С любовью, Джон

Ни один из новичков, присланных Ренли, не был похож на него самого. Оно и неудивительно, наверное, хотя многие точно так же любили Штормовой Предел и звали его родным домом. Среди них были бывалые моряки, в обильной и темной бороде которых когда-то путались водоросли, и совсем еще молодые, худые, как мачты: эти были не лучшими бойцами, удары отбивали неуклюже и падали при каждой возможности, в страхе вздымали руки и кричали, что сдаются. Торне расхаживал вокруг дерущихся пар и только плевался, изредка салютуя тем, что постарше и поопытней, а Джиор Мормонт и Джон Сноу наблюдали за всеми со второго этажа. — Каждый из них воспитывался у моря, — говорил лорд-командующий, — и внутри у них сталь и каменная выдержка. Ветры закалили их не хуже, чем железнорожденных, которые почему-то решили, что раз они живут на острове, то и права у них особые, ну, а эти что, хуже что ли? — Он кивнул на одного из новобранцев, огроменного бугая по имени Чип. Он рассказывал, что попал в тюрьму за то, что залез под юбку к жене Утонувшего Бога, а огромный шрам на всё лицо ему нанес никто иной, как сам Р'глор, но ему, естественно, никто не верил, хотя оглашать свои сомнения вслух боялся. — Вот если дать этому здоровяку топор, как думаешь, сколько он одичалых пополам разрубит? На сотню я бы поставил точно. Они прибыли к нам очень вовремя, среди них есть действительно хорошие бойцы. Некоторые пригодятся нам в походе за Стену. — За Стену? — переспросил Джон. — Да, а ты что думал? Будем сидеть здесь и протирать наши зады? Ну уж нет. — Мормонт усмехнулся. — Пока там такая чертовщина творится? Одни разведчики пропадают, а другие возвращаются… — Он поморщился. Ему, наверное, тоже неприятно вспоминать это, понял Джон. — Кто-то должен остаться здесь. — Всех сморчков, которые даже кинжал поднять боятся, мы оставим в замке, Торне сделает с ними всё, что необходимо — обучит и, если понадобится, они защитят Стену. Научатся в битве, хотя одичалые вряд ли знают о том, сколько нас здесь останется, и едва ли станут атаковать Стену в наше отсутствие. Я думаю, ты обрадуешься и тому, что Тарли тоже остаётся здесь. Он ведь учится у нашего мейстера, да и холода и… Боги знают, что еще, ему ни к чему. Четт уже обучился грамоте? — Насколько я знаю… А, вон же и он идет, — Джон кивнул на высокого парня с впалыми щеками, большими шагами огибавшего двор. — Сейчас и спросим. Четт поднялся к ним по лестнице и неглядя протянул Джону письмо, раскланиваясь перед лордом-командующим. Наверное, если бы не Мормонт, он бы сопроводил передачу письма едким комментарием, но на этот раз, к счастью, обошлось без него. — Мейстер говорил, что ты учишься грамоте, Четт, — начал лорд-командующий. — Как успехи? — Всё еще учусь, милорд, — парень говорил быстро и сбивчиво. — Выходит не очень хорошо, но мейстер Эйемон говорит, что мне не нужно сдаваться. Да и Тарли мне очень помогает, старик ведь слеповат стал. — Очень хорошо. Можешь идти. — Четт кивнул и развернулся, а Мормонт покосился на Джона, который уже развернул письмо. — Проклятье, ты и из-за Стены ему писать будешь? Одним только Богам известно, как он догадался об авторе письма. Наверное, по глупо-счастливой улыбке, расплывшейся по лицу Джона. — Ночной Дозор многим ему обязан. — Только не говори мне, что пишешь только поэтому, — Мормонт усмехнулся. — Ладно, пойдем внутрь, оставлю вас там наедине. — Он развернулся и открыл дверь в собственные покои. — О чем он тебе пишет? — О том же, о чем друзья пишут друг другу. Рассказывает, что происходит в Семи Королевствах и Королевской Гавани, и чем занимаются мои брат и сестры… — Которые, между прочим, тоже тебе пишут. — Мормонт уселся за стол и раскрыл перед собой близлежащую книгу, но разговора не прекратил. — Тебя держат очень многие люди, Джон Сноу. Да и Ренли… Он тебе никто, не родственник же, а ты ему предан и безо всяких клятв. Очень предан. Он должен быть благодарен за такого друга. «Возможно, только я и предан ему по-настоящему». Джон виновато опустил взгляд, будто понимая, что лорд-командующий имеет в виду. Естественно, дозорный никого не должен любить, и ничто не должно заставлять его желать возвращения домой, но как такое вообще возможно, когда позади оставлено столько близких людей, коих у Джона не так-то много? — А вам ваш сын не пишет? — А о чем ему писать? — лорд-командующий фыркнул. — О том, как весело в изгнании? Я даже понятия не имею, где он, после того, как твой отец осудил его. Хорошо, хоть совести хватило меч оставить, ему он, Мормонтовский, ни к чему, а мне очень даже пригодился. А теперь пригодится тебе — ты же не боишься выходить из теплого убежища, зная, что дальше, возможно, ничего и нет, кроме смерти? Я думаю, что не ошибся в тебе, парень, но выбор, в конечном счете, за тобой. Ты принёс клятву, а дальше у тебя есть выбор. За Стеной зима уже давно настала, и мы оба с тобой знаем, что я имею в виду. На самом деле, Джон очень боялся. Боялся не столько холода, не столько того, что он будет далеко от теплой постели и горячей еды, он боялся неизвестности, того, что может ждать их там, но понимал, что обязан это сделать… Ради своей клятвы, ради дяди Бенджена, в конце концов, чтобы он не пропал зря, чтобы они рано или поздно нашли его — живым или мёртвым… Или непонятно каким. — Не боюсь. — Вот и прекрасно. А… Если не сможешь прекратить писать этому Ренли, то… — Мормонт вздохнул. — Седьмое пекло, просто не натвори глупостей. Джон понятия не имел, о каких глупостях говорит лорд-командующий, но уточнять, на всякий случай, чтобы не расстраиваться, не стал, удаляясь в свой скромный угол. «Вот и я дождался твоего письма!.. Если писать это каждый раз, то можно удивиться тому, как долго идут наши письма, хотя я и так не устаю поражаться и… Расстраиваться, да, это правильное слово. Привет, Джон, мой славный друг, я всё еще в Королевском Лесу. Я думал, что вообще проведу эту охоту без тебя, но Станберт меня нашел, и… Вот он я, твой Ренли». Джон обернулся на Мормонта, сидевшего в соседней комнате, отделенной лишь огромным шерстяным одеялом. Он даже слышал, как скрипит его старое кресло, и как лорд-командующий изредка кряхтит или кашляет. По-другому было нельзя, так что Джон довольствовался этому подобию одиночества, а сейчас попросту вспомнил фразу «Оставлю вас там наедине». Выходит, Ренли здесь, с ним? И никто не может их услышать? Джон и сам его голоса не слышит, только видит строчки, но их, наверное, должно быть достаточно. А что, кажется, он был там, в этом лесу, вместе с Ренли? Может быть, тоже ехал по земле на лошади и выслеживал добычу? И Призрак несся рядом с ним? Джону с трудом удавалось это представить. Леса, близкие к югу, совсем не такие, как на севере, и на Ренли наверняка другая одежда — вот только какая? Кольчуга, доспехи, шлем или же просто кожаный клепаный камзол? Откуда Джон мог знать это? Но осознавать, что Ренли где-то есть, где-то существует, было очень странно. Сейчас день, так что он, возможно, прохлаждается и слушает щебет птиц, или же несется на своём скакуне, намереваясь проткнуть копьем очередного зверя… И его Джон Сноу может быть рядом с ним, в кармане брюк или дорожной сумке. Он обернулся на собственный сундучок, в котором держал письма. Джон часто смотрел на него, интересуясь, есть ли у Ренли такой же… Странно, что он никогда этого не спрашивал, хотя вопрос этот, наверное, прозвучал бы неуместно. Может, он их даже не хранит, а тут же сжигает, чтобы никто не увидел — кто знает? В любом случае, не читать он их не может. И он заметил подпись: Джон не мог найти другого способа сказать о своей… преданности. Мормонт назвал это так — ну и чем же он не прав? А теперь Ренли называет его своим славным другом и пишет «твой Ренли». Джон прилёг на кровать и захотел свернуться клубочком, а в голову совершенно невовремя пришли слова свадебной клятвы, приносимой перед старыми Богами. «Отец, кузнец, воин…» Санса постоянно повторяла это, когда они были маленькими, а иногда даже просила Джона притвориться её женихом, поэтому он помнил. «Мать, дева, старуха, странник…» «Вот так поступает мой Джон Сноу, умный парень…» Наверное, странно задумываться об этом, и Джон отогнал от себя эти мысли, хотя ему на мгновение стало приятно именоваться чьим-то. «Что же… Не стану грузить тебя тем, что происходит на охоте — особым весельем тут не пахнет, как я и думал, да и вообще, ничем, кроме вина Роберта, не пахнет. Чую, оно очень скоро доведет его до какой-нибудь беды… Впрочем, он пьет сколько я себя помню, и почти никогда не останавливается, ну и что с того? И ничего, только жирнеет. Так и происходит: пьет, охотится, спит, устраивает рыцарский турнир. Наверное, неправильно будет сказать, что только этим короли и занимаются… Мне кажется, что, если бы я вдруг стал королём, то в стране бы обнаружилось огромное количество проблем, дыр, которые нужно залатать, но ладно, не будем об этом, у тебя такое происходит, что… Что вот она, королевская беда! Я бы мог помочь и исправить это, но я не король, я всего лишь…» «… его первая гончая», — закончил за него Джон и улыбнулся, когда увидел те же слова на бумаге. «… его первая гончая. Ну и что же, принёс новость в зубах, а он… То ли не поверил, то ли не воспринял всерьёз, то ли и то, и другое. Сказал, что я слишком много беспокоюсь о Дозоре и, прости за дословное цитирование, слишком мало — о собственной заднице. Что же, да, когда Роберт напьется, он особенно красноречив, но задница у меня…» «… что надо!» — снова закончил Джон и сам поразился ходу своих мыслей. «… в полном порядке, по крайней мере, так кажется мне». Джон подавил усмешку и решил, что фраза «Мне тоже так кажется» будет чуточку неуместной, а то, не дай Бог, еще Мормонт услышит и подумает что-нибудь неправильное, и так уже попросил не делать глупостей… «Ладно, в любом случае, довольно разговоров обо мне, я… прекрасно понял причины твоего беспокойства, Джон. И… Нет, я никому не сказал бы об этом, кроме тебя. Стоит ли удивляться? Ты меня не выдашь.» «Возможно, только я и предан ему по-настоящему», — вспомнил Джон. В который раз он поразился тому, насколько их мысли перекликаются между собой. Ему казалось, что в каждом ответном письме Ренли отражается всё, что пишет он сам, как в зеркале, словно два цветка, растущих на двух концах света, были одним целым, чем-то, что тянулось к одному солнцу или было покрыто одной большой снежной кучей. Либо где-то посередине, например, на Перешейке — Джон и понятия не имел, где может находиться этот цветок, да это было и неважно; важно было то, что и Ренли, и он видели этот цветок, чувствовали его запах и наслаждались им. «Разве что ты не будешь стоять на страже моего сна, но у тебя есть стража поважнее. И я не только про Мормонта, мой друг-стюард, я про кое-что еще. Возможно, даже про весь мир. "Я меч во тьме, я дозорный на стене… И Дозор не прекратится до самой моей смерти"… Что-то изменилось после того, как ты принёс клятву? Ты не написал об этом. Знаю, тебе было не до того, и не ругаю тебя, но… Не сочти за грубость, мне просто интересно. Да и вся эта ситуация… Понимаю, что ты здорово испугался, но ты гордишься собой? А Мормонт в тебе, наверное, души не чает, раз даже отдал меч своего сына? А мой отец… Не знаю, наверное, он тоже никогда меня всерьез не воспринимал, да и неудивительно, не успел я вырасти, как его унесло море, а на берег вынесло только полоумного шута, на которого тут же нацепили дурацкий колпак с бубенчиками. Он бегал вокруг нас, бедных мальчишек, оставшихся без родителей, и пел. Взрослые думали, наверное, что это смешно, но нам было не очень весело. Я помню, как всё время думал, что он поёт песню про моих родителей, и что они, наверное, очень счастливы, раз там, на дне, всегда лето, и зимы они никогда не узнают. Мейстер в Штормовом Пределе надеялся, что Пестряк, так этот шут звался, сможет развеселить Станниса, но брат у меня сама суровость, и поэтому даже шут ему не помог. Даже я тогда, помню, плакал очень, совсем ведь ребёнком был, и его проклятый колпак меня только раздражал. И колпак, и песенка. С тех пор я ненавижу шутов. До сих пор помню тот шторм и… Вообще, эти воды у побережья, и то, как волны бьются о камни. Это просто невероятное место, Джон, клянусь тебе, оно лучше всех других, и люди там совершенно другие. Ты разве не скучаешь по дому? По Винтерфеллу, по Арье? Даже по леди Кейтилин? Впрочем, зачем я спрашиваю, конечно же, скучаешь. Я даже не знаю, что и сказать тебе, насчет того, что произошло в Дозоре. Не бойся? Боги, да я ведь сам до чертиков боюсь, в том числе и за тебя, дружище, думаю, такая фраза прозвучала бы глупо. Если бы весь твой дом окружила орда мертвецов, а тебе бы сказали "не бойся", притом, что ты даже не знаешь, как справиться с ними, что бы ты ответил? Страх — единственное, что остаётся нам, когда нет оружия. Наверное, я послал бы этих умников в пекло и, думаю, правильно бы сделал, а мне вовсе не хочется отправляться в пекло. К чему здесь моральная поддержка? Твой дядя пропал, ты наверняка помнишь это еще лучше, чем я. Вспоминаешь об этом каждый день, наверное, но сам себя успокаиваешь и говоришь, что он не мог просто так взять и погибнуть. Ты молодец, Джон, и я вовсе тебе не нужен, но при этом ты продолжаешь писать мне, а я тебе, и мы уже давно вышли за рамки географии. Всё больше, чем простой обмен информации, правда? Мне кажется, всё случилось из-за моего длинного языка и пристрастия к выпивке. Вот, к чему может привести хмель… Нужно будет как-нибудь Роберту это сказать. "А ты знаешь, братец, что я однажды по пьяни рассказал почти незнакомому человеку то, что не рассказывал никому?" И ни разу не пожалел об этом, ведь мне стало легче. И потом снова. Я лишь надеюсь, что не надоедаю тебе, но… Я чувствую, что это не так. И ты поддержал мою… Не сказать идею, но мечту. На полном серьезе. Беспокоишься за меня? И я за тебя, ведь ты в осязаемой опасности. Не стану обманывать тебя тем, что уверен, что всё наладится… Да я вовсе в этом не уверен, я ничего не смыслю в этом. Мне остается лишь поверить в Ночной Дозор. И в тебя — точно так же, как ты веришь в меня. Однажды мои письма будут состоять из одних только новостных сводок, но не в этот раз. Не знаю, о чем говорить, лес здесь самый обычный, сверчков много… Роберт всё ругается, что мы никак не можем наткнуться на кабана, поэтому не собирается уезжать отсюда еще ближайшие недели две. Кстати, он взял с собой парочку личных ворон Петира Бейлиша на случай особой важности, говорит, они быстрее всех доносят письма, если вдруг придется срочно что-то отписать в столицу. Там сейчас всем заведует твой отец, но случиться может всякое… Ну, вот я и прихватил одну. Думаю, пропажу скоро заметят, и меня отчитают, как маленького ребенка, зато ты быстро получил письмо — возможно, прошло совсем немного времени, жаль, не могу сказать, сколько именно. Ну, что же, спасибо, что ты есть, Джон Сноу. С любовью, Ренли Баратеон.» Джон жутко не любил заканчивать письма Ренли, а теперь ему стало совсем грустно. Почему они на Стене никогда не охотятся? Да и Ренли ничего не написал про то, когда он сможет добраться сюда. Он вообще спрашивал об этом? Джон этого не помнил, а может, просто забыл сказать, что первый, о ком он подумал после смерти Отора и Чизвика, был Ренли. Джону хотелось, чтобы он оказался здесь и… просто пережил те же страхи вместе с ним. Ему попросту не хотелось оставаться наедине с этими жуткими созданиями. Джон Сноу заснул, думая об этом. Писать письмо сразу не стал, решив, что именно это Мормонт и имел в виду, попросив «не делать глупостей». Может, не говорить чего-то, что может показаться неуместным?.. Хотя, Боги, что может показаться неуместным, если они понимают друг друга с полуслова? И Ренли приснился Джону. Он пронёсся мимо, сидя верхом на коне и не обращая на Джона внимание. На голове у него красовался медный обруч с маленькими оленьими рожками. Джон только проводил его взглядом, словно отправляя в добрый путь. Езжай, Ренли Баратеон, и без престола не возвращайся. Вот только стоило ему проснуться, как он вспомнил, где находится, и насколько его мечты сейчас несбыточны. Да еще и дверь в покои Мормонта распахнулась с жутким грохотом, и в комнату кто-то вошел, если не сказать вкатился, пытаясь отдышаться и топая, словно великан. Послышался шорох разворачивающейся бумаги, лорд-командующий выругался и позвал Джона по имени. Тот выглянул из своего убежища и увидел Сэма, стоящего посреди комнаты, пока Мормонт читал письмо. Сломанная печать изображала пересмешника: выходит, это вороны лорда Бейлиша? Ренли ведь только что говорил о них, значит, пришла какая-то срочная новость? С охоты?.. — Что-то случилось, лорд-командующий? — Да, седьмое пекло, случилось. Чувствую, мы скоро совсем без поддержки останемся — короля Роберта в живот вепрь боднул, и он теперь на последнем издыхании. Да упокоят Боги его душу, хотя он и пьяница был, да и про нас никогда не вспоминал, но человек был хороший, да и король тоже, люди не жаловались, и ладно, может, сын его окажется предусмотрительней… Джон, сбегай за Торне, мне бы надо переговорить с ним. Джон сглотнул и перевел взгляд на Сэма, бледного, как известняк. Толстяк мгновенно понял его мысли и скорчил сочувствующую гримасу, но Сноу отвел взгляд и прошёл мимо, направляясь к двери: ведь Сэм, на самом деле, не знает совсем ничего, и эта афера принадлежит только ему и Ренли. Только они вдвоем знают, о чем мечтал младший брат Роберта Баратеона, но только Боги ведают, что же будет дальше. — Эй, Джон! — позвал его Тарли, и он был вынужден обернуться. — Я правильно понял твои мысли, ты ведь из-за Ренли переживаешь? Это горе его убьет, наверное, ведь король был его братом. — Да, Сэм, точно. И братом, и королём тоже. Об этом следует помнить. — О чем? Что нашего короля убил кабан? — Об этом или о том, что скоро нам понадобится новый король. — Это будет Джоффри, оно и понятно… — Сэм осёкся, стоило ему наткнуться на суровый взгляд Джона. — Ты же не хочешь, чтобы это был Джоффри, так? — Именно. — Джон тяжело вздохнул и зашагал вниз по лестнице.