Жена миннезингера

– Простите меня, пастор Мильденберг, и вы, фрау Хофманн… Я не хотела вас обидеть, я очень глупо поступила, я сама не знаю, зачем я это сделала… Простите, пожалуйста! – завела Лотта покаянную шарманку. Ну что тут ещё можно сказать, кроме "Простите"? – Надо же было додуматься – испортить нам одежду прямо во время праздника! – проворчала Хофманнша.       Грете удалось отмыть лица пострадавших и в основном отчистить их одежду. Повезло ещё, что на чёрной пасторовой рясе и тёмно-вишнёвом платье бургомистерши сажа была не так заметна. Но вот роскошный кружевной воротник Хофманнши посерел, и на нём остались тёмные пятна. – "Не знаю, зачем я это сделала"! Ты, дочь моя, никогда не поступаешь разумно, – голос пастора, привычный к чтению проповедей, звучно разносился по зале, так что все гости прекрасно слышали эту выволочку. У Лотты от злости, стыда и обиды покраснело лицо. – Вместо того, чтобы вести себя благонравно и смиренно, как и подобает дочери уважаемого бюргера, ты вечно выдумываешь всякие непотребства. В этот раз ты решила, что будет очень весело перемазать гостей сажей, неделю назад – что будет забавно насыпать жениху твоей сестры соль в вино. На День всех святых ты подбила мальчиков из хора перед службой намазать одну скамью клеем. А в сентябре лазила через забор в мой сад воровать яблоки! Ты посадила фрау Циммерман на шляпу лягушку, доведя почтенную женщину до обморока. Ты нарисовала ту богомерзкую картинку, на которой Михель Нойманн изображён богомолом и нацепила ему на спину.       Ты ведёшь себя неприлично! Ты дерзишь; ты постоянно хихикаешь во время службы; ты носишься по городу и знаешься с мальчишками, что совершенно не пристало шестнадцатилетней девице. В тебе нет ни богобоязненности, ни послушания, ни почтения к старшим. И как ты только выдумываешь столько ужасных выходок? Уж не дьявол ли нашёптывает их тебе? – Да полно вам, пастор! – неожиданно вмешалась Хофманнша. – Шарлотта, конечно, вечно что-нибудь вытворяет, но уж дьявола сюда приплетать – скажете тоже. Обычная молоденькая девица, которой не сидится на месте и которая обожает проказничать. – Ну, знаете ли, фрау Хофманн! Что же выйдет из такой девицы? – А, ничего особенного. Станет постарше, образумится, выйдет замуж и остепенится. Пройдёт пара лет, и мы нашу Лотту не узнаем. Вот и я, пока замуж не вышла, такая же, как она, была. Помню, как-то раз…       Тут Хофманнша пустилась в воспоминания, и пастор утих под её напором. Стоявшая рядом матушка шикнула на Лотту, чтобы та возвращалась к столу, а батюшка неласково подтолкнул в спину.       Клара, когда младшая сестрёнка снова села рядом, только сурово покачала головой, а Луиза взглянула испуганно и украдкой сочувственно погладила Лотту по руке. – Сильно тебе досталось? – шепнула она.       Но Лотта даже не заметила вопроса – её занимало совсем другое: – Только представь себе, Луизхен: Хофманнша сказала, что в молодости была такой же, как я. Хофманнша! Как я. Да быть такого не могло!       (Сказать попросту: "Врёт, небось!" – Лотте не давала благодарность бургомистерше за спасение от въедливого пастора.) – Ну что ты, Лотхен! Очень даже могло. Сколько ты знаешь взрослых, которые проказничают? Ни одного. А детей? Да сколько угодно! И куда же, по-твоему, они все деваются, когда вырастают? Да они просто взрослеют и перестают баловаться. – И что, ты хочешь сказать, я когда-нибудь вырасту и тоже стану такой же, как Хофманнша? – Ну… Совсем такой же, как фрау Хофманн, ты, может, и не станешь, но ты уж точно не будешь пачкать людей сажей, когда тебе будет тридцать лет!       Хоть Лотта и не находила ошибки в Луизиных рассуждениях, но и поверить им не могла. Как она может когда-нибудь стать похожа на эту важную толстую бургомистершу? Да она ж тогда с тоски удавится! И потом – чтобы на неё, на Лотту, показывали пальцем все альтдорфские мальчишки? А все Лоттины подружки шептались и хихикали у неё за спиной? Ну уж нет, не бывать этому! А значит, всё же в Луизиных словах что-то неправильно, пусть пока и непонятно, что именно.       Между тем начали вносить еду, гости зашумели, заговорили, подняли бокалы за будущий год, а потом за хозяев дома – и думать забыли о недавнем происшествии, а заодно и о его виновнице. Лотта тоже отвлеклась на разговоры с соседками (многие были рады посмеяться над важной бургомистершей и вредным пастором, которого никто из девушек терпеть не мог, и восхищались Лоттиной задумкой) и постепенно повеселела, хотя и продолжала дуться на отца, из-за какой-то пустячной проделки принявшегося ей угрожать и приказывать выходить замуж за этого противного Пауля.       Между супом и варёным карпом слуга внёс в залу низенькую скамеечку и поставил у закрытых дверей, ведущих в залу для танцев. – Ой, Лотта! – зашептала сидящая по правую руку от неё Линда Нойманн. – Смотри, смотри: это, наверное, для миннезингера принесли. Сейчас он будет петь!.. Ох, не могу дождаться! – Подумаете, эка невидаль! – фыркнула пухленькая Анни Паульзен, накладывая себе побольше пюре из репы. – Ну, будет он вам тренькать на лютне да песенки распевать. Что вы, песенок никогда не слышали, что ли? – Анни! – целый хор возмущённых голосов. – Как ты можешь? Это же не какие-то там песенки, что мы поём за вышиванием. Это самый настоящий миннезингер! – Конечно, Анни. Миннезанг – это высокое искусство, и, чтобы добиться в нём мастерства, требуются долгие года учения, – наставительно изрекла Барбара Пресслер, старшая дочка судьи. – Впрочем, этот миннезингер ещё слишком молод, чтобы быть настоящим мастером. Вот когда я была с батюшкой в Нирбурге, мы слушали певца, что десять лет отучился в самой шютценской школе миннезингеров и ещё пятнадцать практиковался в своём умении. Это было пение! Что за искусное исполнение, что за переливы голоса, что за сложные мотивы… – Что ты объясняешь им, Барбе! – поджала губы Клара. – Что они могут судить о миннезанге? Разве они разбираются в музыке или стихах? Нет, они попросту начитались глупых романов, вот и мечтают услышать "настоящего, живого миннезингера!", – пропищала она противно-восторженным голосом. – Это герой их романтических грёз. Оставь их, пусть себе вздыхают по нему, если им так хочется. – Зато вы, конечно, самые умные и разбираетесь во всём! – взвилась Лотта. – И ничего мы по нему не вздыхаем. Кто может вздыхать по человеку с таким мрачным и унылым лицом, будь он хоть трижды миннезингер, а? – Полно, девочки, перестаньте! – Луиза мигом бросилась восстанавливать мир, едва почуяв надвигающуюся ссору. – Глупо спорить в Рождество из-за такой мелочи. Смотрите, он уже приготовился петь. – Тише, тише! Давайте послушаем! – зашикали со всех концов.       Вот миннезингер заиграл и запел старинный рождественский гимн, и Лотта страшно изумилась: кто бы мог представить, что у него, такого скучного и серьёзного, окажется настолько ясный и чистый голос? Что его песня звонкой птицей, лёгкой и свободной, полетит по зале, устремляясь ввысь?       Но когда Лотта вслушалась, её восторг поутих. Нет, голос у него прекрасный, ничего не скажешь. Но во всех прочитанных ею книгах песни миннезингеров брали слушателей за сердце. Они даже могли пробудить в самой холодной и неприступной юной деве любовь к отважному рыцарю! А как этот поёт? Ну ладно гимн: в нём всё-таки не про любовь. Но после гимна он запел миннезанги. Миннезанг – это же самая романтичная песня, какую можно только себе представить! А тут? Мелодия – словно он её линейкой выверял: сложная, но однообразная; в строчках понавешано красот, но слова в них какие-то неживые. Таким только Кларе восхищаться.       Видимо, не одной ей было скучно, потому что все вокруг принялись перешёптываться и накладывать себе еду (слуги как раз внесли третью перемену – пироги с потрохами и окорок). Лотта закрутила головой по сторонам. Да, слушают только Клара с Барбарой (поди показывают, какие они ценительницы!), Луиза, Август Мунке, доктор Шваабе да пастор Грубер (небось из вежливости). Даже пастор Мильденберг, благоговейно внимавший гимну, потихоньку стал что-то жевать, когда зазвучали миннезанги.       Миннезингер это, наверное, тоже заметил: вон как нахмурился, а из глаз только что молнии не брызжут! Доиграв миннезанг, он встал, поклонился гостям и заговорил, перебивая шум: – Достопочтенные господа! Вы услышали миннезанги великих мастеров, играемые сейчас в Брокенфурте, Гройштадте и Шютцене. Но в старинных легендах и некоторых народных песнях, несмотря на всю их простоту, есть своя прелесть.       Барбара покосилась на него неодобрительно. – Позвольте мне предложить их вашему слуху. Не бойтесь, что вы услышите какую-нибудь грубость, свойственную народным стихам: я взял на себя смелость изменить некоторые строчки, с тем чтобы их можно было исполнять в обществе безо всякой опаски.       Герр Крюгер небрежно кивнул в знак согласия, миннезингер снова сел и запел.       Пел он балладу о воине славном, в одиночку в узком ущелье бившемся с сотней жестоких муавров, веры Христовой не знавших. Тщетно ждал паладин подмоги и напрасно трубил он в рог, на груди у него висевший, – войско его короля в дне пути оттуда стояло и не могло услышать отчаянный рыцарский зов. Паладин не пустил муавров разорять христианские земли, сотню всю положил в ущелье – такова была его сила! Но и сам он от тяжких ранений умирал, и в предсмертном порыве он поднёс ещё раз к устам свой чудесный рог, Олифантом что звался. Дунул в рог он что было силы, и упал, и умер навеки. Но Господь сотворил тогда чудо и усилил звук его рога: зов пронёсся на многие мили и достиг короля Кароллина. Поспешил король на подмогу, но, приехав, нашёл в ущелье только трупы сотни муавров и отважного паладина. Горевал король безмерно, и все рыцари горевали. Преисполненные гневом, вышли против муаврского войска и разбили проклятых муавров, обретя великую славу.       Пел он песню о юной деве, что жила в далёкой Лучии, красотой затмевая розы из садов лучианской знати. О прекрасной пел юной деве, чьё лицо морской пены белее, чьи уста словно два коралла, чьи глаза сияют, как звёзды, чьи ресницы как чёрный бархат. Ей к ногам слагали богатства все купцы, что их было в Лучии, но она в ответ лишь смеялась и любовь им свою не дарила. Только как-то улыбка простого рыбака ей сразила сердце, и она полюбила безумно. Не бывало ещё счастливей в этом мире двоих влюблённых: лишь друг другом они дышали и смотрели лишь друг на друга. Но однажды ушёл рыбак в море. Поднялась жестокая буря, подхватила его корабль и швырнула в огромные волны. Дева ночь провела в рыданьях и молилась святому Стефану, чтобы спас её милого друга. И от слёз её очи погасли, и лицо её почернело, и пропала её красота. Но ревела буря так грозно, что святой не услышал молитвы, и наутро вынесли волны только труп рыбака на берег. И для девы померкло солнце. Словно лань, она бросилась к скалам, о которые билось море, и с разбегу кинулась в волны, и пучина её поглотила. Самой дивной и нежной розы не цветёт уже больше в Лучии…       Пел он и весёлые песни – об отважном пел капитане, что уплыл на другой край света и открыл неизведанный остров, где летают райские птицы и жемчуг лежит под ногами. Пел о том он, как смелый рыцарь возвращался домой с победой, как его встречала невеста и как шли они к алтарю. Об охотниках пел он песню, что живут в горах у Тирголя, выше туч поднимающих гордо белоснежные острые пики. Эти люди ловки и отважны: по отвесным взбираются кручам и стреляют серн и оленей.       Перед глазами у Лотты вставали чудесные картины, и она слышала только голос миннезингера, высокий и чистый. И только когда он вдруг замолчал, Лотта обнаружила, что у неё бешено колотится сердце, что она стиснула руки, подалась вперёд, смотрит только на миннезингера и не замечает больше ничего вокруг. Медленно, словно оживая от долгого сна, она обвела глазами залу. Все были потрясены услышанным и ещё не вполне пришли в себя. У Клары в глазах стояли слёзы. Август Мунке хотел что-то сказать – и не мог ничего произнести. Даже Анни Паульзен так и застыла с надкушенным куском пирога в руке. Из коридора в двери заглядывали столпившиеся слуги, и никто не обращал на них внимания. Лотта перевела взгляд на миннезингера – и успела увидеть, как прямо на её глазах его прекрасное вдохновенное лицо суровеет, как гаснут его горящие огнём глаза и как вмиг он надвигает свою привычную мрачновато-сухую маску. В ответ на восхищённые возгласы слушателей он вежливо поклонился, сдержанно поблагодарил их и вышел из комнаты.       Наконец герр Крюгер пришёл в себя, подозвал слугу Петера и велел ему открывать двери в танцевальную залу и звать музыкантов – начинались танцы! Лотте показалось, будто Фриц Фюрбиттер, младший брат Клариного жениха, один из лучших альтдорфских танцоров, собирается её пригласить, и она, счастливая, с кружащейся головой, поспешила ему навстречу, ничего не замечая вокруг…       Это и стало её ошибкой. Перед ней внезапно нарисовался Пауль фон Херингсдорф, и незаметно ускользнуть от него уже не было никакой возможности. – Фройляйн Лотта! – поклонился он, целуя Лотте руку. – Могу ли я пригласить вас на танец?