Скучная жизнь моей чокнутой миллионерши

Равенна осталась. Смерив парня бесцветным и равнодушным взглядом, она оставила дверь открытой и шагнула обратно в комнату. Тяжелый стул с резной спинкой, стоявший вплотную к его кровати, она оттащила к выходу и, не спуская с гостя взгляда, приготовилась ждать. Он медлил. Испытывая одновременно бесконтрольную злость, пытался расслабиться и собраться с мыслями. В последнее время парень ожидал увидеть кого угодно: погрязшую в комплексах дурнушку, коей потребовался для овладения навыков общения с противоположным полом, инфантильную пигалицу, заказавшую папеньке новое развлечение, но только не ее. Отчего-то он не позволял себе думать о том, что к этому хрупкому существу, спасшему тогда его шкуру, вообще могут его подпустить. Да и зачем? Злость на ее отца заставила до хруста сжать челюсти. Что они хотят от него?! Услышав характерный крайней степени раздражения звук, Равенна расправила плечи сильнее. Хотя казалось бы, куда уж сильнее? - Как самочувствие? – тихо задала она самый банальный вопрос, внимательно следя за ним. - Сама как думаешь? – пошловато ухмыльнувшись, ответил он и приподнялся на подушках выше. – Сломанные кости срастаются не так быстро, как хотелось бы. Меня колют какой-то дрянью, благо, по всей видимости, не наркотой. Пичкают таблетками. Но есть и плюсы – кормят, как на убой, и вертятся, словно у рождественской елки. Ты ведь знаешь, что такое рождественская елка, любимая дочурка своего любимого папеньки? - Знаю, - прозвучал ровный, спокойный ответ. Ни стыда, ни смущения и гневных выпадов в ответ на грубые, издевательские интонации. – Ты не назвал никому свое имя, - это был не вопрос, скорее утверждение. - Во что ты играешь? – склонив голову на бок, угрожающе поинтересовался он, пытаясь пробить стену безразличия, которой окружила себя девчонка. Она не отвечала. Ему хватило бы даже скептически приподнявшегося уголка рта, но Равенна ничем себя не выдавала. Что заставило взорваться эту застывшую сейчас девочку, откуда взялись ее слезы, откуда вырывались крики в том грязном, вонючем проулке? - Все то немногое, что знает о тебе отец, знаю и я. Знаю я и то, что он поставил тебе условие, хотя в этом мне не признавался. Если ты не выполнишь сделку, он с легкостью избавится от тебя, потому что ты окажешься для него бесполезным. Его не остановит ни твое состояние, ни твои «враги». Зная отца, могу представить, что это касается меня. Не думаю, что ты справишься, и вовсе не бросаю тебе этим вызов, - ее ровный голос на мгновение оборвался и парень увидел, как в нервной тряске задрожали ее руки, сцепленные на коленях. Заметив, как он собрался свесить ноги с кровати и позвать на помощь, Равенна несколько раз глубоко вдохнула и также ровно продолжила: – Это бывает. Не зови никого, никто не поможет. - Лекарства? – чувство неясной тревоги отразилось на его лице. - От моей болезни пока не придумали лекарств, - спокойно ответила она и продолжила прерванную мысль. – Ты должен назвать мне свое имя. Это избавит меня и всех в этом доме от необходимости обращаться к тебе словами «Эй» и «тыкать» тебе. Если же тебе нравится испытывать подобное отношение, можешь молчать о нем и дальше. - Кто платит, тот и музыку заказывает, - лениво откликнулся парень, вновь устраивая загипсованную ногу на белоснежной подушке. Вцепившись в свои упавшие на глаза волосы, он привычным движением скрутил их и отбросил за плечи. - Я – сын шлюхи, которая за что-то так меня ненавидела, что даже не удосужилась сдать органам социальной опеки, подсовывая меня периодически родственникам, дружкам или запирая дома. Сама она называла меня каждый раз по-разному. Наркоты и мужиков у нее хватало, чтобы путаться в именах и вообще в словах. Родственники называли меня Ингрэмом, но я ненавидел это имя и предпочитал на него не отзываться. Когда мать отдала меня своим сутенерам, каждый клиент опять же называл меня так, как ему хотелось бы меня назвать. Ты можешь поступить также. Рассеянно взглянув на Равенну, он ждал реакции. Какой угодно – гадливости, сочувствия, заинтересованности или толики понимания. Ждал их и уже ненавидел девчонку за любую из возможных. Но она всего лишь смотрела на него своими пустыми глазами. Точнее, не на него даже, а сквозь него. Запоздалая дрожь, заставила парня поежиться от холода. Слышала она хоть часть его слов? Все это начинало его нервировать. - Ингрэм – твое имя. Вряд ли родственники стали называть тебя иначе. Оно такое же, как у меня. Только твое – родом из Ирландии, а мое – из Италии. Они значат «ворон» и «ворона». И судьба у тебя такая же черная, как эти птицы, - медленно поднявшись с места, она направилась в коридор, на ходу заканчивая фразу, - и моя черная, только другая. С тех пор Равенна и все в доме не называли его иначе как Грэм. Желания спорить с ними у парня не возникало, пары слов девчонки хватило, чтобы в корне поменять мнение о ранее ненавистном имени. Жизнь впроголодь, а также «диета», которую заставляли его соблюдать сутенеры в угоду клиентам, падким на с виду невинных, юных и стройных, заставляла теперь набрасываться на обильную и вкусную еду со зверской жадностью. Старенькая кухарка миссис Бордэм довольно улыбалась, нахваливая его аппетит, но затем грустнела, поминая полное отсутствие такового у Равенны. Проведя ряд анализов, доктор Освальд добродушно улыбнулся Грэму, заверив, что от заработанной заразы он благополучно избавился, а еще через пару недель можно будет снять гипс. От жизни в довольстве Грэм, казалось, за мгновение вытянулся и оброс мясом, наконец ощущая себя на свои восемнадцать. Равенна появлялась в его комнате в полдень, составляя ему компанию будто неохотно, а прощалась так быстро, как позволяла вежливость и жесточайший распорядок дня. У Грэма складывалось стойкое ощущение, что делает она это лишь затем, чтобы отец не выгнал его на улицу раньше срока. Общаясь практически с каждым обитателем дома грубо, с Равенной он терялся. Она его ставила в тупик. Он не понимал ее. Пытаясь разговорить, получал сухие, короткие ответы. Пытаясь дерзостью и развратной лестью пробить ее ледяной панцирь, упирался в еще более ледяное молчание и отрешенный взгляд. Казалось, ее затягивает что-то, откуда она либо не хочет, либо не может выбраться. Она походила на него, но была абсолютно другой. Он мечтал о мести и подпитывал себя собственной яростью. Она, словно тряпичная кукла и пустая оболочка, не видела смысла в борьбе. Проводя последние дни в постели, Грэм раздумывал над тем, как она отреагирует, когда с него снимут гипс. Перестанет ли приходить или скажет отцу вышвырнуть его из дома? Задавать эти вопросы напрямую он боялся. Джейсон был им недоволен. Встречаясь с хозяином дома в своей комнате несколько раз в неделю, Грэм коротко отчитывался перед ним, ловя на себе раздраженный взгляд. Мистер Гудман определенно считал, что он стал проблемой, от которой пока не может избавиться. Как Грэм и предполагал, все изменилось с того дня, когда его тело окончательно пришло в норму, и он смог вновь передвигаться на своих ногах.