С любовью, Джон

Сэм следовал за Джоном, куда бы он ни пошёл. Сначала его отнесли в лазарет — уж там-то, думал Тарли, ему точно удастся побеседовать с лучшим другом. Как бы не так! Джона раздели, вытащили из него стрелы и обработали раны, после чего он заснул крепким сном. Против этого было не пойти — Сэм прекрасно понимал, что нельзя противиться действию макового молока и нарушать естественное течение событий. Джон проспал около семи часов, а, когда проснулся, на дворе были сумерки. Дозорные собирались на ужин, и блудного стюарда позвали тоже — вот только поесть, как бы Сэм и Эдд ни ругались, ему так и не дали. Торне вызвал его на середину обеденного зала и заставил сказать то же самое, что Джон уже говорил, только лично ему, и Сэм, устало закатив глаза, подпёр голову кулаком и принялся слушать об одичалых и о том, что они не заслуживают такого отношения. Надо же, он ведь тоже об этом задумывался — вот только очень давно. Наконец, когда ужин закончился, и Джон остался один, Сэм подошёл к нему и сел рядом, у камина. Друг повернул к нему голову, улыбнулся, как будто спросонья, и сказал: — Сэм! — словно подтверждая, что да, это он, и зовут его Сэм, Тарли утвердительно захлопал глазами. — Ну что, рассказывай, друг. Ты отогрелся, Торне отчитался, можешь теперь и со мной побеседовать. Я-то ведь точно достоин более подробного рассказа. — Да, ты прав, — Джон опустил глаза, снял перчатки и потянулся за кружкой с тыквенным соком, которую он поставил тут же. — Я и правда должен тебе кое-что рассказать. Улыбка Сэма растянулась: ему было очень приятно, что кто-то, пусть даже этот кто-то — и без того его лучший друг, хочет доверить ему свою тайну. И уж он-то, Сэмвелл Тарли с Рогового Холма, точно её сохранит! — Я был с девушкой, — Джон поднял кружку к губам и сделал большой глоток, словно набирался смелости сказать что-то очень важное. Он молчал, и Сэм поёжился в нетерпении: ведь не каждый день удается услышать такое от самого праведного, самого честного дозорного, что он знает. — Ведь это здорово, Джон! — толстяк улыбнулся, и друг неохотно ответил ему тем же. — Да. Я тоже так думал, когда смотрел на неё — рыжую, с вечно ехидной улыбкой и желанием подшутить надо мной. Мы лежали под мехами каждую ночь, и мне начало казаться, что я познал это чувство… Казалось, я даже был влюблен, хотя и гнал это чувство прочь и хотел… а, может, наоборот, хотел в это поверить, лишь бы отвлечься. Знаешь ведь, что бывают навязчивые мысли, с которыми ты не согласен, и, только бы не думать об этом, начинаешь убеждать себя в обратном? Например, животу нравится эль, а ты прекрасно знаешь, что он вредный, и со всей прытью просишь живот переключиться на что-нибудь еще, тыквенный сок, например? Сэм покачал головой. Честно говоря, он пока не очень понимал, к чему клонит Джон. Тот, в свою очередь, снова отпил из кружки и продолжил. — Она была похожа на Арью, только чуть старше и побольше. Игритт — так её звали, — сказал он и замолчал. Его только что доброе и даже слегка весёлое лицо вдруг изменилось, помрачнело и исказилось гримасой тоски. Сэм не осмеливался спрашивать, в чем дело. — Вот только когда это случилось… Когда её губы прикоснулись ко мне… Я вдруг понял, что хочу, чтобы на её месте была не она. Чего-чего, а этого Сэм никак не мог ожидать. Игритт могла оказаться белым ходоком, но Джону она, верно, нравилась, иначе он бы не стал заговаривать о ней сейчас и не нарушил бы ради неё священную клятву. Но ведь так не говорят о тех, кого любят, правда? — Джон… — Да, Сэм, я тоже был удивлен, — нетерпеливо перебил друг, поднимая на Сэма полный отчаяния взгляд. — Представляешь, глажу её длинные, рыжие волосы, а самому хочется, чтобы они вдруг стали черными. И короче в несколько раз, чтобы можно было их взъерошивать. Взъерошивать! — он невесело усмехнулся. — Ты только подумай. Как будто не девушка передо мной, а собака, и её нужно погладить, чтобы она с тебя слезла! — Джон, ты… — Что я? — он посмотрел на Сэма даже с каким-то вызовом, но Тарли понимал: его друг злится только на самого себя. — Я сам не знаю, что на меня нашло. Интимная близость с девушкой — седьмое пекло, да неужели не об этом я мечтал всю жизнь? И вот, представляешь, момент настал, а у меня в голове — только одно имя, только одно лицо. Волосы, тёмные, как мои, только не такие мрачные и кудрявые, и глаза, голубые… такие голубые, какого цвета небо у нас, здесь, на севере, никогда не бывает. Оно же здесь белое из-за вечного снега, а я видел что-то голубое! Ты мог бы подумать, что это озеро, но нет. Я только тогда понял, по этому цвету, кого я вспомнил. Я вспомнил Ренли Баратеона, иные его дери! — Джон совсем разозлился и поставил кружку на стол с таким грохотом, что Сэму показалось, будто сейчас полетят доски. — Я хотел, чтобы это был он, Сэм. Рядом со мной, живой, вместо ЖЕНЩИНЫ! — Но ты же его видел только один раз в жизни… — это было единственным, что Сэм смог из себя выдавить. — И что? Ты думаешь, я не запомнил, как он выглядит? — Джон усмехнулся, и Сэм понадеялся, что в нём говорит усталость, иначе он бы так не ухмылялся. Неужели одичалые так изменили его? Или не одичалые, а горе, или простая человеческая любовь? — Нет, каждую мелочь. Он же был, помнишь, так ожидаем. Так долгожданн… ладно, не он, а его брат, но он сам обратился ко мне, улыбался, а я смотрел в оба и словно чувствовал, что никогда его больше не увижу, уйду на Стену и… погибну от меча Белого ходока, хотя и знать не знал, как этот человек, в дурацкой оленьей шкуре на плечах, будет важен для меня. — Важен? — Да. Думаю, это подходящее слово. — Джон отодвинул кружку прочь и потянулся за кусочками жареной тыквы Сэм же сидел на месте, во все глаза пялясь на своего друга: признание вовсе не удивило его, пусть он вовсе не ожидал его после упоминания о Игритт. Была куда более весомая проблема: Джону нужно сказать правду о том, что Ренли жив, но аккуратно, чтобы он ненароком не убил его, подумав, что друг шутит. — Джон, подожди здесь. Я сейчас вернусь. Бастард не обратил на Сэма никакого внимания, продолжая безучастно смотреть перед собой и хрустя тыквой. У входа Тарли встретил Призрака, словно тот почуял беду своего хозяина и, как всегда, пришел ему на выручку. «Вот только сдаётся мне, что новость о том, что Ренли жив, обрадует его гораздо больше!» Сэм так торопился, что пару раз даже споткнулся, шагая по знакомой поломанной лестнице. Все письма от таинственного Р., лежавшие под его кроватью, Сэм теперь с огромным удовольствием достал и снова окинул взглядом: все эти мелкие строчки на некачественной бумаге, кое-как перевязанные крестьянской веревкой, хранили столько ласки и любви, сколько он никогда в жизни не получал. Некоторые из них были так истерзаны вороньими когтями, что прочесть их было невозможно, но Сэм всё равно хранил их, зная, как бережливо и с какой любовью Ренли выводил каждую букву. Сейчас он был рад за Джона, рад за них обоих, рад, что их ожидание наконец-то подходит к концу… «Как и вечное лето», — напомнил себе Сэм. По крайней мере, Джон будет не один, и это лучшее, что он может пожелать своему лучшему другу. Он достал самое первое письмо, в котором Ренли рассказывал о своем чудесном спасении. Закинув все бумажки в сумку и накрыв её тряпкой, чтобы не дай Бог снег не попал, Сэм вышел и буквально побежал обратно в столовую. Джон всё еще был там, и никто, кроме лютоволка, не разбавлял его компанию. Сэм затряс перед ним письмом, не силясь произнести никакой фразы от сдавившей горло радости. — Что это? — кажется, Тарли показался Джону забавным, и он, впервые за время своего пребывания в Черном Замке, весело усмехнулся. — Письмо тебе. И не одно! — вслед за первым, Сэм высыпал на стол еще парочку таких некачественных бумажек. Джон ошалело на них уставился. — Но ведь за обедом не читают. — Эти письма слишком долго ждали твоего возвращения, больше они ждать не могут. — Почему так много? — произнёс Джон, беря в руки одно из писем. — Лорды соболезнуют кончине лорда Морм… Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, что дело было вовсе не в соболезнованиях. Он уставился на почерк и стал один за другим просматривать письма, раскидывая их вокруг себя. Призрак безмолвно наблюдал за происходящим, переводя взгляд с одной летающей бумажки на другую. — Как он… — Силы и голос покинули Джона, и он бессильно откинулся на спинку стула. Сэм собрал все письма в кучу и выбрал самое первое, с гордостью вручая другу, как самую приятную новость. Джон читал быстро, не отрывая взгляда, левой рукой поглаживая шерсть Призрака, словно успокаиваясь. Сэм наблюдал за своим другом и не мог сделать ничего, кроме как ликовать. «РЕНЛИ! ДРУЖИЩЕ, МОЙ КОРОЛЬ, ЭТО Я, ДЖОН! Я ТОЛЬКО ЧТО ВЕРНУЛСЯ И УЖЕ УЗНАЛ НОВОСТИ… ТЫ ЖИВ… СЕДЬМОЕ ПЕКЛО, ТЫ ЖИВ!!! Я… я не знаю, что тебе писать. Седьмое пекло, живой! Ты знаешь, как я боялся? Как я плакал, почти бился в судорогах, когда Лорас написал мне о твоей смерти? Арья говорила мне, что видела тень, но я… Боги Всемогущие, Ренли, по-твоему, я могу собраться с силами и сказать тебе хоть что-нибудь? Мне кажется, я только что потерял эту способность, потому что весь день говорил только о том, что произошло со мной за Стеной, у Одичалых, и только теперь я могу поговорить о чем-то еще… И эта тема — ты, мой дорогой друг, который, как мне казалось, безвременно покинул Семь Королевств. Но ты живой и, на моё удовольствие, жив полностью, жив, как живой человек… Не сочти это за глупость, ведь я только что оттуда, где полно белых ходоков — я их видел, я их убивал, и я знаю, какие они страшные. Но ты не такой, и я… Боги всемогущие, как я рад! И вот, Ренли, читаю я твоё письмо, и прямо слёзы на глаза наворачиваются!.. так он жив, он всё это время был жив! Война отбирает у нас многих славных ребят, и, думаю, Джендри не исключение. Судя по всему, Арья будет здесь уже скоро, и я прошу у тебя разрешения (и у Бриенны, разумеется, тоже — не говори ей, но после случившегося я зауважал её куда сильнее, чем прежде) открыть ей правду. Она же была единственной, кто всегда верил в невиновность Ланнистеров… конечно, сейчас в этом нет никакого смысла, ведь все Ланнистеры разбиты, и войско твоего брата идёт к нам в Замок, из-за чего я даже не могу пригласить тебя сюда. Мне не хочется, чтобы вы встречались… мало ли, что может произойти? А потерять тебя еще раз… Ну нет, милорд, лучше еще раз попасть к Одичалым! Впрочем, у них не так уж и плохо. И я многое понял… понял, что, скорее всего, всё это время был слеп. Как и мы все в Ночном Дозоре. Почему мы воюем с людьми, которые ничем от нас не отличаются, кроме как тем, какую одежду носят зимой и как разговаривают? Одичалые, они… они хорошие люди. Как ты и я. Они просто изгои, и они тоже жутко боятся ходоков. Им просто не повезло оказаться по ту сторону Стены, когда она была возведена, а их набеги и разрушение северных угодий — просто способ выжить… Я предложил им убежище. Или просто возможность перебраться через Стену. Кто знает, смогут и захотят ли они этим воспользоваться… Я лелею надежду, что да. Ведь никто из них не заслуживает той голодной смерти, что им суждена, если они останутся за Стеной. Ах, Ренли, мне так не хочется думать о смерти! Ты жив, а это для меня сейчас самое главное. Ведь мне тебя так не хватало… твоих вечно подбадривающих слов, рассказов о Штормовом Пределе и Лорасе Тирелле. Я умирал, лежа под шкурами и понимая, что, даже вернувшись, не получу от тебя письма. И вот, я прихожу, мы говорим с Сэмом и… и он обрушивает на меня эту новость, как лавину! И я сижу, погребенный снегом твоих слов, но мне ничуть не холодно. Я, признаюсь тебе честно, не мог дышать следующие несколько минут. Я читал твои письма, и… и тяжело дышал, как будто сам взбирался по Стене. Ох, Ренли, мне бы столько всего хотелось тебе сказать, но я боюсь… Я хочу убивать белых ходоков, но даже честно сказать о своих чувствах не могу! Ладно, это всё пустое — поверь, в жизни есть вещи и поважнее моих слов, которые ты можешь воспринять не совсем так, как мне бы того хотелось. Поэтому я промолчу, если ты не станешь возражать. Просто знай, что теперь, когда мы снова вместе, и я могу изменить мир — пусть и вместе с твоим непутёвым братом — я сделаю всё, чтобы вернуть тебя на твое законное место. Ты заслуживаешь быть королём, Ренли, и я не буду Джоном Сноу, если не помогу тебе им стать. Снова. Мне не хочется заканчивать… Ах, дудки, пойду и отправлю это письмо как можно скорее, чтобы ты как можно скорее знал, что я всё знаю, и что я вернулся, и что я сам жив!.. Меня слегка увечили, но это не страшно, Сэм обязательно меня выходит. Он уже так напоил меня маковым молоком, что я проспал 7 часов и теперь не знаю, чем заняться ночью. Наверное, буду раз за разом перечитывать твои письма и просто быть счастливым. Ведь за Стеной я, признаться, счастливым не был, но эта новость сильно меня обрадовала. Спасибо за то, что вернул меня к жизни. С любовью, Джон». Ренли сложил полученное письмо посередине, провел большим и указательным пальцем по изгибу и приложил его к лицу, сам не понимая зачем. То ли для того, чтобы почувствовать приятную, дорогую бумагу, на которой Джон написал своё послание, то ли чтобы учуять его запах. Ренли улыбнулся, откинулся на подушку и положил письмо на грудь, представляя, что оно его согревает, а потом вновь схватил его в руки и забегал глазами по строчкам. Это было похоже на возвращение старого друга, которого Ренли давно не видел, и теперь каждые несколько минут посматривал в его сторону, чтобы убедиться: нет, ему не привиделось, его друг действительно стоит перед ним. Джону совершенно необязательно было оказываться в заброшенном домике у Штормового Предела, чтобы оказаться реальным, но он был таковым, и Ренли это чувствовал, а его улыбка растягивалась еще шире. Бриенна сидела у небольшого костерка, который развела прямо посреди избы, и смотрела в огонь, ничего не произнося и лишь изредка подкидывая веточки. Она наконец-то сняла доспехи, оставшись перед королём в такой же рубахе, как у него. По некрасивому лицу струились капли пота, а тонкий и неоформленный рот опустился вниз, совсем как обгоревшая в костерке веточка. Её настроение было столь не похоже на его, что Ренли стало стыдно, и он начал лихорадочно соображать: что такого сказать Бриенне, чтобы развеселить её? Он вдруг вспомнил, как впервые увидел её: в странном розовом платье, которое было ей совершенно не к лицу, заплаканную из-за издевок мальчишек. Кто бы мог подумать, что тогда, просто пригласив страшную девочку на танец, он обретет преданного друга до конца своих дней? — Бриенна, — несмело начал он, не силясь поднять на неё взгляд. Она была так добра, что убила ради него кабана, освежевала, обработала чем-то шкуру и постелила ему в качестве простыни. В эту шкуру он постоянно закутывался, и ему было тепло. Дыры между досками, в которые продувал ветер, она заткнула кусочками смолы, найденными в лесу, так что покошенная хижина теперь даже походила на жильё. А он даже не поблагодарил её. — Прости, что назвал тебя домохозяйкой. Я знаю, что ты рыцарь, и я счастлив, что твоя сила на моей стороне. — Вам нечего извиняться, мой лорд, — обгоревшая веточка на её лице поднялась вверх. — Я поклялась служить вам верой и правдой. Даже если от меня потребуется каждый день готовить вам пищу и застилать постель, я буду готова сделать это. Ведь вы — мой король, а я — ваш верный рыцарь. — Перестань. Заставлять тебя заниматься такими вещами — всё равно, что мне… — Ренли задумался: а что же у него выходило плохо? -… сражаться и… быть королём. Это Бриенну задело даже сильнее, чем звание домохозяйки. Оставив своё сидалище у костра, она подошла к постели Ренли, встала перед ним на колени и заговорила, вкрадчиво, как говорят с человеком при смерти: — Милорд, это неправда. Вы — единственный, кто действительно заслужил этот титул, единственный, кто… — Да, Бриенна, да. Я знаю, что ты думаешь по этому поводу, но! Если бы Боги действительно хотели, чтобы я остался у власти, они бы не дали Станнису таких сил. — Но ведь это решают не Боги, милорд. Это решает… — она опустила голову, а её голос стал еще тише. — Можно вас поцеловать? — Что? — теперь была пора Ренли удивляться. Он резко встал, оперевшись на локти, даже побаиваясь встречаться взглядом с Бриенной. Она застеснялась еще больше прежнего, еще больше чем тогда, на балу у лорда Селвина, заливаясь краской и мигом став в несколько раз меньше, чем казалась обычно. Из могучей ели она превратилась в маленькую шишку! Столь разительная перемена сгладила удивление короля, и он продолжил смягченным тоном: — Это… Нет, ты знаешь, что это… Я не могу, я ведь… я люблю… — Да, милорд, я прошу прощения, — Бриенна встала с пола, кинулась к выходу, схватила кирасу и стала быстро надевать её на себя, не мучаясь даже с завязками и остальными креплениями. — Я ошиблась, я… не в себе, я… пойду, подышу свежим воздухом… — В доспехах? — Да, а что… Там холодно… — Возьми хоть шкуру кабана… — с беспокойством предложил король, не совсем оправившись от шока и попросту не понимая, что происходит. — Не надо, я… я… я лучше поохочусь… пойду ловить мышей… — Мышей? — это прозвучало довольно странно, и Ренли, только чтобы остановить это безумное представление, вылез из-под кабаньей шкуры и, ступая босиком по доскам, кинулся успокаивать Бриенну. Она так волновалась, что у неё совсем не получилось надеть кирасу, и теперь та валялась на полу, развалившись на несколько частей, а её хозяйка, совсем понурив голову, уселась на скамейку и закрыла лицо руками. Теперь была его пора успокаивать своего верного друга, так что Ренли нерешительно, боясь ранить её еще сильнее, сел рядом и заключил её в объятия. — Будет тебе, — тихо проговорил он, когда женщина, пытаясь спрятать свои безмолвные слёзы, всё-таки легла на его плечо. — Это одиночество совсем с ума тебя сводит. Говорю же, нельзя тебе заниматься такой чепухой, как подношение воды и смена панталонов за мной. Я ведь не ребёнок, хоть ты и любишь меня, как мать. И я также люблю тебя, как благодарный сын. Я с семи лет не знал материнской заботы, но ты восполнила её. И мне жаль, но я не могу любить тебя по-другому. И не потому, что ты нехороша собой, просто… моё сердце занято другим человеком. — Это Джон, да? — спросила она, практически всхлипывая. Ренли не счёл нужным отвечать, понимая, что иногда промолчать — лучший способ, и никакое слово не подчеркнет согласия лучше. Вместо этого он поджал губы, отвёл глаза в сторону и несколько раз кивнул, зная, что Бриенна почувствует движения его головы. — Он жив, Бриенна, — наконец признался он, возвращая голову в привычное положение и позволяя себе улыбнуться. — Он вернулся! Я только что получил письмо. Он в полном порядке. — Ах, милорд, как это чудесно! — Бриенна повысила голос и разрыдалась еще сильнее и с объятиями бросаясь к нему на шею, и Ренли улыбнулся, крепче прижимая женщину к себе: он знал, что это вовсе не слёзы грусти, и Бриенна искренне радуется за то, что у её короля в кои-то веки снова появилась причина ждать следующего дня.