» И она начинает покрывать его лицо поцелуями, обнимая, гладит, больше не осторожничая, не боясь. Целует в родные губы, щеки, лоб, спускаясь к шее, там, где пульсируют вены. Слышать и ощущать, как их ритм пульса сливается, растворяться в каждой секунде. — О Боже… — выдыхает он ей в волосы и, уже не сдерживая себя, крепко, с силой обнимает, только теперь открывая свое сердце, не в силах противиться тому, что неизбежно, естественно — как дышать. Из груди вырывается сдавленный, почти животный, как от физической боли стон, и он с жаром и благодарностью отвечает на ее поцелуи, касаясь губами тонких плеч и ключиц девушки, рук, зарываясь в мягкие волосы, залечивая теплом и близостью их обоюдные раны. — Неужели и это не имеет значения? — спрашивает она. Может, именно эта августовская ночь на закате лета — самая важная за всю жизнь. Может, лишь в ней хоть на долю секунды увидеть всю суть и смысл каждого прожитого дня и дня будущего. — Родная моя… Что теперь только будет с нами. С заботой и нежностью матери она вдруг прижала его голову к себе и стала гладить по волосам, чувствуя, как его слезы падают ей на грудь. Теперь же время не стояло на месте, а бежало, летело с бешеной скоростью, а они застыли в объятиях друг друга, упоенные лишь этим открывшимся из недр боли и страдания чувством. Медленно она наклоняется, побуждая его лечь, но Ваня вдруг упирается рукой в кровать, удерживается. — Подожди… — он слегка отстраняется от неё. — Я… Я должен сам. Она не сразу понимает, но отодвигается, уступая больше места, и только тогда Ваня поочерёдно руками закидывает ноги на кровать, двигается, снова поправляет ноги. — Они довольно тяжёлые… — неловко уточняет он. — Прости, я такая глупая… — шепчет она, вновь заглядывая в его лицо. — Все в порядке, — отвечает он. — Позволь… Он протягивает ей ладонь. Во тьме руки сплетаются, объятия смешиваются с поцелуями в желании сполна ощутить родного человека. Сознание и тело одурманены происходящим. Желание лишь одно — раствориться в объятиях, в человеке. С наслаждением отмечать, как каждое касание отзывается ураганом внутри. Рука Мэр ведет ниже, к животу, но его тело спокойно. Ваня болезненно хмурится, видя ее действия, и пытается схватить край одеяла, чтобы потянуть его на себя. — Марьян, я… не могу. — Прости, я не хотела, я не должна была… — дрожащим голосом оправдывается она. — Тебе не за что извиняться. — Нет, я… — Так себе из меня любовник теперь, — усмехается Ваня. — Не надо, пожалуйста, — качает головой девушка. — Всё нормально. Он хочет возразить ей, но она лишь вновь целует его, теперь — долго и с трепетом, после чего кладет голову на грудь и обнимает. — Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой. Ваня не отвечает. Лишь кивает и крепче обнимает ее, и девушка чувствует его теплое дыхание на своей макушке. В тишине — только звук биения сердец. Через некоторое время она замечает, как его рука, что покоится на ее плече, слабеет, и, приподняв голову, Мэр видит, что он заснул. Ресницы слегка дрожат, грудь спокойно, размеренно поднимается. Он вновь безмятежен, как прежде. Чуть подвинувшись, теперь прижимаясь щекой к его ключице, она еще долго лежит, смотря в сторону окна, и слушает ритм его сердца. Лишь в один момент за всю ночь, не выходя из сна, он крепче обнимает ее и шепчет заветное имя как в молитве, и тогда девушка понимает — ночь пройдёт, настанет день. Расстанутся они, исчезнут из жизни друг друга, по воле собственной или неволе, предай она его, себя, все то, что обнаружилось этой ночью, и погибель — неминуемая, мгновенная, но страшно мучительная, не заставит ждать обоих.