Огни нашего неба

Струи воды хлестали по лицу ливневым дождем, и от мелких брызг веяло содрогающей прохладой. Но Марьяна не спешила сделать воду теплее, подняться, поскорее завернуться в мягкое полотенце, продолжая сидеть на дне душевой кабины. Сцепленные в замок руки обхватывали колени, и, закрыв глаза, девушка ловила мгновения, когда мысли в голове могут утихнуть. За дверью — мир, где каждый новый шаг может повлиять на всю жизнь, и не только ее. Мир, в котором любимый человек снова рядом, но как долго это продлится — неизвестно. И все открывшееся ночью вложило в протянутые ладони важные ответы, но вопросы остаются, появляются новые. Да, он стал ближе. Хоть немного, но открылся ей, вспомнил о доверии и тепле, что связывало их прежде. Но прошлое, какой бы прочной основной ни было, не дает знания о настоящем. Мэр понимает, что почти ничего не знает о новом Ване кроме того, что он любит ее, но теперь иначе — в одержимости уберечь от себя же. Оба видели и ощущали новый, ранее неизвестный барьер: Ваня чувствовал себя неудобно, стесненно, а она, в свою очередь, не понимала, как вести себя, чтобы не показаться глупой или ненароком не оскорбить его. Пристальным взглядом ли, предложением помочь или его отсутствием, непониманием очевидных вещей. На счету была каждая секунда, оступаться нельзя. Выключив воду, Марьяна привела себя в порядок и вышла из ванной. Солнечный луч, протянувшийся от кухонного окна до стены прихожей, теплом скользнул по ногам. Девушка остановилась в коридоре, задумавшись — пойти в комнату к себе или вернуться к нему, разбудить? Ночью пару раз просыпался, просто чтобы удобнее лечь, будил нечаянно, извинялся. Она старалась не заострять на этом внимание, но даже за такое короткое время все больше замечая, с каким трудом ему даются простые движения, лишь сильнее поражалась. Мэр дошла до комнаты Вани и, возможно, все же прошла бы мимо, но остановилась, увидев, что он встает. В момент, когда он приподнялся с кровати, и его руки неимоверно напряглись, девушка поняла, что не может дышать. Захотелось тут же подбежать, поддержать его. Но это не понадобилось. Пересев, он тяжело выдохнул, смахнул со лба чёлку и поднял взгляд. Мэр все это время смотрела на него. Он заметил это, постарался улыбнуться и как бы невзначай поправил штанины серых домашних брюк, потянув их ниже. Худоба его ног ее не смущала, но видеть его в инвалидной коляске было больно до застывшего кома в горле, до жжения в груди. Она уже спрашивала себя, какое чувство скрывается в этом, и гнала прочь мысли о жалости. Он был все также до невозможности красив, но теперь весь свет и чистота этой красоты были несвободны, скованы, насильно подчинены. И эта картина вызывала желание кричать от жестокости произошедшего. — Доброе утро, — после сна голос Вани звучал мягко и хрипловато, и Марьяна поняла, что про эту его особенность даже забыла, хотя она ей очень нравилась. — Как спалось? — она оперлась о дверной косяк, не решаясь пройти в комнату. — Лучше, чем последние восемь месяцев… — он зевнул и, по-кошачьи сощурившись от солнечного света, уже тише добавил: — Надеюсь, я не сильно тревожил тебя… — Вовсе нет, даже не думай. Я нормально выспалась. — Рад слышать. Уже ходила в душ? А то я тогда пока сделаю завтрак, потом сам пойду… — Ходила, все в порядке. И можно, завтрак нам я сделаю сама? — спросила девушка. — Если есть желание — конечно. Тогда я быстро, — Ваня улыбнулся и вышел из комнаты. Марьяна собралась идти в сторону кухни, но поняла, что с момента приезда сюда при дневном свете видит комнату Вани впервые, и задержалась в ней. Всё вокруг действительно говорило, что ее хозяин отсюда уезжает. Вещей было немного. На столе у окна кроме компьютера не было ничего. Пестрота сохранилась лишь рядом с ним, в остальном все стены были голые. Девушка прошла к небольшому шкафу, верхние полки которого были пусты, зато на двух нижних неравномерными рядами стояла пара десятков книг. В мягких обложках было больше тех, что в переплёте. Марьяна точно могла сказать, что все это — приобретения недавние. Читал Ваня немного, а из того, что она видела прежде в его руках, была пара книг по психологии и большой самоучитель японского. И теперь, видя скромное богатство на полках, девушка с интересом наклонилась к книгам, интуитивно чувствуя, что это — ещё один небольшой ключ к новому Ване. Из знакомых имён авторов — Ремарк, Достоевский, Мураками… Две книги, в названии которых фигурировали слова «паралич» и «параплегия», лежали в стороне от других, с заломами на корешках, загнутыми страницами. Вытянув случайную книгу, Марьяна стала ее листать. Из того, что она видела на полках, сама пока ничего не читала, но сейчас отчего-то важно и нужно было понять, какие мысли и идеи влекли его, что он находил во всех этих книгах для себя? С книгами о травме было понятно, но в остальном… Отложив томик, девушка подумала о том, что надо будет спросить у Вани, что из этого он бы посоветовал ей и, может, дал с собой читать в дорогу — но главное, не что, а сам факт памятной вещи, которую она обязательно сбережёт. Унести с собой даже ни сколько вещь, сколько частичку души человека, которую эта вещь хранит. На кухне она увидела, что ни за чем не нужно тянуться, и теперь совсем отсутствовала необходимость в настенных шкафчиках. Продукты в холодильнике, вся посуда, чаи, кофе и приправы — все было в доступности протянутой руки. Увидев рядом с упаковкой кофе распечатанные пакетики корицы и ванили, Марьяна невольно улыбнулась: так кофе раньше делала только она, а теперь он сам перенял этот нехитрый рецепт. Значит ли это, что он все время вспоминал о ней?.. Девушка помотала головой, отгоняя глупые мысли. В чем-то Ваня был точно прав: некоторые вещи теперь не имели никакого значения. Она делает кофе и тосты, все красиво выкладывает на тарелки, как прежде. В кухню прибегает Кума, просится на руки, хочет играть. Возвращается Ваня и, видя собачку на руках Мэр, невольно улыбается. Сомневаться в том, что они подружатся, вовсе не стоило. От стола веет теплым, сладким ароматом, и Ваня чувствует, как мурашки удовольствия ползут по рукам. — Твои фирменные? — кивает он на тарелку с тостами. — Как и всегда, — отвечает Марьяна. Блинчики, тосты, лазанья… Он был бы счастлив вновь вспомнить вкус всего, что она готовила для него. Какое-то время они ели молча, и Мэр, бросая взгляды на Ваню, улыбалась, замечая блаженство на его лице. Но долго играть в идеальное утро идеальной пары было невозможно. — Когда я должна улететь, завтра? — с абсолютной невозмутимостью спросила она, будто узнавала у него прогноз погоды. Лучше было сразу услышать худшее. — Я… — Ваня отставил чашку и замялся. — Я не взял вчера билеты. Забронировал, но не взял. — Правда? Почему?.. — слух, казалось, выдавал желаемое за действительное. Сердце тревожно забилось. — Пока ты спала вечером, я много думал о том, что делать дальше. Все было распланировано, продуман каждый шаг, но ты врываешься в мои серые будни яркой вспышкой, и все меняется, — сказал Ваня, смотря куда-то в пустоту. — Я понимаю, что теперь мы взрослые люди, и, реши я вновь за тебя, как следует поступать, то окажусь почти насильником. Я действительно улечу завтра. Это не отменить и не перенести. Но ты взрослая, Марьяш, и, наверное, будет правильно, если сама решишь, куда и когда отправишься далее. Как бы я ни считал, это не дает мне право тебя ограничивать. — То есть… Если я полечу с тобой в Германию, ты не будешь против? — с осторожностью спросила Мэр, не веря, что он говорит это все на самом деле. — Я буду против, — резко ответил Ваня, но, увидев, как ее лицо краснеет, добавил мягче: — Буду честен — я боюсь того, к чему это приведет. Но, может быть, ты лучше знаешь, что тебе следует делать. — Тогда я с тобой! — тут же воскликнула она. — Ты можешь считать это неправильным, но, если ты даешь мне выбор, я выберу лететь с тобой. — Иди ко мне, — Ваня слегка отъехал от стола и протянул ей руки. Вложив свою ладонь в его, девушка подалась вперед, и он посадил ее себе на колени, после чего обнял и стал гладить по волосам. — В кого ты только такая упрямая?.. — прошептал он. Марьяна помотала головой и лишь крепче прижалась к нему, уткнувшись носом в грудь. Взрослая, но такой ребенок… Осознает ли она, что билет в Германию — всего лишь вариация их персонального конца без долго и счастливо? Билет в мираж, кратковременная отсрочка неизбежного. Но, если ей это необходимо, если это сделает ее хоть немного счастливее, — пусть… Пусть это спалит их дотла, Ваня знает — ей хватит сил восстать фениксом. А что станет с ним — неважно. — Тебе не больно, что я так сижу? — она обвила его шею руками, посмотрела в глаза и тут же пожалела о сказанном, вспомнив его слова о том, что ноги он не чувствует. — Нет, — он с нежностью заправил прядь ее волос за ухо. — Ноги у меня не болят. Сейчас у меня ничего не болит. К тому же кто-то совсем пушинка, какой и была. — Прости, я говорю глупости… — смутилась Марьяна. — Вовсе не глупости. Я ведь тоже не сразу понимал все, что случилось со мной, и многое узнавал постепенно. Если хочешь что-то узнать, не бойся, спрашивай. — Не знаю… Не хочу заставлять тебя думать о неприятном, — она отвела взгляд в сторону. — Но я хотела бы понимать тебя лучше… — Но вопросы есть? Вопросов было до невозможности много. Но она не хотела их задавать сейчас. — Лучше расскажи сам, что, как тебе кажется, я должна знать… — И я не знаю, — он пожал плечами. — Когда ты видишь, как я передвигаюсь, на твоем лице так много беспокойства и тревожности… Это того не стоит, все в порядке. Да, многое делать куда сложнее, нужны очень сильные руки, но, даже если я вдруг упаду, сам смогу встать. К коляске со временем... приспосабливаешься. В реабилитационных центрах всему этому учат. — И… После реабилитации тебе не стало лучше? — осторожно спросила девушка. — По сути, реабилитация — лишь обучение тому, как жить на коляске, — ответил Ваня. — Никто не гарантировал, что я восстановлюсь. Даже немецкие врачи, которые, считается, способны и мертвого поднять. Многие часто говорили, что у меня есть шансы… — казалось, он хотел что-то добавить, но замолчал. — Но..? — Многое теперь неважно, и это — тоже. — Я не понимаю… Почему? — Слишком много времени впустую. Я могу гнаться за прежней жизнью бесконечно и отрицать ту, которой живу сейчас, но это неверный путь… — снова нечетко ответил Ваня. — Это все из-за боли?.. — Откуда знаешь? — он отстранился и строго посмотрел на нее. — Эдвард много рассказал, я смотрю. Эдвард рассказывал, что все это время безустанно Ваня был охвачен упорством и желанием восстановиться, но резко изменил свои взгляды лишь за последний месяц. Марьяна знала Ваню. Прекрасно помнила, что, если он что-то решил, то шел к своим целям напролом, не слушая других, делая только так, как считает нужным. Это в нем было не изменить ничем. Но теперь карты полностью складывались — на его пути встала сила, совладать с которой он не может. И это лишь подтверждало ее выбор — она не могла оставить его одного с этим. Только не сейчас. — Если ты позволишь, я была бы счастлива забрать часть этой боли себе… — прошептала Марьяна. — О нет, это я тебе не позволю… — Ваня грустно улыбнулся. — Ты хочешь верить, что я поправлюсь… Я тоже хочу. — Я верю в это… И знаю, для меня главное — что ты рядом. Ваня ничего не ответил. Сколько будет стоить им эта игра? Лучше не думать, даже не предполагать. Она заслуживала большей чуткости от него, но все, на что он был способен в отдельные моменты — просто промолчать. Не от малодушия, а от неспособности открывать свои чувства как прежде. Когда они вернулись в комнату, девушка вновь опустилась на колени рядом с книгами и, застыв перед полками, стала поочередно рассматривать каждую. Ваня молчал, почесывая Куму, и наблюдал за Марьяной. Видеть ее в минуту увлечения, такую домашнюю и уютную, было особенно ценно. — Это здорово помогало приводить голову в порядок… — наконец, сказал он. — Я ничего не читала из этого. Вообще на русском языке давно ничего не читала… — Откуда такой интерес к книгам? — А у тебя? Тут даже нет фантастики! — Немного есть. Вопросом на вопрос? Ладно. Я провел в стенах больниц и реабилитационного центра почти полгода. Хорошая книга — как лекарство для души. — Здесь все книги хорошие? — Плохие я оставлял на столиках и подоконниках в залах с телевизорами... — Так вот откуда они в таких местах берутся! — засмеялась девушка. — Нууу… — улыбнулся Ваня. — Вот мне не зашло, а кому-то, может, очень даже зайдет. На вкус и цвет все фломастеры разные, как говорится. — Ага… И ты решил оставить у себя набор спиртовых маркеров, да? — Чего? — не понял Ваня. — Говорю, что посерьезнее и помощнее, — девушка покачала в руках томик «Идиота». — Какая интересная метафора для классики…. Ты кстати так и не ответила. — Я… — Марьяна задумалась о причине. — Я думаю, мне тоже не помешает такое лекарство для души. Можно, я что-нибудь возьму почитать отсюда? — Что угодно. Они все равно остаются здесь, — сказал Ваня. — Что-то посоветуешь? Только не очень заумное, пожалуйста! — она сложила ноги по-турецки и мечтательно подперла голову рукой. — Роман хочу! — О любви? — Ваня поднял одну бровь. — О любви! Найдется? Он отпустил Куму и подъехал ближе. — Ну, смотри… Из того, что у меня здесь… — Ваня наклонился ближе и зацепил пальцами пару корешков. — Ремарк. Ничего не читала? — Из всего, что у тебя есть, — ничего. — Для начала «Три товарища» — прекрасный вариант. Или вот… «Ночь в Лиссабоне». — Много грусти? Не хочу грустить… — Спойлеры не раздаю! — улыбнулся Ваня. — Я слышал, что всякая великая книга — или о любви, или о смерти. А Ремарк, как я понял для себя за это время — это всегда любовь и смерть, неотрывные друг от друга. При этом ничего более жизнеутверждающего, чем такое сочетание, нет. — Хорошо, возьмем на заметку… — девушка с сомнением взяла в руки книги. — Подумай, не спеши отказываться. — А Мураками? — Марьяна ткнула в «Норвежский лес». — Смотрела в книжных магазинах дома, не поняла, на самом деле. — Мураками — это меланхолия и одиночество, любовь-поиск, любовь-воспоминание, — задумчиво сказал Ваня. — По настроению мне на ум идет дождь весенним днем. — Ты случаем сам книги не стал писать за это время? — спросила Мэр. — Нет… — смутился Ваня. — Только читать. Много. — А еще что покажешь? — Достоевского не трогаем, думаю… — Ваня почесал затылок. — Ой, как я мог упустить… Вот! Он дал Марьяне в руки еще одну книгу. — «Жажда жизни». Биографический роман о Ван Гоге. Потрясающая. Это из книг, которые произвели самое большое впечатление… Это как раз то, что напоминало и убеждало, что свет все еще существует… После нее я кстати стал снова рисовать, представляешь? — сказал он, но увидев, что Марьяна с большим интересом смотрит на него, а не на книгу, поспешил добавить: — Прости, я слишком увлекся, да? — Вовсе нет… — Или вот… «Цветы для Элджернона». Я ее часто встречал во всяких списках, купил. Текст сначала испугал, — он пролистал перед Марьяной первые страницы. — Видишь, сплошь ошибки? Написано в виде дневника главного героя. Но по ходу меняется герой, и меняются его речь, язык, мышление. Это тоже очень сильная вещь. Не знаю, я увидел в ней вопросы, которые в том числе задавал и себе все это время. — Например? — О смысле… Всего. О человечности. О путях естественных и том, имеет ли человек право идти выше начертанного. Здесь почти сплелись религия и наука… Я говорю, будто это какой-то философский трактат, и не смогу нормально описать все свои впечатления, они ничего не дадут толком. Это надо читать. Марьяна, положив все книги рядом с собой, стала рассматривать эту. Трогательный мышонок под зонтиком на обложке плохо вязался с представлением о «философском трактате». Выбрав из стопки также «Трех товарищей», она отложила обе книги в другую сторону. — Возьму эти. А как думаешь, если бы наша история была книгой, то какой?.. — она с прищуром склонила голову набок. Ваня посмотрел на нее с абсолютной невозмутимостью. — Я бы хотел верить, что такой, где свет никогда не угаснет… — И только? — Для меня это чуть ли не лучше хэппи-энда, — ответил он, убирая оставшиеся книги обратно. Послышался поворот ключа в замке входной двери, и девушка тут же встрепенулась. — Ой, кто это? — Не бойся, все в порядке, — Ваня тронул ее за плечо и посмотрел на дверь. — Сейчас познакомишься кое-с-кем. Марьяна заметно напряглась и осторожно пошла за ним в прихожую. Желания знакомиться с кем-то явно не было, да и кто это мог быть, если не Эдвард?.. О нем Ваня кстати так ничего и не говорил еще. Неужели и правда настолько зол на него? Дверь открылась, и в квартиру зашла Марина Константиновна. — Здравствуйте! — Ой, Вань, встречаете? — улыбнулась она, закрывая за собой дверь. — Я на минутку, отвлекать не буду. Ключи сразу забирайте, а то завтра точно поднести забуду. Она протянула связку Ване и только тогда увидела, что за его спиной стоит девушка. — Марина Константиновна, знакомьтесь, это Марьяна, — сказал Ваня, слегка отъезжая в сторону. — Вчера прилетела в Москву из Японии. Поняв, кто перед ней, женщина в удивлении замерла. Лицо ее озарилось, будто она увидела небесное знамение, но лишь на секунду. — Вот это неожиданность! Но очень приятная. Здравствуйте! Марьяна приветливо кивнула в ответ, все еще не понимая, что происходит. — Марьян, это Марина Константиновна, мой очень хороший друг и помощник, — продолжил Ваня. — Очень приятно, — наконец, сказала Мэр. — И мне, и мне. — И, Марина Константиновна, как хотите, но без совместного чаепития я вас не отпущу, — с улыбкой сказал Ваня. — Все на кухню! Обе дамы все время поглядывали друг на друга с интересом. Марьяна замечала, что Марина Константиновна смотрит на нее с особым вниманием, как бы оценивая, и этот взгляд не очень понимала. В то же время разговор за столом шел доброжелательный. Ваня рассказал, как Мэр очутилась здесь, Мэр, в свою очередь, рассказала немного о себе и о том, чем занималась в Японии. — Ты не говорила, что выступала с группой в Токио! — возмутился Ваня. — А ты и не спрашивал… — поспешила оправдаться она. — Я бы рассказала. Просто не было удобного времени. — Только не ссорьтесь, — Марина Константиновна покачала головой и вздохнула. — Мне правда очень радостно видеть вас вместе. — Спасибо Эдварду, — Марьяна покосилась на Ваню, который тут же молча уткнулся в свою чашку. — Да… Вы же вместе улетаете теперь? — Да. Надеюсь, что одновременно получится. — Если что, можно будет гнуть на то, что это мой сопровождающий, — сказал Ваня. — Несовершеннолетний, ага, — вздохнула Марьяна. — Ой, билеты же… — спохватился Ваня. — Надо бежать смотреть, что как. Немного времени совсем. — Вот давайте, — поддержала Марина Константиновна. — А мы с Марьяной, если вы не против, пока о своем о девичьем тогда побеседуем. — Меня обсуждать будете? — засмеялся он. — Ну, полно вам! — Все, ладно, ладно, — отмахнулся он и, наклонившись, поднял Куму на руки и вышел из-за стола. — Мы тоже с тобой секретничать пойдем, да? В своей комнате он еще какое-то время пытался прислушаться к тому, что происходит за стенкой, но оставил это дело. Все, что знала Марина Константиновна, не могло навредить им, хотя некоторые вещи он раскрывать Марьяне пока не хотел точно. Оказавшись с Марьяной один на один, Марина Константиновна перестала улыбаться, и девушка немного испугалась. — Вы знаете, зачем он летит в Германию? — спросила женщина, понизив голос. — Он говорил, что там ему будет лучше жить, — неуверенно ответила Марьяна, не понимая, почему у нее это спрашивают. Марина Константиновна кивнула, но затем отрицательно покачала головой. — Не говорил, значит. У нас с Эдвардом и так небольшая коалиция образовалась за это время, но теперь, познакомившись с вами, Марьян, я обязана посвятить вас… — Во что? — насторожилась девушка. — Лучше Иван жить будет — все комфортнее, чем в нашей бетонной-бордюрной Москве. Но ведь не в этом дело. Про операцию, из-за которой он в Германию первый раз летал, вы слышали? — Да, что хотел делать, но передумал. — Я его отговаривала — все давила на то, что врачи запретили оперироваться, опасно, да и шансы невелики, а деньги большие такие — у нас полстраны столько за всю жизнь не наработает. Так взял, все деньги в фонд перевел… — Марина Константиновна махнула рукой. — Горячая душа. Когда боли стали мучить. Страдал сильно. Подлечили, но ненадолго, говорят. Вот с того времени он и придумал от них навсегда избавиться, чтобы уж точно… Женщина замолчала, и Марьяна заметила, как в уголках ее глаз заблестели слезы. — Иван ваш мне за это время как сын родной стал, вот честное слово, — еще тише зашептала Марина Константиновна. — Не могу я проститься вот так, неспокойно мне. — Я не понимаю… Что значит навсегда? — Он, когда принял решение насовсем улетать, сказал, что в Германии на другую операцию согласился. Ему и здесь такую предлагали, не стал. «Перееду в Берлин, сделаю», говорит. После нее уже точно не встают. Но и боли больше не будет. — Ваня ничего не говорил об этом… — И не скажет. Иван так вас травмировать боялся все это время, потому и не говорил о себе, а тут еще такое решение… В вас есть надежда поставить его на ноги, по глазам вижу. А у него уже этой надежды нет. Много натерпелся. Есть предел у сил человеческих. Вот свой он увидел в этом. — Теперь я понимаю, о чем Эдвард говорил… Боже, — девушка схватилась за голову. — Но что я могу сделать? — Раз уж вы вместе летите, Марьяш, поговорите хоть вы с ним, с врачами там. Может, без радикальных мер возможно сделать что-то. Если нет, то что уж. Не вините, не отговаривайте. Но это будет еще удар. Спасительное избавление, но безнадежное бремя. И главное, самое главное, что, чего бы он ни выбрал, что бы ни случилось, он будет в этот момент не один. Только в вас вся вера теперь. Вы не представляете, как сильно я рада видеть вас здесь… — женщина осторожно взяла Мэр за руки и сжала их. — Сберегите его. Девушка кивала, но в эту секунду, как и во время разговоров с Эдвардом, чувствовала всю свою беспомощность. Импульсивная, в чем-то безрассудная и даже смелая, но внутри — слабая и пугливая. Она знает, что такая есть. Что она может сделать?! На нее слишком много надежд, слишком много ответственности. В ней самой все еще много надежд, пусть необоснованных. Но от нее едва ли зависит хоть что-то. Мэр ощутила, как бессилие рвется наружу слезами. До чего дико, что еще находятся силы на них! — Все, что вы увидели и узнали за последние дни, ужасно больно и страшно, я знаю. Но вы здесь, потому что любите, — Марина Константиновна стала гладить ее по руке. — И он любит вас. Теперь так, как может, но любит, и сильно. И в этом истина. В этом ответы. — Исцеление любовью? — сквозь слезы усмехнулась Марьяна. — А может, спасение? — Я боюсь не оправдать надежд… Ни чьих бы то ни было, ни своих собственных. — Вы даже не представляете, насколько вы сильная и смелая, Марьяш. Но скоро это поймете. Девушка шмыгнула носом и бросила взгляд вправо, в сторону комнат. — Даже если Ваня что-то слышал, ничего страшного, — сказала она и добавила гораздо громче: — Ну как, нашел? Через полминуты Ваня осторожно выглянул из-за угла. — Вы тут все, насекретничались? У нас не все потеряно, есть шанс взять билеты вместе. Но надо решать с твоими родителями сейчас. — Ну, я тогда пойду, не буду мешать, — спохватилась Марина Константиновна. — Теперь уж точно пора. — Спасибо за этот разговор… — тихо сказала Мэр и обняла ее. Ваня в удивлении поднял одну бровь, но промолчал. — До завтра, я приду вас проводить, если вы не против будете. — Приходите обязательно! — сказал Ваня. — Рад, что вы с Марьяной нашли общий язык. Когда Марина Константиновна ушла, Марьяна вернулась в комнату Вани и встала напротив него. Глаза ее блестели. Ваня догадывался, почему она так расчувствована, но спрашивать не стал. — Да, давай думать с билетами… — сказала она. — И надо позвонить родителям.

***

Воздух все больше пропитывался осенними запахами, но лето сдавать позиции не собиралось. Теплыми были ночи, и все вокруг еще пестрело зеленью. Но деревья стали давать первые золотистые пряди, а если шел дождь, то от земли тут же поднимался запах мокрых опадающих листьев. Дыхание, медленные шаги осени ощущались. В день отлета утром Мэр сидела на подоконнике у открытого окна в комнате Вани, допивая свой утренний кофе. Ветер трепал волосы. Чувство жгучей ностальгии охватывало душу. Год назад они приехали сюда. Счастливые и беззаботные дети, верящие, что все мечты непременно сбудутся. Шатания по торговым центрам, кафе, дружеские вечеринки, первая ночь… Сейчас все оживало в памяти наиболее ярко. — Грустишь? — Мэр и не заметила, как Ваня тихо зашёл в комнату и остановился рядом с ней. — Если только немного, — ответила она. — Мы приехали сюда вместе почти год назад, помнишь? — Помню. — То время так быстро пролетело… Это место мне напоминает о нем, — сказала она. — Ты продаешь эту квартиру? — Нет… Пока нет. А что? — Если бы сказал, что продаешь, я бы расстроилась, — Марьяна подобрала ноги под себя и села поудобнее. — Не знаю, будет здорово знать, что место, где мы были счастливы, все еще есть и что оно такое же. — Таких мест много… В Саппоро в том числе. — Я не надеялась однажды сюда вернуться. Эта квартира мне по-своему дорога, — девушка оглядела стены комнаты, будто старалась запомнить, как она выглядит. — Да, мне тоже… — сказал Ваня. — У нас немного времени, Марьяш. Проверь, все ли вещи взяла. Девушка покосилась на свою сумку, лежащую на кровати. По сути, забывать и нечего. Даже книги уместились в нее же. — Проверила, — уверенно ответила она и опять устремила задумчивый взгляд в сторону окна. — Не мешать тебе побыть одной? — робко спросил Ваня. — Может, наоборот, присоединиться? Это как присесть на дорожку. — Я на подоконник не заберусь точно, — засмеялся он и подкатил коляску ближе. — Но посидеть рядом могу. Она отставила чашку и протянула свою руку. Ваня взял ее в свои и прижался губами, закрыв глаза. Ветер убаюкивал, успокаивал. Все время, что они сидели у окна, ни один больше не произнес ни слова. Когда пришло время выезжать в аэропорт, вокруг начала царить атмосфера легкой суеты, без которой была невозможна ни одна поездка. Ваня хотел вызвать такси, но Марьяна сказала, что уже созвонилась с Эдвардом. Предстоящая встреча с другом заставляла Ваню нервничать, но он понимал, что, если не сейчас, то, вполне может быть, уже и никогда. Все встретились внизу у подъезда. Эдвард стоял у своей машины немного поодаль, не спеша подойти ближе, и, увидев его, Ваня понял, что первый шаг целиком и полностью должен принадлежать ему. — Привет… — сказал Ваня, оказавшись рядом с другом. — Я знаю, что полный идиот и кретин. А еще — что должен быть тебе благодарен за все. Особенно — за это. Он кивнул в сторону Марьяны, которая стояла у подъезда и вновь о чем-то говорила с Мариной Константиновной. Эдвард молчал и кивал. — И все мои слова — пустое. Кроме одного — прости меня, пожалуйста. Эдвард вновь молча кивнул. — А вы, ребята, все-таки очень красиво смотритесь вместе… — наконец, сказал он. — Забыли, Вань. Все в порядке. Я надеюсь, что ты тоже можешь так сказать. — Спасибо… — прошептал Ваня. — И за нее спасибо. Эд наклонился, и оба друга крепко обнялись. — Давай подойдем к остальным, — сказал Эд. Увидев, что оба улыбаются, Марьяна и Марина Константиновна облегченно выдохнули. — Марина Константиновна, теперь к вам обращение, — сказал Ваня и потянулся к своему чемодану, который был прикрыт ветровкой. — Огромное вам спасибо за вашу заботу и чуткость, терпение и время, которые вы мне дарили — без вас с Эдвардом в непростые времена я, возможно, загнулся бы капитально. Вы стали моей второй семьей, и за это я безумно благодарен. Он поднял ветровку и достал большой и пышный букет цветов. Марьяна и Эд захлопали. — Ох, Вань, ну что вы… — воскликнула женщина. — Спасибо, спасибо большое! И вы мне как семья стали… Вновь объятие, слезы теплых эмоций. И уезжать-то на самом деле ото всего этого даже не хочется… — Ну что, грузимся? — спросил Эд. — Давайте потихоньку, наверное… Все собрались у машины. Когда Эдвард открыл багажник, в нем уже оказался один небольшой чемодан. — Не понял, ты тоже куда-то летишь? — спросил Ваня. — Хоть кто-то временами и мелкий засранец, но один хороший урок мне точно преподал, — ответил Эд. — Я с вами до аэропорта, только потом не домой, а в Калининград. — Ого! — присвистнул Ваня. — Все же решился? Аделина, я же правильно помню? — Да. Попытаем счастье. К тому же меня обещались встретить… — сказал Эдвард, тут же просияв радостью. — Ты пиши только, как дела. Не пропадай. — Ты тоже. Даже не так. Ты — особенно. Вещей было не очень много, но грузились долго. Прерывались на разговоры, бесконечные ободрения и теплые слова, объятия. Лишь когда Ваня сел в машину, сборы ускорились. — Берегите себя и друг друга, — напоследок сказала Марина Константиновна. — Все, доброго пути! — Кто знает, может, еще свидимся, — пожал плечами Ваня. — Ну все, езжайте, езжайте, а то вместо улыбок слезы пойдут! Марьяна устроилась на заднем сиденье рядом с Ваней, слева от себя поставив переноску с собачкой. Эд сел за руль и, перекинув ремень через плечо, надел темные очки. — Ну, минут за сорок доберемся, думаю… Машина зарычала и медленно тронулась с места. Марьяна прильнула к окну, не отрывая взгляда от дома, становящегося все дальше и дальше. Она будет скучать, она уже скучает… Всю дорогу до аэропорта Ваня не отпускал ее руки. Не верилось, что они улетают куда-то вместе, с трудом понималось, что они вообще сейчас находятся рядом друг с другом. Накануне кратковременно, но пришлось срочно решать некоторые вопросы, вести переговоры с родителями Марьяны. Она сказала, что должна полететь с ним, но не стала раскрывать всех карт. Родители не сильно обрадовались этой новости, но разрешение свое все же дали. — Марьяш, я знаю, что ты помнишь, но все же должна это озвучить: через неделю учеба… — напоследок сказала ей по телефону мама. — Я помню, — на автомате ответила девушка. — Я прилечу к тому времени. Но как это может случиться на самом деле, она не хотела представлять. С Эдвардом расстались на пересечении двух терминалов в аэропорте — далее пути расходились. Эдвард взял клятвенное обещание, что оба не будут пропадать. И что однажды все-таки они встретятся вновь. К тому времени Марьяна едва держала себя в руках, чтобы не расчувствоваться. До вылета оставалась пара часов — задержка рейса на сорок минут сделала свое коварное дело. Регистрация была давно пройдена, и Ваня с Марьяной спокойно устроились в холле аэропорта на скамейках. Позади открывалась панорама на взлетную полосу. День стоял солнечный, и весь холл был залит тёплым светом. В какой-то момент Ваня вновь посадил Мэр себе на колени, и они просто стали разговаривать. Не тянуло играть в телефон, зависать в соцсетях. Было просто хорошо общаться друг с другом. Народу вокруг было много, но на них внимание никто не обращал. Однако спустя некоторое время Марьяна почувствовала, что на них смотрят. Это ощущение было не спутать ни с чем, оно редко обманывало. Окинув взглядом людей вокруг, девушка расслабилась — все или разговаривали друг с другом, или пытались дремать, или смотрели в экран телефонов. — Что-то случилось? — спросил Ваня, видя ее беспокойство. — Не знаю, наверное, нет, — ответила она. Но, обернувшись влево, Марьяна заметила, что метрах в десяти от них стоит парень, направляя камеру телефона в их сторону. Увидев, что девушка обратила внимание, он криво улыбнулся ей. — Нас узнали, фотографируют, — сказала она и тут же резко наклонилась к лицу Вани, загораживая и его, и себя своими волосами. — Сволочь… Что будем делать? Ваня осторожно выглянул из-за ее волос и, увидев, что горе-папарацци ждет удобного момента, вновь нырнул под вуаль локонов Марьяны, посмотрев ей в глаза. — Честно? Плевать… Нам скоро надо будет идти на посадку, мы заходим в самолёт первые. Хочешь — можем улыбнуться в камеру… — ответил он. — Ты уверен? Но все узнают о тебе… Напоминание об этом скользнуло по сердцу лезвием. Ваня напрягся, и Мэр увидела, как на скулах заходили желваки. — Мы на виду у многотысячного аэропорта. Рано или поздно это должно было случиться. У нас нет выбора, — сказал он и взял ее руку. — Доверься мне и не смотри в камеру… Пойдем. Выбора действительно не было. Ваня ещё раз посмотрел в сторону камеры. С рейсом, которым они полетят, исчезнет все, что было прежде. И если все узнают о нем, это случится лишь быстрее. Последствий не избежать. Спустя два часа, когда самолет рассекал небо на пути в Берлин, по всей сети разлетелись тысячи одинаковых фотографий. Светловолосая девушка с улыбкой обнимает парня на инвалидной коляске, сидя у него на коленях. Они просто о чем-то разговаривают, не замечая, что их фотографируют, и оттого кажутся беспечными. Затем девушка, видимо, обращает внимание на снимающего и зло смотрит в камеру, стараясь загородить парня собой. Финальные фото — держась за руки, они уходят в сторону выходов на посадку. На табло рядом маячат Амстердам, Берлин и Копенгаген. Интернет безо всякого труда узнает эту пару. Интернет помнит, потому что и не забывал, лишь поджидая момент, когда все разрешится. И, увидев фотографии — вещественное доказательство сокрытых тайн, со скоростью света, с силой атомного удара взрывается, захлестывая всех причастных и непричастных волной шума, в одну секунду навсегда разрушив выстроенную стену лжи во спасение.