С любовью, Джон

— Я не отправлюсь в Цитадель, пока не вернётся Джон, — его ответ был твёрд, но взгляд Торне был твёрже. — Ты думаешь, тебя об этом кто-то спрашивает, толстяк? Голубые, холодные и злые глаза лорда-командующего пилили Сэма напополам, как будто он вкладывал в свой взгляд всё свое презрение и всю ненависть, которую когда-либо испытывал к Сиру Хрюшке. Тому казалось, что он развалится прямо сейчас, на две части, как толстое полено, рубленое на костёр — таким острым казался ему взгляд Торне. — Я был бы вам очень благодарен, если бы… — нерешительно начал он, но его, как всегда, перебили. — Благодарен? Ха! К чему нам твоя благодарность? — Торне обвёл глазами своих товарищей за общим обеденным столом, и Боуэн Марш спрятал взгляд, не отвечая выпадом на выпад. — Твоя благодарность ничего не стоит перед благодарностью твоих братьев! Ты знаешь, какие времена грядут, Тарли? Ты знаешь, кто убил лорда-командующего и, возможно, растянул кишки Джона Сноу по снегу от Стены до самого замка Крастера? — Вот поэтому, — ухватился Сэм за имя своего друга, — я и должен его дождаться. Чтобы убедиться, что он… ну… — повторить фразу про кишки Сэм не решался, а Торне, тем временем, продолжал распиливать его на мелкие кусочки. — Если вы не возражаете, я пойду. Мне нужно подготовить… — Он чуть не сказал про погребальный костёр. «Но ведь мейстера Эйемона уже сожгли, дубина! Проснись!» — В общем, я пойду. Он хотел, чтобы эта фраза звучала королевским тоном — в его любимой манере, не допускающей возражений, самой грозной, на которую только был способен его отец, но которая с таким трудом давалась ему. «Я ведь не мой отец», повторил Сэм в трёхсотый раз за день, пятисотый за неделю и пятитысячный за жизнь. Он никуда не пошёл — только поднялся в комнату мейстера и, снова окинув его опустевшую кровать печальным взглядом, прошел в свою каморку, занавешенную медвежьей шкурой. Без мейстера Эйемона стало пусто и тоскливо. Никто его не звал, не просил сделать чаю, не просыпался по ночам, вспомнив очередную интересную историю. И даже не звал своих родственников в бреду. Сэм не помнил и половины, что сказал ему мейстер, прежде чем умереть, но почему-то был уверен, что добрый старик благословил его на продолжение ремесла. Быть мейстером в Ночном Дозоре, особенно когда столько всего ложится на твои плечи… это и честь, и ответственность. И — Сэм решил быть с собой честным — это было лучшее, на что он способен. В этом сомнений быть не могло. Но уйти, не дождавшись Джона? Не передав ему сокровенных бумаг, которые Сэм бережно хранил в маленьком сундучке под кроватью? Если он этого не сделает — кто тогда? Зачем Джону, и правда, лезть к нему под кровать? Что он захочет там найти? Доверить их переписку никому нельзя, у Джона и так врагов хватает, а уж когда здесь будет Станнис, придётся беречь её пуще глаза, ведь защищать придётся не только своего друга, но и Ренли. Как много обязанностей было теперь на плечах этого толстого стюарда! В бессилии он рухнул на постель, смотря в потолок и продолжая размышлять о своём невеселом положении. Хотя, всё-таки, хорошо бы было, вернись к тому времени Джон. Раньше хотя бы он заменял Сэму общество мейстера, а теперь не было ни того, ни другого, и Торне снова стал настоящим тираном. Он никогда не был особо милым, но ветер холодных перемен, задувая под его плащ и холодной рукой сдавливая шею, не позволял даже на секунду допустить мысль о милосердии к Сиру Хрюшке. Тяжело вздохнув, Сэм сел на кровати, свесив ноги и снова уставившись на полы одинокой комнаты мейстера. Мейстер Эйемон ходил мало, и, всё же, половицы скрипели, а теперь молчали, словно умерли вместе со стариком. Неужели, когда человек умирает, всё вокруг напоминает о том, что он когда-то был здесь? Никогда раньше Сэму не приходилось это испытывать. Он лишь помнит, что мама сильно плакала, когда умерла бабушка, но вот бабушку он совсем не помнил. Он только подумал, что, раз взрослые так убиваются, то, должно быть, бабушка была хорошим человеком, даже если не разу не улыбнулась ему, когда гостила на Роговом Холме, и не угощала его фруктами (а у Флорентов фрукты были превосходные, и не угостить его было настоящей жадностью — но это Сэм понял позже). Он плакал по-детски, повторяя за взрослыми, а теперь чувствовал, что настоящие, взрослые слезинки скатываются по его потным щекам. Если и о плохих людях принято лить слёзы, то что же говорить о людях благородных? Нет-нет, конечно, он не плачет. Сэм вытер глаза рукавом, шмыгнул носом (но он ведь не плакал ни секундочки!) и опустил ноги в высокие сапоги, отороченные мехом. Он вышел из каморки, услышал долгожданный скрип половиц и вышел на улицу. Ветер ударил ему в лицо, снова заставляя задуматься, почему в Дозоре не носят шапки, и Тарли направился к воронам, надеясь, что хоть там отвлечется от гнетущих мыслей. Конечно, в плаче нет ничего ужасного (ведь даже Ренли плакал и говорил, что это не страшно!), и Сэм это прекрасно осознавал, однако, думая об убитых братьях и мятежниках в замке Крастера, он понимал, что его проблемы и даже смерть мейстера — глупости, на которые не стоит тратить время. Они на войне, и здесь нет места чувствам… не сейчас, по крайней мере. А вдруг Торне увидит? Закутавшись в плащ, Сэм вошел к воронам и увидел небрежно брошенное на стол письмо, которого здесь не было еще сегодня утром. Он поднял его к глазам и убедился, что почерк — действительно королевский, но диких птиц поблизости видно не было, и Сэм решил возблагодарить Ренли хотя бы за эту предосторожность. Затем он сорвал с конверта нищую печать, и без того испорченную влагой, и принялся читать. «Здравствуй, Сэм! Умоляю, прости меня за птицу. Должно быть, вороны Ночного Дозора улетают тут же, как оставят письмо, а поэтому я не смог остановить присланного тобой ворона и отправить письмо с ним. Мне приходится ловить диких птиц! Я понятия не имею, как они меня слушаются, я вроде не маг, и Дети Леса меня в детстве не целовали. Но я рад одной возможности писать тебе и оставаться в курсе всех событий… и заодно писать Джону. Я снова прикладываю к этому письму пару листков, в надежде, что ты сохранишь их и передашь Джону в нужный момент, когда он вернётся. Я рад, что нашел возможность ставить на конверты печати — в детстве мне очень нравилось их ставить, и я запечатал отцу пару-тройку его книг. Только не думай обо мне плохо, Сэм, я сделал это без злого умысла — я ведь был ребёнком». Сэм только ухмыльнулся. Конечно же, он ничего плохого в виду не имел — ведь он, должно быть, был самым радушным ребёнком, которого когда-либо видел их род! «Я бы не стал взваливать на тебя обязанность хранить еще и письма для Джона, но я просто привык рассказывать ему всё, что происходит, и сейчас не могу от такой привычки избавиться, хотя он уже мне не пишет (хотя, мне не хочется быть ни в чем уверенным, а значит, он вернётся, всё прочтёт и обязательно мне напишет). В порядке исключения, могу посвятить тебя в то, о чем я написал в сегодняшнем письме — о Бриенне. В этом нет ничего секретного, так что ты, полагаю, можешь даже посвятить в это своих друзей. Едва ли они захотят это узнать… да, не захотят, когда вспомнят, что я мёртв. Прости, вечно я об этом забываю. Ну так вот. Бриенна. Мне кажется, что я ей мешаю. Порчу её жизнь. Держу как сокола в клетке. Почему? Потому что она рождена сражаться, а не денно и нощно сидеть подле моей кровати и ждать, пока я проснусь и попрошу лохань для умывания или ночной горшок — в зависимости от времени суток. Да, ты представляешь, она нашла мне специальную лохань и ночной горшок, чтобы я продолжал чувствовать себя королём! Какая забота — и это от леди-воина! Она говорит мне, что это не так, что ей нравится за мной ухаживать, но вчера её "ухаживания" перешли все границы. Представляешь, она нашла где-то молоток и гвозди, и стала ремонтировать крышу! Я было подумал: ну не мужчина я, что ли, разве я ей не помогу? А она отправила меня за грибами. Которых, я, к слову, не принёс, но не потому что я не знаю, как выглядят съедобные грибы (надеюсь, ты обо мне лучшего мнения!), а потому что меня отвлекла ваша птица. Она тоже улетела, так что для этого письма мне придется ловить какую-то другую. Грибы я потом всё-таки принес, и Бриенна положила каждый из них, до единого, в живот освежеванного зайца. Потом привязала к своему мечу и стала держать над огнём — жарить. Вышло на удивление вкусно. Надеюсь, мой рассказ о жизни в лесу станет достойной оплатой за твою искренность. Чтобы ты не думал, будто я над тобой насмехаюсь, скажу: я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Я был младшим братом, как и твой — Дикон, кажется, да? — и родители меня очень любили. Отец многого от меня ждал, а мать, кажется, надеялась, что родится девочка, и… Кхм-кхм, но это всего лишь глупости, конечно, моя мать не виновата в моей сущности! Я только хотел сказать, что был любимым сыном, но чувствовал, что мои братья не относятся ко мне так же. Станнис и так был мне чужим, а, когда умерли родители, он совсем отрешился от нас и погряз в изучении военных стратегий. Роберт предпочел общество Неда Старка, а я воспитывался у Тиреллов. И я был счастлив, ты можешь мне поверить, но… я знал, что, раз в меня верили родители, значит, я всё же стою чего-то большего, чем думают мои братья. И, всё-таки, я был прав, где бы я ни находился сейчас! Видишь, Бриенна всё еще со мной, и у меня есть ты и Джон, а значит, я счастливый человек! Знаю, о тебе нельзя сказать того же. Не потому, что ты не младший брат, и не потому что ты не король. Но ты должен знать, что, на самом деле, вера конкретных людей в тебя не должна определять то, кто ты есть… Роберт и Станнис, кажется, решили, что, раз родители меня так любят, значит, я родился каким-то покалеченным, и мне нужно больше любви, чем им, сильным и грубым мужчинам. Роберт отдал мне Штормовой Предел лишь для того, чтобы позлить Станниса, он знал, как брат переживает за каждую битву, в которой участвует. Роберт сделал этот жест, чтобы лишний раз сказать Станнису, что он — старший брат, и он выигрывает, а у среднего брата не остаётся ничего, даже имения. Представляешь, как он себя чувствовал — взрослый полководец, проигравший родовое имение семилетнему ребёнку? Роберт пытался обо мне заботиться лишь в отместку Станнису, но настоящей братской любви, наверное, не испытывал. И, надо сказать, тем самым вырыл мне могилу. Станнис меня ненавидел и ненавидит и по сей день, но и для Роберта он не был хорошим братом. Не думаю, что о нём вообще можно говорить в таком ключе. Шло время, и мне казалось, что мои братья правы... что мой удел — считать государственные монеты и следить за тем, чтобы Роберт не потратил ничего лишнего. Я никогда не мог его урезонить и еще больше стал сомневаться в себе. Потом от меня отдалился мой единственный друг, Лорас. Но ты знаешь, что произошло потом. Я забыл обо всех словах, сказанных мне родителями, и только Джон смог их во мне разбудить. И как раз вовремя, надо сказать! Ты ведь и сам разделяешь мою любовь к Джону, Сэм. И ты знаешь, как это здорово, когда в тебя верит человек, в которого ты веришь сам. Поэтому я прекрасно понимаю, почему ты пишешь о мейстере… ведь ты скучаешь по нему. Он был твоим другом, твоим наставником. Он в тебя поверил! А это значит, что доверенная тебе роль мейстера в Ночном Дозоре полностью тобой заслужена. Ведь человек, который передаёт её тебе, был воистину великим». Сэм закрыл глаза, снова предчувствуя слёзы. «Ну что с тобой такое, нытик! Когда Торне увидит тебя, он сразу голову отрубит за слёзы и повесит над воротами, чтобы Джон полюбовался. И потом превратишься в Белого Ходока без головы — а тогда точно встретишь своего дружка, вот только встреча эта будет не из приятных. И мы прекрасно знаем, кто выйдет из неё победителем, ведь ты, даже умерев, останешься толстым пуфом, слабой крысой, которая убежит при первой опасности, а Джон будет живым, и Длинный Коготь поразит тебя в самое сердце». Внутренний голос, говоривший то голосом отца, то матери, хотя та никогда не выражала к сыну ненависти, то Дикона или даже Таллы, не хотел отставать, но Сэм гнал его прочь, соединяя большой палец с указательным и потирая переносицу. Слеза капнула на письмо, и обращение «Здравствуй, Сэм!» расплылось, словно клякса. Сэм шмыгнул носом. Конечно же, он плачет, как иначе? Мейстер Эйемон не был его сварливой бабушкой или отцом, который никогда его не любил. Он был его другом, практически заменил ему отца и многому научил. Конечно же, он плачет! И Джон, наверное, тоже плакал, когда узнал о смерти Ренли. И мать бы тоже плакала, если бы узнала, как Сэм погиб на охоте… это отец бы не плакал, потому что его сердце сделано из железа, он сам губит сердца других, как его знаменитый меч. Но Сэм — не такой, как они, он лучше. У него есть сердце, и оно болит, хочет того Торне или нет. Чувствуя облегчение и даже прилив сил, Сэм снова шмыгнул носом и продолжил читать. Теперь он прекрасно понимал, почему Ренли стал королём — у него было доброе сердце и способность подбирать такие слова, что даже убитые горем люди могли снова возрадоваться жизни. А в том, что в Джоне он признал своего друга, тем более не было ничего удивительного, ведь Джон так любил слушать добрых и храбрых людей — таких, как его дядя Бенджен. Сэм не был похож ни на того, ни на другого, но чувствовал огромное удовольствие, выступая третьим лицом в их переписке. К тому же, Ренли обращался и к нему тоже! Значит ли это, что они друзья? Должно быть, так! «Ты вовсе не слабый человек, Сэм Тарли! Не все герои могут поднять меч и сражаться. Да, для этого нужна смелость, но, я уверен, у тебя её полно. Ты должен просто её увидеть, почувствовать, как прилив теплоты согревает твоё сердце... это — мы все, Сэм, люди, которые в тебя верят. Видишь ли, мы редко замечаем, как кто-то любит нас всем сердцем, потому что внимание обращаем на действия тех, чьи чувства к нам противоположны. И если любящие тебя люди достаточно сильны, они станут за тебя бороться, прогонять этих демонов из твоего сердца... тебе повезло с этим меньше, но то, что с тобой произошло сейчас, меняет тебя в лучшую сторону. Просто в твоей жизни были события, которые заставили тебя думать о себе плохо. Но ведь ты служишь в Ночном Дозоре, и лучше других знаешь, что сейчас — то время, когда нельзя быть трусом. И у тебя всё получится, Сэм Тарли, ведь я верю в тебя… И Джон верит в тебя. Мейстер Эйемон верил в тебя... и твоя мать. Наверняка она тоже верит в тебя. Неужели нашей веры тебе недостаточно, чтобы ты считал себя другим? Джон всегда считал тебя прекрасным человеком, кем-то, кто заслуживает больше своей участи. Мне он говорил то же самое, а значит мы похожи. Мы стоим в одном ряду, Сэм Тарли, и не только потому, что нам придётся биться с ходоками, а потому что мы похожи. Мы можем быть полководцами, как мой брат и твой отец, но предпочитаем оставаться людьми. А Джон... Джон — самый успешный из нас троих. Джон вернётся… Придет мой брат, и тогда начнется война. Станнис любит войны, и мне нехорошо бы говорить это, но я хочу, чтобы кто-нибудь за ним приглядывал. Потому что он может сделать глупость… или погибнуть. А он не может погибнуть, пока я не посмотрю в его глаза и не спрошу, зачем он это сделал, даже если умру через минуту. Ты представляешь это чувство, огромное черное пятно, которое застряло в твоей груди, как паук, присосавшийся к камзолу своими лапками? Это злость, и эта злость не даёт мне покоя. Но именно благодаря ей я просыпаюсь каждый день, просто зная о том, что правосудие свершится. А еще я очень сильно, как и ты, жду Джона. А это тоже причина жить, знаешь ли. Сообщай мне всё, что посчитаешь нужным. Спасибо тебе, Сэм. Р.» Сэм довольно улыбнулся и почти сказал «пожалуйста», как вдруг кто-то затрубил в рог, и Тарли поспешно убрал письмо в карман. Что бы ни происходило, он должен держаться гордо. Ведь он — меч во тьме, он — Дозорный на Стене! Он давал клятву у Чардрева, вместе с Джоном, и был уверен, что теперь его защищают и Старые Боги, и Новые. А когда на твоей стороне Боги, чего можно бояться? Разве что их гнева, но Иные — это не гнев Богов, это… Сэм не знал, что это было, но прекрасно понимал, что он перед ними ничем не провинился и смерти не заслужил. Торне мог говорить всё, что угодно, но Боги были его умнее, и они уберегут Сэма Тарли от предстоящей беды! Рог не трубил, так что стало понятно, что это — кто-то из братьев. Сэм вышел из вороньего места, не торопясь вниз — встречать того, кто подъезжает. А вдруг, это враг? Вдруг это один из тех, кто терпеть Сэма не может, и, завидев его фигуру, он тут же развернёт лошадь так, чтобы задавить его? — Всадник! — закричали со сторожевой башни. — Это Джон Сноу! Однако все разумные доводы против того, чтобы стоять на месте и наблюдать издалека, рухнули, стоило дозорному на башне неосторожно бросить свою догадку. Откуда ему знать, что это Джон — как он может понять это с такой высоты? Даже думая об этом, Сэм всё равно быстро сбежал по лестнице, сжимая кулаки от холода, и оказался у самых ворот, когда старый механизм заскрипел, и огромные двери впустили внутрь черную лошадь. Всадник уже не сидел, а полулежал на ней, и, когда животное остановили, он рухнул на землю; Сэм увидел, что это действительно Джон, что он в одежде одичалых, и что из его плеча торчит несколько стрел. — Джон! Седьмое пекло, Джон! — Тарли бросился к другу, упал на коленки и стал бить упавшего дозорного по щекам, ведь он закрыл глаза и, кажется, потерял сознание. По спине Сэма пробежались холодные мурашки, но сердце билось так сильно, особенно после бега, что он и думать об этом забыл. Тарли продолжал бить Джона, пока тот не раскрыл веки и не уставился на друга счастливым взглядом серых глаз. — Сэм… — еле-еле произнёс он. — Да, это я, Сэм, — с удовольствием ответил тот. Слава Богам, Джон вернулся, слава Богам, Джон жив, и ему не придется преждевременно отправляться в Цитадель, и слава Богам, что он наконец-то узнает правду о Ренли! — Ух, приятель, сколько всего ты пропустил!