misfits

ДЕНЬ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЙ — НОВОСТИ

Майкл и Кэт, казалось, снова вернулись к взаимопониманию и дружеским отношениям. Майкл был счастлив и часто разговаривал с ней, и Кэт была точно такой же. Я также заметила, что Майкл очень часто называл её «котёнком», может, даже чаще, чем он называл её по имени. Это было мило; они всегда были милыми. Я была рада видеть, что им обоим удалось со всем разобраться и правильно расставить приоритеты, и я ничего не могла с собой поделать и постоянно думала, что, может быть, нам с Калумом стоит сделать то же самое. Но моя худшая привычка заключалась в том, что я продолжала держать в себе недовольство, и Калум всё также не приложил никаких усилий для того, чтобы извиниться передо мной, и, наверное, всё же было лучше, что мы оставались всего лишь друзьями. Конечно, самой мне не хотелось, чтобы всё так оставалось. Но в данный момент, дружба — это единственное, на что мне стоило надеяться. Я сдирала со своих ногтей уродливый лак (чёрный, единственный цвет лака, в который я когда-либо красила свои ногти), который за всё это время каким-то странным образом смог удержаться на моей ногтевой пластине, когда услышала, как кто-то произнёс моё имя. Я подняла голову и увидела, что это была Кэт, которая махала мне рукой. Я тяжело вздохнула, потому что даже представить не могла, что может произойти дальше, и я на самом деле надеялась, что она не горит желанием поговорить со мной, только чтобы снова сказать мне, какая же я сволочь. — Могу ли я поговорить с тобой, всего одну минуту? — спросила она, и я нерешительно кивнула. — Да, — ответила я, после чего встала и последовала за ней. В итоге мы совсем на несколько метров отдалились от нашего обеденного стола (докторам совсем не нравилось, когда мы покидали столовую раньше, чем обеденный перерыв официально подходил к концу, и мы и так уже нарушили сотни правил). Кэт повернулась ко мне лицом и сказала: — Спасибо. Я нахмурилась, потому что понятия не имела, с чего бы ей благодарить меня. Я украла у неё её парня (парня?) примерно на неделю, и это определённо… расстроило её. У неё действительно не было ни единой причины благодарить меня. — Что ты имеешь в виду? — спросила я, засунув руки глубоко в карманы джинсов и неуклюже покачиваясь на каблуках. — Если бы ты тогда не рассказала всё Майклу, я бы сейчас наверняка была мертва, и у нас уже не было бы возможности разобраться со всеми нашими проблемами. Я вздохнула с облегчением, сказав: — Кэт, это вовсе не проблема. Я просто… просто рада, что ты в порядке. И что ты не злишься на меня. Она пожала плечами, убирая непослушные пряди розовых волос за уши. — Да, я злилась на тебя некоторое время, правда. Но потом мы с Майклом решили со всем разобраться и теперь между нами всё нормально. Мы, вроде как, снова вместе? Если мы вообще когда-либо были вместе. — Кэт покраснела, после чего застенчиво опустила голову вниз. Я усмехнулась. — Я заметила. И я рада за вас, ребята. — Спасибо, — улыбнулась она, — и теперь вам с Калумом стоит сделать то же самое. — Она слегка толкнула меня бедром, прежде чем вернуться обратно за стол. Я улыбнулась, немного грустновато, после чего пробормотала: — Мне на это стоит только надеяться.

***

На сегодняшний день у меня была назначена беседа с моим психотерапевтом, и, к моему удивлению, сейчас он мне нравился куда больше, чем во время нашей первой встречи. Он был более менее нормальным; тем не менее, он всё время пытался решить мои проблемы. Иногда он хреново пытался решить их, но это было только из-за того, что я хреново рассказывала о своих переживаниях, и, технически, мы оба были виноваты в том, что долго не могли найти общий язык. Он пришёл ко мне примерно в 13:20, и к этому времени, Стеф уже покинула комнату, как она делала всегда. Мне никогда не представлялась возможность узнать, куда она уходила в этот момент; Стеф обычно беседовала со своим психотерапевтом во время занятий, так что меня в любом случае не могло быть в комнате в этот момент. Я уселась на кровать, а он сел на стул возле стола. Это было нормально. Он никогда не садился на кровать; за время наших встреч мне удалось принять это к сведению. — Привет, Вики, как ты? — поинтересовался доктор Халверстайн (спустя две недели своего пребывания здесь, я наконец-то удосужилась запомнить его фамилию), открывая свою записную книжку. — Могло быть и лучше, — пожала плечами я. — Почему это? Он всегда задавал вопросы. В основном, именно для этого он и назначал мне встречи — чтобы задавать вопросы. — Я не знаю, — снова пожала плечами я. Доктор Халверстайн вздохнул, как будто он уже устал разговаривать со мной. — Это всё ещё из-за психиатрической больницы? — он решил спросить об этом, потому что каждую неделю я, казалось, отвечала на этот его вопрос одними и теми же словами. «Ты в порядке?» — «Нет, я в психбольнице». Или «Как ты себя здесь чувствуешь, Вики?» — «Нормально. Так по-больничному». — Нет, не совсем, — ответила я, прикусив нижнюю губу. — Скорее всего из-за людей в больнице. Он вопросительно взглянул на меня, и я вздохнула, не желая объяснять ему всю ситуацию. В конце концов, он был моим психотерапевтом, и он был мужчиной, в то время, как мне было бы гораздо комфортнее объяснить всё это женщине. — Я не знаю, это просто... драма. Ну, скорее всего, неловкость в недавно решённой драматической ситуации. — Драма? — спросил он. — Что ещё за драматическая ситуация? — Парни — тупицы, — просто ответила я, пожав плечами. Я на самом деле очень надеялась, что он не станет спрашивать меня что-то вроде: «Но почему ты считаешь парней тупицами?». И, к счастью, он этого не сделал. — У тебя из-за парней какие-то проблемы? — спросил он вместо этого, на что я покачала головой. — Нет… они просто тупые, — сказала я, немного посмеиваясь. И кроме этого, я также надеялась, что он сменит тему; уж очень сильно мне не хотелось разговаривать об этом в тот момент. — Являются ли глупые парни причиной, по которой ты могла бы чувствовать себя лучше, но этого не случилось? — Частично, — ответила я, — но раньше, ещё до психиатрической больницы, парни никогда не были для меня проблемой, и я всегда могла чувствовать себя лучше, так что. Наконец-то он решился задать вопрос, который, я знаю, он давно планировал задать, всего лишь дожидаясь подходящего момента. — Вики, стало ли тебе лучше после того, как ты оказалась в психиатрической больнице? Стала ли ты чувствовать себя счастливее? Я наклонилась к изголовью кровати, кивая головой. — Да, мне кажется, так и есть. — Это правда; психиатрической лечебнице удалось каким-то образом исправить меня и изменить моё мировоззрение. Не полностью, конечно. Мне никогда не удастся полностью измениться; но я была на правильном пути. Кое-что в этой больнице помогло мне собрать все свои мысли воедино. Может, это был Калум, может быть, и нет. Но он был тем, кто постоянно делал меня счастливой, куда более счастливой, чем я когда-либо была за всю свою жизнь, но он также заставлял меня хотеть плакать и кричать, и этому было множество как хороших, так и плохих причин. — А если бы тебе сказали, что спустя неделю ты уже окажешься дома. Что бы ты чувствовала по этому поводу? У тебя будет всё нормально? На протяжении нескольких секунд я думала над его вопросом, а затем снова кивнула головой, до конца не понимая, что он подразумевает под этим вопросом. — Да, за всё это время я начала привыкать к больнице и к её устрою, но мне кажется, со мной всё будет в порядке. Он постучал ручкой о свою записную книжку, просматривая какие-то свои записи. — А что будет, если ты останешься? Будет ли всё по-прежнему нормально? Я кивнула, может быть слишком быстро, и сказала: — Да, мне здесь нравится. Вроде как. — Вроде как. — Ну, больше всего здесь мне нравятся люди, которые меня окружают. А не сама больница. Он, как бы, проигнорировал мой ответ, делая какие-то заметки в своей записной книжке. — Хорошо, Вики, судя по тому, что ты мне только что рассказала, я могу сделать вывод, что сейчас ты чувствуешь себя гораздо лучше, чем тогда, когда мы впервые встретились. Так ли это, на самом деле? — Я кивнула, и он продолжил. — И твоя страховка покрывает всего месяц твоего пребывания здесь. — Что вы имеете в виду? — переспросила я, хотя отчётливо слышала, что именно он сказал: моя страховка покрывает всего месяц моего пребывания здесь. — Страховка покрывает всё время, проведённое здесь тобой, — спокойным голосом ответил мне доктор Халверстайн. — Если бы твоё самочувствие не улучшилось и если бы мы по-прежнему опасались, что ты сможешь снова попытаться навредить себе, мы бы смогли всё уладить, чтобы ты оставалась здесь ещё какое-то время. Но ты стала чувствовать себя лучше; мы видим это точно так же, как и ты. Ты покинешь эту психиатрическую больницу в течение от двух дней до недели. Ещё месяц назад я бы со всей силы ухватилась за возможность покинуть эту больницу. Ещё две недели назад я бы с радостью это сделала. Но прямо сейчас мне казалось, что все, о ком я хоть немного заботилась, были заключены внутри этих четырёх стен. И я думала, что буду заключена вместе с ними ещё долгое время. Но несмотря ни на что, мне только что сказали, что уже меньше чем через неделю я буду дома. Мне хотелось сказать «нет», только чтобы проверить, не врёт ли он случайно. Мне казалось, что тогда был день первоапрельских шуток, а я каким-то образом этого не знала. Но вместо этого мне удалось найти в себе достаточно сил, чтобы произнести тихое «хорошо» и снова замолчать на некоторое время. Доктор Халверстайн ещё некоторое время пообщался со мной, прежде чем попрощаться и оставить меня одну в комнате; в одиночестве, чтобы мои мысли смогли подавить меня. И что же мне потом делать? Без Стеф, без Кэт, без Майкла, и, чёрт возьми, даже без Джимми. Но самое главное… без Калума. Это он делал меня счастливой; больница в данном случае вообще не приносила никакой пользы. Это он заставлял меня продолжать бороться за свою жизнь и за своё счастье; он помог мне собраться с мыслями, найти точку опоры, когда всё вокруг меня, казалось, разваливалось на части. Даже несмотря на то, что прямо сейчас отношения между нами, мягко говоря, были не самыми лучшими. Он понимал меня, он слушал, он беспокоился обо мне и он делал для меня вещи, которые другие люди никогда бы и ни за что не сделали для меня. Цветок, который он нарисовал на моём истерзанном запястье, по-прежнему был там. Каждый раз, принимая душ, я старалась как можно меньше прикасаться к нему; мне нравилось смотреть на него. Мне нравилось смотреть на его мелкий почерк, которым он написал «С любовью, Калум», и на кривую ромашку, которую он нарисовал поверх старых порезов на моём запястье. Когда я смотрела на этот рисунок сейчас, у меня на душе становилось только хуже. Что же мне делать без моего Калума? Конечно, мы бы могли время от времени посылать друг другу письма, но будет ли всё так, как сейчас? Смогу ли я прожить хотя бы день без возможности видеть его лицо по утрам? Или без возможности слышать его смех или хотя бы звук его голоса? Все эти мысли вызывали у меня головную боль. Как удалось этому парню, которого я встретила меньше месяца назад, так глубоко проникнуть в мою душу и так повлиять на мою жизнь? Потому что я любила его. Или, по крайней мене, мне казалось, что я любила его. Тогда я ещё не знала, что такое любовь, но я скорее всего и сейчас не до конца понимаю всю суть этого чувства. Но я знала, что когда я с ним, я чувствую что-то, чего я никогда и ни с кем не чувствовала прежде. Я даже не чувствовала ничего подобного по отношению к участникам групп или знаменитостям в которых, как мне тогда казалось, я была по уши влюблена. Чувство, которое возникало во мне каждый раз, когда мы оказывались рядом друг с другом, было странным. Оно напоминало бабочки в животе. Мне ещё предстоит рассказать ему, что в скором времени уезжаю, но мне вовсе не хочется поступать так по отношению к нему. Я не хотела видеть его реакцию и я не хотела слышать его первые слова после того, как он всё узнает. И смогу ли я вообще сделать это? Я уже могу представить, насколько сильно будет дрожать мой голос и как я буду путаться в словах. Я не хочу всего этого, но я должна рассказать ему всю правду. Мне кажется, что к этому времени я уже начала плакать. Это было невероятно глупой причиной для слёз, потому что я ведь сама этого хотела. Я сама некоторое время назад хотела покинуть эту чёртову психиатрическую больницу. Но это также значило, что мне придётся покинуть Калума здесь одного.

***

Настало время отдыха, когда каждый мог заниматься своими делами, насколько это позволяли правила больницы, и единственной, кому мне удалось рассказать, что я вскоре уезжаю, оказалась Стеф. На протяжение нескольких минут она кричала, что я не могу уехать, что рядом с ней нет Эштона, и что она будет невероятно одинокой, как только я уеду, и что она, в конце концов, ненавидит меня за это, но потом, к моему удивлению, она крепко обняла меня и сказала, что будет очень сильно по мне скучать. Я засмеялась и сказала, что у меня по-прежнему есть пару дней, а то и целая неделя, и что я буду писать ей письма, после чего она вздохнула и постоянно обнимала меня ещё на протяжение целого часа. Затем я решила рассказать эту новость Майклу; я знала, что это будет непросто, но я также понимала, что это будет гораздо проще, чем в случае с Калумом. Майкл сидел один перед телевизором, пытаясь смотреть его, но было заметно, что он мало внимания уделял тому, что происходило на экране. Я села в свободное кресло рядом с ним, но он даже не посмотрел в мою сторону. — Вики, — всего лишь произнёс он, слегка улыбнувшись. — Майкл, — ответила я, поворачиваясь в кресле так, чтобы смотреть прямо на него. Хотя он по-прежнему ни разу не взглянул на меня, держа свой взгляд прикованным к экрану телевизора. — Мне нужно тебе кое-что сказать. И в этот раз он посмотрел в мою сторону, вопросительно изогнув одну бровь. — Ладно, в чём дело? — поинтересовался он. — Я уезжаю, — сказала я прямо, настолько прямо, насколько это вообще было возможно. — Вики, — засмеялся Майкл, — не так уж просто отсюда сбежать. Поверь мне, я пытался. Я негромко засмеялась; казалось, я была не единственной, кто считал это место какой-то злой шуткой человечества. — Нет, Майкл, я на самом деле уезжаю. Меня выписывают через неделю или даже раньше. Его пристальный взгляд снова вернулся к телевизору, но как только я произнесла последние слова, его голова резко метнулась в мою сторону. — Ты, должно быть, шутишь. — Я, вроде как, хотела бы шутить об этом, но нет, — пожала плечами я. — Я имею в виду, что нет, это действительно здорово, но Вики, — заныл Майкл, — ты не можешь уехать. Ты, вроде как, мой лучший друг, и единственная изо всех здесь, кто не считает меня каким-то повёрнутым убийцей, который однажды может сорваться с цепи и всех здесь поубивать, что в некой мере является правдой. Но ты единственная, кто видит меня как меня. И, кроме того, ты одна из немногих, кто не боится меня. — Кэт не считает тебя повёрнутым убийцей, который готов всех поубивать, и она не бои… — я остановилась на мгновенье, — ну, она уже не боится тебя. Майкл засмеялся и произнёс: — Ну, да, она именно такая. Но ты классная, загадочная и тому подобное, и ты очень хороший слушатель. А Кэт больше похожа на радугу или какую-то фею, и это тоже здорово, но ты больше похожа на меня. К тому же, с кем мне теперь разговаривать о музыке? У Кэт дерьмовый вкус в музыке. — Не смей рассказывать мне всякое дерьмо о своей девушке! — сказала я, после чего мы оба засмеялись. — Я не рассказываю тебе всякое дерьмо о ней, я люблю её! — ответил Майкл, по-прежнему смеясь. — Но, в любом случае, мне предстоит всю жизнь проторчать в этой адской дыре, потому иногда у меня появляется маленькое желание убить кое-кого, и я буду торчать здесь без тебя? Чёрт! — воскликнул он, проведя рукой по волосам. — Ох, Майкл, — сказала я, — я буду писать тебе. И я приеду навестить тебя. Можно ли мне время от времени навещать тебя? О, я буду навещать тебя в любом случае. — Письма — это совсем не то, — ответил он, поёрзав в кресле. — Ты ещё кому-то уже говорила об этом? — Стеф, — негромко произнесла я, и некоторое время он просто молчал, ожидая, что я продолжу. — И тебе. — Вики, — сказал Майкл, — я знаю, что ты боишься рассказать об этом Калуму, но ты должна рассказать ему. Он сойдёт с ума, когда ты в один прекрасный день уедешь отсюда, так ничего ему не объяснив. — Я знаю, — вздохнула я, откидывая волосы с лица. — Но я не могу смириться с фактом того, что мне придётся бросить его здесь, понимаешь? — Ох, как это мило, — сказал Майкл, и я в упор смотрела на его, пока он не продолжил. — Но да, я понимаю. Пожалуйста, расскажи ему об этом, потому что я не имею ни малейшего понятия, как он отреагирует, когда однажды ты просто исчезнешь без предупреждения, и, честно говоря, я не хочу, чтобы мой нос стал ещё кривее, чем он уже есть сейчас. — После этих слов он указал на свой нос, который на самом деле был немного кривоватым. — Хорошо, я скажу ему. Прямо сейчас? — спросила я, хотя уже вставала с кресла. Майкл согласительно кивнул и отмахнулся от меня. Я нашла Калума в этой же комнате, и он сидел за тем же столиком, где мы обычно вместе играли в карты. Стеф сидела напротив него, но они не играли в карты — они, как мне показалось, просто разговаривали. Я подошла к ним и уселась на свободный стул рядом с Калумом, и Стеф расценила этот мой поступок как повод, чтобы уйти и оставить нас наедине. Она улыбнулась мне, после чего покинула нас, вскоре оказавшись на моём месте, сидя рядом с Майклом у телевизора. Калум оторвал свой взгляд от пола и взглянул на меня, после чего улыбнулся. — Привет, — сказал он, слегка ударяя меня по лодыжке под столом. — Привет, — сказала я, краснея без явной на то причины. — Хм, есть кое-что, о чём я должна тебе рассказать. Калум кивнул, и я решила продолжить: — Меня выписывают меньше чем через неделю. — Что? — спросил он, будто ослышался. — Я скоро уезжаю, — единственное, что я смогла сказать в этот раз, устремив свой взгляд на поверхность стола, потому что не хотела смотреть прямо на него. — Нет, — произнёс он. — Да, — ответила я. — Посмотри на меня, — сказал он, и я медленно подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты на самом деле уезжаешь? — Зачем мне лгать? — пробормотала я, ковыряя дырку на своих джинсах. Я снова отвела взгляд, не в силах ничего с собой поделать. — Вики, — снова произнёс он, — пожалуйста, посмотри на меня. Я снова посмотрела на него, не решаясь ничего сказать. Я просто смотрела на него, а он смотрел на меня в ответ. — Сколько у нас ещё есть времени? — спросил Калум. — От двух дней до недели, — тихо сказала я, внезапно почувствовав себя такой маленькой и малозначимой. Возможно, это было вызвано тем фактом, что сначала Калум подумал, что я вру, но Майкл поначалу думал точно так же, и сейчас это не имело для меня никакого значения. Так же подумала и Стеф; но это был Калум. С ним всё было по-другому. Он был другим. Калум некоторое время что-то невнятно бормотал и мне не удалось разобрать из всего этого практически ничего, кроме одной единой фразы, которая сильно задела меня: — Что же мне теперь делать? — задавался вопросом он. — Что же тебе теперь делать? Что же мне теперь делать? — поинтересовалась во весь голос я, говоря неразумные вещи, как всегда. — Ты, по крайней мере, будешь дома, Вики, — ответил Калум. Теперь он казался мне рассерженным; будто он произносил эти слова сквозь стиснутые зубы. — А я по-прежнему буду здесь. Только уже без тебя. — Калум, — сказала я, и мне снова захотелось плакать. Я ненавидела плакать, я ненавидела казаться слабой. Но именно такой я и была, в конце концов, я была слабой. — Разве ты не понимаешь? Для меня дом там, где ты. Он молчал. У меня дрожали руки. Я чувствовала, как в горле начинает формироваться этот надоедливый ком. Я больше не смотрела на него, и я была практически на все сто уверена, что он тоже не смотрит на меня. — Вики, — я услышала его голос спустя некоторое время. — Да? — произнесла я, тихо всхлипнув. — Иди сюда, — сказал он. Я подняла глаза и увидела, как он махает рукой, подзывая меня к себе. Я нерешительно встала и подошла к нему, останавливаясь возле его стула, в то время, как он всё так же сидел на своём месте. Затем он встал и взял меня за руку. — Калум, — настороженно произнесла я. Он только покачал головой, после чего снова сел на свой стул, в этот раз потянув меня за собой. Сначала это было до жути неловко, а именно то, что я оказалась сидящей на одном стуле вместе с ним. Но потом я просто позволила всему идти своим чередом, в итоге свернувшись калачиком у парня на коленях, который сидел на дико неудобном больничном стуле, и пытался извиниться передо мной за свои поступки. — Прости меня. Мне очень жаль, — продолжал твердить он, и я покачала головой. — Не стоит извиняться, — прошептала я, — всё же нормально. — Я расстроил тебя, — ответил Калум, глядя на меня. — Ты скоро расплачешься. — А вот и нет, — произнесла я, наконец позволив себе заплакать. Калум тихо засмеялся, когда я положила свою голову ему на плечо. Мы сидели в этой позе на протяжение длительного времени, а может и нет. В конце концов кто-то подошёл, чтобы оторвать нас друг от друга (что было очевидно), но мы не попали в неприятности. Мы, наверное, в какой-то момент всё же где-то облажаемся и будем не в состоянии избежать наказания, но в тот момент у нас было всё хорошо. Теперь каждый из нас сидел отдельно на своём стуле, и некоторое время над нами нависала приятная тишина. И затем он заговорил первым: — Вики. — Калум. — Наш план побега всё ещё в силе?