Рыжее солнце и белый тюльпан.

Глава 9. Повелитель резко развернулся, услышав шаги и скрип дверей. Он был задумчив, как бывают задумчивы люди, что проносят сквозь себя какую-то сложную мысль, идею, что заставляет размышлять еще сильнее, что путает мысли и не дает по ночам спать, что будоражит сознание, до предела, но между тем и доставляет приятное, почти ощутимое удовольствие. Так был задумчив Сулейман. — Матушка, — он кивнул головой в знак приветствия, и чуть улыбнулся вошедшей Валиде, но глаза оставались задумчивы и серьезны. — Сулейман, что-то случилось? — она беспокойно вздернула тонкую бровь и внимательно посмотрела на сына, взгляд ее темно-серых глаз был тревожен и внимателен, она явно, почти кожей ощущала его смятение и задумчивость. — Нет, не беспокойтесь, просто, — он задумчиво окинул покои взглядом, пускай служанки и вышли, повинуясь едва уловимому кивку головы Валиде султан, это вовсе не значит, что у стен нет ушей, во дворце, все стены имеют уши, хорошо, если эти ‘’уши’’ на твоей стороне. — Не желаете прогуляться? — предложил он, раз у стен есть уши, от которых нельзя избавиться, значит надо избавиться от стен. — С удовольствием, погода сегодня дивная, солнечный выдался день. — Что ж, и вправду, давно не было таких ясных и светлых дней, — согласился он, погода и впрямь стояла чудесная, и радовала взору. Они вышли в сад. Огромный и древний, он поражал своим великолепием и был под стать его хозяевам — Султанам. Этот сад, был основан давно и верой и правдой служил не одному поколению династии Османов. Они молча шли по тропинке, усыпанной мраморной крошкой, та чуть сверкала на солнце, и казалось, что на тропинке много маленьких звездочек расплескалось. Светило солнце, но его перекрывали ветви вековых деревьев, грозные и величественные, они внушали уважение к своей истории и к самим себе, оттого сад казался величественным и торжественным, великолепным и непоколебимым. Султан решительно отослал охрану и повернулся к Валиде, дилемма, что мучила его целый день, наконец-то могла разрешится, как он думал, но никак не усугубить положение, но обо всём по порядку. — Хюррем, — он задумался, как бы точнее сформулировать свою мысль, четче и понятнее, чтобы Валиде поняла, что он имеет в виду. — Она изменилась, неуловимо, но изменилась, мне это кажется, или вы тоже это почувствовали? — Султан напряженно вглядывался в темно-серые глаза матери. В них засветилось, зажглось что-то похожее на понимание. — Да, тебе не показалось, мой лев, она, — Валиде замолчала, подбирая нужное и точное слово, но не найдя оное, повторила слово Сулеймана, — изменилась. Сегодня, я пришла проведать ее, она была доброжелательна и вежлива и даже попыталась встать, на последнее сил у неё, конечно, не хватило, но сам факт того, мне кажется, — она задумчиво окинула взглядом тропинку, что извиваясь, уходила вниз, освещенная солнечным светом, она производила впечатление дороги в сказку. — Она поумнела, словно она — другой человек, — последняя фраза застала ее врасплох, как фраза, что приходит неожиданно, но вполне ожидаемо, и является такой точной, что потом и сам удивляешься, как тебе, такое в голову пришло, так и Валиде, чуть удивденно повела бровью, и дажу чуть улыбнулась, теперь она точно сказала, что ощущала за эти дни, и когда это приснилось и не мучило ее своей размытостью формулировок, то и дышать, дышать стало легче. Султан лишь кивнул, сново погружаясь в свои мысли. *** Просыпаться не хочется, вот совсем, ей тепло, Нарцисса даже открывать глаза не хочет, чтобы не спугнуть этот радостный и волшебный миг, ей тепло, лишь через пару секунд до сознания доходит, что чья-то рука обнимает ее за талию, и раз они не поменялись местами, то судя по всему выходит, что это Люциус, она облегченно вздыхает, понимая, что даже рада такому повороту событий. Повороты всегда бывают разные, бывают слишком крутые, что можно навернутся, или слишком незначительные, чтобы что-то значить, но и увы, становится видно, со временем, что и такие повороты тоже, как оказалось, и в чем человек может убедится на собственном горьком или сладком опыте, многое могут значить. Она улыбается, счастливой улыбкой, до ушей, и разрывать объятья совсем не хочется. В них она чувствует себя защищенной, хорошо и уютно становится на душе, и она даже забывает, о том, кто она есть на самом деле, точнее была. Люциус спит, сны ему снятся прекрасные и безоблачные. *** Махидевран раздраженно ходит из угла в угол, в своих небольших покоях, она в ярости, как бывают в ярости люди не совсем чистые душой и с нехорошими намерениями, что совершают себе во благо. Она была зла, зла до самой наивысшей степени злости, на которую была способна ее душа, душа, которая скоро станет мельчать, год от года и потом вовсе превратится в сожженный пепел, но этого она еще не осознает, да и знать этого она не может, все еще впереди. Впереди многие и долгие года жизни в этом дворце, но далеко и далеко не лучшие, те же уже прошли в суматохе, в летописи о них будет написано немного строчек, а ей лишь достанется пара слов, но именно в тех словах будут заключатся все счастливые моменты ее жизни, жизни не здесь, а там, в Далеком санджаке, и все это уже больше не повторится. Никогда не повторится. Хотя история и имеет свойство повторяться, но не в случае Махидевран султан, совсем не в ее случаи. Сейчас она была в ярости, от того, что ничего не могла поделать, так очень часто бывает, от безысходности, без возможности сделать что-либо, от сложения рук и бездействия, человек впадает в ярость, в ярость бессильную, но от того опасную, потому как человек такой неуравновешен и не имеет терпения, вывести его из себя может любая мелочь, которая в иной раз может и близко к этой теме не находится, а выведет такого человека из себя. Она ничего не могла сделать, идти против Хюррем сейчас, было бы большей глупостью, которую хоть и безмерно хотелось, но на которую она пойти не могла, ей и вовсе казалось, что выхода нет, но ключевое слово казалось, потому как в подобных случаях выход то есть всегда, но вот то, что он совсем не нравился Махидевран, от чего и выходом из положения, Махидевран его не считала. Против Валиде она идти не хотела и ярко, а главное ясно осознавала, что сейчас без поддержки оной, вышеупомянутой особы, она могла и вовсе сгинуть в этой суете. Она надеялась, что Валиде бездействует, и это казалось ей ужасающим расточительством, как времени так и шанса, который видно пригрезился ей во сне дивном и очень сказочном, потому как сейчас лучше держать перемирие и лишний раз Султана не злить. *** Хюррем султан проснулась, и чуть улыбнулась, зная, что у Люциуса и Драко все хорошо, душа ее обрела некоторое спокойствие. Да и та жизнь, что была прежде, стала казаться далекой, и слегка размытой, от чего делалось странное ощущение, что та жизнь — сон. Страшный, ведь в той жизни была война. Воспоминание закружили в голове, словно листопад в парке. Воспоминание: Вот она, совсем еще молодая, юная девушка стоит перед зеркалом, зеркало фамильное, огромное, во весь рост, величественное и торжественное, можно даже сказать парадное, только вряд ли так говорят про зеркала. Отражалась в нем, среднего роста девушка, то есть она, в белоснежном, как первый снег, платье, огромный шелковый подол, украшенный цветами и лепестками белых живых роз, все это поражает воображение и фантазию. Прекрасный, длинный шлейф струится по полу, и сзади развевается белая, полупрозрачная, хрупкая и едва ощутимая для пальцев, фата. Открыто окно, ветер треплет прическу, но она достойно выдерживает испытание, так как закреплена магией, развивается фата, ветер. За окном идет снег. Белый, пушистый, он падает огромными хлопьями и летит вниз. За окном все белое, все укрыл снег, она вспоминает песню, так не кстати вспомнившуюся в тот день, она часто вспоминала тот день: “Белое, белое, белое, Небо и то в белое, Платье мое серое, Платье мое подвенечное, И кажется, что-то вечное. Белое, белое, белое, Платье мое серое, Небо и то в белое, Платье мое подвенечное, И кажется бесконечное, Белое, белое, белое. Белое, белое, белое, И вдруг что-то ярко-красное, Я думала, что-то прекрасное, Но нет, даже небо ясное, Платье мое серое, Белое, белое, белое.” Конец воспоминания. Она даже и думать не могла, какой пророческой, окажется та песня, как точно она передаст события следующих лет, но их черед еще не настал, всему свое время, сейчас она вспоминает, всего лишь вспоминает ту песнь. А потом, через долгие годы, десятилетия своей жизни она поймет, каждую строчку поймет, а сейчас, сейчас вечер. И всего лишь горит свеча, пламя трепещет и волнуется, от малейшего движения воздуха, красновато-оранжевые огни пляшут на стенах, яркий язык пламени танцует известный, только одному ему танец, у самого основания горит чуть синеватый огонек. А сейчас только вечер.