Похоть в чистом виде

После события в столовой Джаред немного успокаивается. В его лёгких всё ещё живёт тягучий мягкий запах, но теперь он больше похож на воспоминание, далёкое и недосягаемое. Тень тени, отзвук звука, а не тёмное и странное событие. Декабрь, январь и февраль мало чем отличаются от прошедших месяцев. Рождество Джаред приводит дома, и там его наваждение ослабевает, выцветая, как краска на древней картине. Дома безобразничает сестра, с любовью ворчит мама, брат хвастается своими успехами и отец притаскивает ель с ближайшего рынка. Там тепло, царит атмосфера праздника и нет Дженсена. Как будто Джаред провёл в красивом и фальшивом обществе, а теперь выбрался из этого омута и остался наедине с людьми, которым нет дела до его роста, привычки постоянно пялиться на странного студента и отсутствие личной жизни. Его любили просто за то, что он есть. Дома Джей понимает, что хочет Дженсена, только это не безудержное желание трахнуться грубо и по-животному, нет. Хочется растягивать момент, чертить кончиками пальцев узоры на выпирающих лопатках, обводить каждый контур, каждую чёрточку, пьянеть от того, что Эклз, невозможно притягательный и соблазнительный студент, принадлежит теперь только ему. Когда он приезжает, всё возвращается на круги своя. Джаред держится, не думая о сконцентрированном зеленоглазом сексе, уделяет больше времени учёбе и парам. Но ровно до того момента, пока снова не встречается с Дженсеном взглядом. В вены снова вкалывают новую дозу наркотика, и Падалеки сдаётся. Снова смотрит, представляет, не решаясь подойти, и терпит абсурдные планы Чада. Однако похоти осталось мало. Она отошла на задний план, оставив вместо себя смутное чувство влюблённости. Хочется грубоватой нежности, жёстких, но не причиняющих боль поцелуев, размеренных ласк и всего того, что можно было бы назвать любовью. Но любовь и желание Джаред умеет различать очень хорошо. Он не влюбился, нет, ни в коем случае. Просто яйца взорвутся и член отвалится, если не поцеловать Дженсена и не затащить в тёмный угол. Ну вот. Опять прямо на паре. Дженсен, собака зеленоглазая, теперь не только улыбается, щуря миндалины глаз. Он облизывается и — ёбаные кони — как же эротично это выглядит. Джаред теряет нить происходящего, видя, как влажный розовый язык скользит от одного уголка рта к другому, смачивает каждую микротрещину и скрывается за губами. Джей готов поклясться, что в такие минуты чувствует горячее и мокрое на головке, будто погружающейся в этот самый рот. Он не видит быстрого и рваного секса, в котором кто-то не получает удовлетворения. В его мимолётных фантазиях, рождающихся и гибнущих, пока Дженсен смотрит, русоволосое наваждение опускается на колени, берёт сразу и глубоко, позволяя себя контролировать. А сам Падалеки осторожно поддерживает голову, пьянея от ощущения власти и вседозволенности. Судя по пошлой улыбке, его мучитель способен читать мысли. И ему нравится то, что можно в них увидеть. Каким образом нежность и похоть могут сочетаться — непонятно. Но так оно и есть. Как два симптома болезни, захватившей его тело. И Джареду нравится эта болезнь. Раньше его сердце и организм рвало на части лишь желанием, а теперь — желанием и симпатией, крепнущей с каждым днём.

¡÷¡÷¡÷¡

Однажды Джаред просыпается с чувством того, что его всё заебало. Постоянное возбуждение, отстранённость Дженсена, собственная нерешительность, предстоящие пары и тот придурок с верхней койки, не умеющий вешать свои носки нормально. Невелика радость находить их у себя на кровати. И чего ради он занял нижнее место? Джаред вдруг понимает, что с тех пор, как впервые посмотрел в глаза Дженсена, не раздражался ни разу. Всё шло плавно, не приносило раздражения или дискомфорта. Даже скрипучая кровать и закончившаяся прямо на паре ручка не вызывали раздражения и желания разнести всё нахер. А теперь он смотрит на крохотное пятно на своём одеяле, оставшееся после того, как Чад опрокинул банку пива, и где-то под сердцем нарастает раздражение. Как будто ушло что-то, поддерживавшее всё это время и не дававшее повесить нос. Причина выясняется сразу после первой пары — Дженсена нет. Джей изучил его расписание и знает лучше, чем своё. В каком-то другом месте Эклз быть не мог; только здесь, возле кабинета биологии. Должен стоять и посверкивать своей нахальной улыбкой из-за страниц учебника. Джаред ждёт его до самого звонка и ещё несколько минут после. Дженсена нет. Он получает выговор, безразлично смотрит на преподавателя и опускает голову на скрещенные руки. Пытается вспомнить Дженсена, чтобы почувствовать хоть слабый отголосок возбуждения, но даже не помнит, какие у того глаза. Кажется, синие. Или карие? В башке вместо мозгов — лужа клейстера, и в нём, как незадачливая муха, тонет уверенность и все положительные ощущения, испытанные за несколько месяцев. Джаред вдруг отчётливо понимает, что препод — пожилой мужик по прозвищу Карандаш — постоянно уходит от темы и рассказывает какую-то дичь. Что у сидящей на первом ряду Синтии на лице слишком много штукатурки, и она вот-вот начнёт осыпаться. Выводит из себя даже мерное гудение электрических ламп, напоминающее похоронный марш. За окном сыро, люди — гады, салат в столовке похож на картон, а кофе — на помои. — Эй, ты чего такой хмурый? — радостно интересуется Чад, и Падалеки почти готов его убить за позитивность утром понедельника. Друг из Чада отличный, не поспоришь, но его деловитая суетливость порой очень раздражает. Особенно сейчас. — Всё окей, — отрывисто отвечает Джаред, перекидывает рюкзак через плечо и выходит из шумного помещения. Блять, даже запах жареного, обычно заставляющий слюновыделение пахать с удвоенной силой, вызывает теперь желание проблеваться в туалете. И Дженсена нет. Засада. Отчего-то кажется: стоило посмотреть ему в глаза, так всё тут же наладилось бы. Однако Эклз так и не появляется. К концу дня Джаред злой и недовольный, как наркоман, которого дилер обломал с дозой. Он достаточно незаметная фигура, всего лишь один из четырёхсот семидесяти трёх студентов, но всем в этот день от него что-то нужно. Завхоз вылавливает Джареда между парами и впрягает в перетаскивание парты с третьего этажа на четвёртый. Джей проклинает все парты и всех завхозов, но тащит. Вместе с ним это делают ещё два парня, один из которых рассказывает, как трахнул в субботу какую-то Ширли. Падалеки подавляет желание отпустить парту и посмотреть, как эта парочка идиотов грохнется. Но он всё же хороший мальчик. После эпопеи с партой его атакует мелкая рыжая девица, чем-то похожая на сестру, и объявляет о возможности дать интервью университетской газете. Джаред, даже не знавший, о том, что у них есть газета, обалдело обещает подумать. Вихрь, состоящий из чёрной одежды и рыжих волос, стремительно исчезает на лестнице. Больше девчонка ни к кому не подошла, по неизвестной причине выбрав лишь Джареда. Не сказать, что за это она заслуживает благодарности. Но на интервью сходить стоит. Глядишь, Дженсен прочитает и поймёт, что на него запал не какой-то там ботаник, а вполне интересный человек. Тьфу ты, что за романтика. Джей ни разу не видел в руках у этого студента что-либо кроме учебника.

¡÷¡÷¡÷¡

К концу дня Джаред окончательно тускнеет. Он сдёргивает куртку с вешалки, небрежно кивает Чаду с Софией и выбирается на свежий воздух. Для конца февраля довольно прохладно, но Джареду до лампочки. Не заболеет. В детстве все знакомые и родственники удивлялись его иммунитету. В то время, как сверстники лежали в кроватях, обвешавшись соплями, Джей был бодр и весел. Даже не чихал. Как-то раз получилось так, что заболел весь класс, и Падалеки на пару с учительницей проверял диктанты и сочинения. Миссис Гэмбл постоянно улыбалась, поила его чаем с травами и рассказывала всякие интересные истории, произошедшие с ней в эпоху весьма бурной молодости. Кто бы мог подумать, что эта приличная женщина в очках и неизменном брючном костюме когда-то в одиночку пересекла Америку на старом "Харлее", поднималась в Анды и побила веслом аллигатора на Амазонке? Ладно, Джаред был готов признать, что история с аллигатором сомнительна. Но это не мешало ему восхищаться учительницей, и когда она в очередной раз ругала своих учеников за провинности, ещё и незаметно подмигивала лохматому мальчишке, с которым у неё была общая тайна. Тёплый огонёк этих воспоминаний не пропадает в луже безразличия, и Джаред уходит глубоко в свои мысли, на автомате сворачивая к нужной остановке. — Эй! Женский задыхающийся голос за спиной он еле слышит, но всё же останавливается и оборачивается. В него врезается миниатюрная брюнетка в кожаной курточке и на высоких каблуках. Смутно знакомая. Симпатичная. Не будь Дженсена и стопроцентной уверенности в ориентации, Джаред бы с ней закрутил. — Извини, — тараторит девушка и делает шаг назад. Падалеки думает, что на таких каблуках неудобно ходить по подтаявшему снегу, но брюнетка явно привыкла. — Ну? — нетерпеливо спрашивает Джаред, которому хочется побыстрее добраться до общежития и поспать, чтобы этот идиотский день наконец-то закончился. — Я Женевьев. Руки девушка не протягивает, избавив его от необходимости пожимать или целовать. Первое как-то грубо, второе — странно. — Я Джаред. — Я знаю, — улыбается Женевьев. — Следишь за мной? — с иронией спрашивает Джаред, чувствуя сильное желание как можно скорее закончить обмен любезностями. — Нет. Хотела спросить, что ты делаешь в среду вечером? Джей слегка шокирован. Раскованности и самомнения девушке было не занимать: познакомились две минуты назад, а уже приглашает куда-то. Хотя почему бы и нет? Приглашение не обозначает обязанность жениться и жить с ней до конца дней. Может, у него появится ещё один друг, не такой ебанутый, как Чад. — Смотря что ты предложишь, — осторожно отвечает он. Женевьев начинает сиять, как начищенная лампа. — Я хотела позвать тебя в кино. Вышел новый фильм, а Данни, моя подруга, заболела и не сможет пойти. Билеты уже куплены, жалко будет, если пропадут, вот я и решила позвать тебя. Выпалив всё это на одном дыхании, она вопросительно смотрит на Джареда снизу вверх. Джей думает, что, собственно, какого чёрта он должен мучиться из-за Дженсена, и уже открывает рот, чтобы согласиться. Но в следующую секунду его мозг чуть не разносит яркая вспышка, болезненная, как удар бича по обнажённой коже. Перед глазами всплывает яростно-зелёный взгляд Дженсена, его сведённые на переносице брови, чуть подрагивающая верхняя губа, как будто он собирался вцепиться кому-то в горло. Нет. Холодный голос, который Джаред слышит впервые в жизни, заставляет его поморщиться и сжать виски руками. Кровь с силой грохочет в ушах, похожая на грохот бушующего океана. — Тебе нехорошо? — раздаётся сквозь вату в ушах встревоженный голос Женевьев, и её опустившаяся на запястье рука боль только усиливает. Разозлённый Дженсен всё ещё чётко горит в сознании, как выжженный на сетчатке образ. — Нет, — медленно, тщательно выговаривая слова произносит Падалеки, чувствуя, что вот-вот закричит от нестерпимой боли. Его зубы плотно сжаты, речь невнятная, но всё же удаётся произнести: — Прости, Женевьев. Я не могу пойти с тобой. В её глазах появляется разочарование, а острая боль исчезает, спадая с его сердца и души старой ненужной обёрткой. И уже через несколько секунд Джареду кажется, что боль только привиделась. А ещё теперь он может представить Дженсена и с облегчением чувствует нарастающее возбуждение. Как символ того, что странное настроение, преследующее его весь день, исчезает. — Жаль, — расстроенно произносит девушка. — Тогда до завтра. Джаред рассеянно кивает и отворачивается прежде, чем девушка отходит. Это грубо и неприлично с его стороны, но Падалеки не оставляет ощущение того, что им довольны. — Надеюсь, ты доволен, Джен, — тихо шепчет он, впервые позволяя себе сократить имя парня. Ответ "да" теряется за шорохом снега и рёвом мотора подъезжающего автобуса.