Рыжее солнце и белый тюльпан.

Глава 22. Хатидже султан резко осела в кровати, страшный, липкий сон всё не оставлял её, тянул в свои ловко раскиданные сети, она замотала головой, пытаясь прорваться и вот теперь её бил озноб. Свежий воздух, надо просто прогуляться в саду ночью, как будто ей снова десять лет и она играет с Сулейманом, тогда он был именно Сулейман, сейчас уже конечно, только Падишах. Встала с кровати, надела платье и вышла, странное чувство преследовало её, дышало в затылок, и она прямо босиком выбежала в сад, холодный пол обжигал ноги. Бросилась на утек, прямо по гравию дорожек во тьму парка, налетела на кого-то в темноте, её поймали, ловко, словно хотели поймать, и всегда ловили. Хатидже уставилась на человека, крепко державшего её в руках, два знакомых глаза смотрели с тревогой, Бали-бей. Она выдохнула, оказалось, что до этого даже не могла нормально дышать, даже не вырывалась, и молчала, он тоже молчал, ждал пока она переведёт дыхание и аккуратно свернул с ней в заколулок с главной тропинки, которая прекрасно просматривалась с балконов дворца. — Вы в порядке, что случилось? — тихо спросил, аккуратно отпуская девушку, но та схватилась за него руками, ноги подкосились, он ловко удержал её за талию, ноги мерзли. — Я не знаю, сон, — Хатидже вдруг почувствовала себя ужасно глупо, она стоит в простом платье, босиком в саду ночью, и не может объяснить, почему, но темнота, и дворец пугали ещё больше. Пожалуйста, он же может постоять с ней вот так ещё хотя бы совсем немного, не оставлять её одну, и у него такие теплые руки, он же не уйдет, правда? — Всё хорошо, это всего лишь сон, вы почему босиком? Простудитесь и в легком платье? — Он снял свой плащ, завернул не сопротивляющуюся девушку, и хотел было подхватить её на руки, но она закачала головой. — Пожалуйста, я не хочу назад, не хочу туда возвращаться, — слеза аккуратно прочертила дорожку на лице, и она задрожала. — Тише, тише, — плюнув на всё, он просто притянул госпожу к себе за талию, она уткнулась ему в плечо, и прижалась ещё ближе, стало тепло, просто тепло, темнота, тревоги – всё это отступило в глубину и тишину темного сада. Хатидже перестала дрожать и аккуратно выскользнула из объятий, она явно была смущена, и пошептала лишь одними губами: «спасибо», хотела уйти, но ей не позволили, просто подхватили на руки. — Простудитесь же, — в глазах мужчины плясали смешинки, и он бережно понёс её во дворец, только окольной дорогой. Та возмущена взирала, но злится сил не было, и она несмело обняла его за шею, в темноте было совсем не видно, как ярко пылает румянец на щеках Хатидже-султан. Темная ночь насмешливо взирала на всё это баловство, она была уверена, что всё ещё только впереди. Тишина казалось правильной, и такой уютной, но Хюррем была полна решимости, сказать всё, что она думает, и ей уже не важно, что ей ответят, она была не из тех милых женщин, что готовы делиться своим, добро – вообще не самая сильная её сторона, а тем более она не собиралась делить падишаха. Да, это его право и его воля любить хоть весь гарем по очереди, но она в своем праве в этом не участвовать, тогда не надо признаний и всего этого, просто пусть скажет: приходи по вторникам и она будет приходить, как того пожелает Повелитель, но пусть не врёт ей в лицо о великой любви, пусть просто скажет: мне нравится твои локоны, мне нравится твоё тело, и мне нравится, что ты родила наследника, а не про то, что она единственная на свете – это же ложь. Хюррем занесла руку и постучала в покои султана. Ей открыли, он добродушно смотрел, как она склоняется в поклоне, аккуратно поднял её за подбородок и чуть нахмурился, глядя в спокойные глаза любимой. — Я хотела бы просить вас о разговоре, мой Повелитель, точнее больше о небольшой просьбе, — умиротворенный, даже смиренный тон его непослушной наложницы резал слух, и мужчина лишь кивнул в сторону софы, приглашая присесть. — Я слушаю тебя. — Прошу выслушайте меня до конца и не перебивайте, пожалуйста. — Хорошо, что случилось? — Сулейман был несколько взволнован таким поведением и с тревогой, непонятной ему самому приготовился услышать всё, кроме того, о чём действительно хотела сказать ему она. — Я знаю, что вы повелитель всего мира, что быть вашей рабыней – огромная честь для меня, и я стараюсь нести эту честь достойно, вы можете любить любых женщин из гарема, и это полностью ваша воля, мой Падишах, и я – никто, что бы помешать исполниться вашей волей. В ваших возможностях любая женщина из гарема, вы можете сделать всё, что пожелаете с любой из них, и как бы мне не хотелось быть единственной, это невозможно, потому что вы – Повелитель мира. И я могу просить вас лишь об одном, не разбивайте мне сердце ещё и вашими речами о великой любви, о том, что я единственная, пожалуйста, не говорите мне все эти слова, они больнее тысячи осколков, больнее, чем тысячи других женщин, что приходят в ваши покои и остаются на ночь. Я буду свято чтить долг перед вами и являться по любому вашему зову – ведь я ваша рабыня, но умоляю вас, не говорите мне, что любите как одну на всём белом свете, это всё, о чём я могу вас просить. Она замолчала, переводя дыхание и крупные слезы градом посыпались из её глаз, но она также смиренно опустила голову, и уставилась на свои руки, ей больше нечего было сказать. Повисла тишина. Сулейман молчал, потом аккуратно поднял её за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза. В глазах Сулеймана плескалась отчаянье и боль, и вина, огромным таким валом билась о берег, он и не знал, понятия не имел, что его любимая женщина, госпожа его сердца может быть ранена таким, что столько боли причинил он ей, и она плачет, сидит перед ним и просит, что бы он не говорил ей о любви, потому что считает, что он ей просто врет о чувствах, что всё это лишь слова. Она плачет из-за него, повелитель аккуратно стер слезы рукой с её щек. — Я – Повелитель всего мира, и он принадлежит мне, но моё сердце, моя душа – они твои, Хюррем, только ты моя госпожа, слышишь, не важно, сколько девушек из гарема прошло через мои покои, они для меня, что одна, это мой долг – обеспечить династию наследниками, но ни одну, слышишь, любовь моя, ни одну из них я не буду любить, кроме тебя, лишь с тобой хочу проводить темные ночи и встречать солнечное утро, лишь встречи с тобой жду, не успев расстаться, моя Хюррем. Он целует медленно ее в уголок рта, слезы ещё не высохли и на губах султана остается солоноватый привкус, потом аккуратно целует её в шею, она вздрагивает, поцелуи медленные нежные, она давно отвыкла от таких, а султан словно растягивает удовольствие, притягивает её ещё ближе, и спускает ещё ниже, к ключице, она выгибается навстречу его горячим губам. Мужчина улыбается, целует в губы, она отвечает, сначала несмело, потом всё отчетливее и вот теперь поцелуй углубляется, становится жарко, но султан никуда не спешит – впереди целая ночь. Платье начинает мешать, не дает почувствовать бархат её кожи и он ловко, но будто специально медленно расстегивает её корсет, видит, как часто вздымается её грудь, притягивает ещё ближе и поцелуями спускается ещё ниже, она послушна в его руках, как пластилин, ей хорошо и тепло, тепло перерастает в жар, она уже сама помогает повелителю избавится от ненужной одежды. Сквозь полупрозрачную ткань сорочки вычерчивается её силуэт, она просто сводит его с ума, мужчина, не разрывая поцелуя, относит её на кровать, Хюррем отвечает жадно, как будто это в последний раз, сорочка летит на пол. — Доброе утро, госпожа, хозяйка скоро будет, что-нибудь желаете? — Принеси кофе со сливками. Нарцисса ежится в кресле, покои мрачные и красивые, пожалуй, чем-то напоминают покои Валиде, только вот те были намного светлее. Приносят кофе, приятный аромат будоражит сознание, в этой жизни она полюбила кофе, и пила иногда его слишком часто, о чем беспокоился Люциус. Горячий кофе обжигает язык, и она даже не морщится, лишь волна удовольствие захватывает её, теперь она спокойна. В покои входит женщина, властная и уставшая, Нарцисса тут же встает, склоняет голову в привычном поклоне, хотя возможно это и не принято, теперь уже поздно. — Доброе утро, дорогая тетушка. — Доброе утро, это было неожиданно, присаживайся, — Вальбурга пронизывает взглядом женщину, но та даже ухом не ведет, а раньше Нарцисса всегда была слишком стеснительной перед ней. — Я бы хотела говорить прямо с вами, тетушка, дело в том, скажу вам честно, у меня были некоторые провалы в памяти, сейчас же, я вспомнила многое, в том числе, что мой брат – в тюрьме, и так не должно быть, я хотела бы получить вашу помощь, что бы добиться пересмотра дела, так как не были соблюдены все формальности, которые возможно и сыграли бы значимую роль в его приговоре. Также я знаю, что он не смог бы, — она перевела дух и Вальбурга рассмеялась. — Не смог бы, что? Убить? — Нет, не убить, он бы не смог предать, — спокойно продолжила она. — Почему ты так уверена? — Потому что, предать можно лишь семью, враги и друзья часто меняются местами, а я знаю, что семью он не предавал. Повисла тишина. — Что бы добиться пересмотра дела, нужно сначала увидится с ним, возможно, — Вальбурга чуть запнулась, но твердым усилием воли заставила себя продолжить, — возможно, он уже не тот, кого ты помнишь, Нарцисса? — Он мой брат, и я уверена, что даже, если он изменился, — голос женщины дрогнул, но она продолжила, твердо смотря в глаза тетушки, — он – часть семьи.