Расчет на любовь

Терренс еще только находился на границе между сном и явью, когда в ставший вдруг таким чувствительным нос ударил оглушающий запах пионов. Он был столь сильный, что казалось, словно весь пол в комнате устлан только что срезанными цветами. Этот запах хотелось не только вдыхать — пить, как родниковую воду, купаться в нем и тонуть от удовольствия и жара во всем теле. Тело ломило после ночи, проведенной в неудобной позе на диване, но запах звал за собой, манил насладиться им — и молодым здоровым телом, что его источало. Сыпя проклятиями, Терренс скатился с неудобного ложа и, подхватив только ключи от машины и телефон, поспешил к выходу из дома, на ходу делая знак горничному следовать за ним и набирая номер водителя — самому садиться за руль в таком состоянии было чревато неприятными последствиями. Устроившись на пассажирском месте и проследив, чтобы бета плотно захлопнул дверь, альфа отрывисто заговорил: — Я пока поживу в отеле, название и номер комнаты сообщу. Собери мне вещи на пять дней, передашь через водителя. Сам оставайся с Линдером. Если ему что-то будет нужно — помоги. Если он захочет… — Терренс запнулся и сжал кулак, впиваясь слегка отросшими ногтями в ладонь, — провести ее с каким-нибудь альфой, не препятствуй, но удостоверься, что с ним все будет в порядке. — Господин Корф, — осторожно произнес бета, — вы уверены, что не хотите остаться сами? Вы нужны ему. — Ему нужен не я, а тот, кому будет приятно отдаться, — твердо ответил альфа, не глядя на Юниса. — А теперь все, иди к нему. Бета выбрался из машины и отправился в сторону дома, качая головой и неслышно бормоча себе под нос: «Что же ты творишь?..» Но Терренс в одном был прав: Линдера действительно стоило проведать и поскорее — неожиданно начавшаяся течка, да еще и в незнакомом месте, могла сильно напугать юношу. Когда он вошел в комнату, Линдер уже не спал — он лежал на кровати, свернувшись в комочек и обхватив себя руками, а тонкая ткань простыни оказалась насквозь мокрой от пота и выступившей смазки и облепила хрупкую фигурку мальчика. Услышав скрип открывающейся двери, он кинул на нее полный надежды взгляд, но, увидев, что вошедший не его альфа, вновь закрыл глаза. — Господин Корф, — тихо позвал бета, аккуратно присаживаясь на край кровати. — Вы помните меня? Я горничный, Юнис. Бета, — уточнил он на всякий случай. — Господин Терренс Корф уехал на все время вашей течки и велел мне присматривать за вами. Если вам будет нужно хоть что-нибудь, обязательно скажите. И еще… — он неуверенно прикусил губу, но продолжил: — Ваш супруг намекнул, что вы вольны провести течку, с кем хотите. Линдер, старательно завернувшись в простыню, сел на кровати: — Течка почему-то началась раньше… Может, потому что вчера… — омега покраснел и опустил взгляд. — Я никогда не проводил ее с альфой и подавителей не пил, просто пережидал… А почему Терренс ушел? Он же… Я же… — Линдер окончательно стушевался и замолчал. — Спросите его, когда вернется, — отозвался бета. — Но не вините его за это слишком сильно. Очередной прилив жара заставил омегу сдавленно застонать и снова свернуться клубочком. Член болел от напряжения, внутри было горячо, влажно и практически зудело от необходимости сейчас же отдаться альфе. Это была далеко не первая его течка, и Линдер отлично знал, что простая дрочка в кулак не поможет, так же как и пара пальцев вовнутрь, а пользоваться игрушками, особенно теперь, когда у него есть муж, он не хотел. И все, что оставалось, — только терпеть, иногда смывая пот и смазку под холодным душем, и ждать, когда истекут эти бесконечные пять дней и тело снова станет подчиняться его разуму, а не первобытным инстинктам. Течка оказалась такой же, как и все предыдущие, — то же сводящее с ума желание, боль, хриплые стоны и нервная дрожь, те же часы забытия, незаметно переходящие в бодрствование и обратно, только на этот раз у его кровати дневал и ночевал не папа или Рио, а Юнис. Бета постоянно перестилал белье, поил мечущегося омегу бульоном и подкисленной водой, аккуратно протирал его разгоряченное тело, пока тот спал, и, каждый раз вспоминая о Терренсе, недовольно поджимал губы.

***

Страдал не только омега — альфе также эта без малого неделя далась крайне тяжело, осознавать, что совсем рядом течет его сладко пахнущий пионами супруг, оказалось настоящей пыткой. Терренс никак не мог убедить себя хотя бы на минуту забыть об этом и из последних сил держался, чтобы не рвануть тотчас обратно в дом, где он оставил своего юного прекрасного омегу, раскинувшегося на влажных простынях. Альфа уже не думал об обещании не принуждать мужа к постельным играм — его останавливало только то, что он позволил Линдеру провести эту течку с другим и был не готов, вернувшись не вовремя, увидеть их сливающиеся в страсти тела. Альфа понимал, что срывался на окружающих, на подчиненных, особенно сильно доставалось его водителю, но ничего не мог с этим сделать. Его собственнические инстинкты требовали вырвать омегу из чужих рук, пометить его своим запахом, чтобы никто даже мечтать о нем не смел. И все силы уходили на то, чтобы бороться с ними, чтобы постоянно помнить, что он человек, а не волк, и должен вести себя по-человечески. Линдер постоянно приходил к нему в снах, протягивал руки, и Терренс не смел отказаться, нежил его до криков, до собственных стонов, а потом брал, размеренно и мягко, чувствуя, как вздрагивает под ним стройное тело. А после альфа просыпался в поту, со сбитым дыханием, сжимающий в ладони побагровевшую головку ноющего от напряжения члена, и кончал зло, практически с воем, успевая провести по стволу лишь пару раз. Спустя пять дней собственный дом встретил Терренса сквозняками и запахом освежителя воздуха, призванным перебить последние отголоски аромата течки. Линдера он обнаружил в столовой, пьющим чай из толстостенной пол-литровой кружки и сидящим столь прямо, словно у него разом свело все мышцы. На вошедшего в комнату альфу он даже не обратил внимания, продолжая все так же задумчиво высматривать что-то за окном. Помявшись рядом, Терренс все же опустился на соседний стул, внимательно разглядывая омегу. Губы его были яркими и вспухшими, словно их часто прикусывали, но на шее и ключицах, выглядывающих из ворота футболки, не было ни одной метки, а запах по-прежнему оставался легким и чистым. Возможно ли было, что его юный супруг предпочел в одиночестве страдать от боли и жара вместо того, чтобы наслаждаться течкой в заботливых и ласковых объятиях? На слегка осунувшемся и побледневшем за эти нелегкие дни лице неожиданно ярко выделялись глаза, покрасневшие, будто от слез, а ладони омеги нервно стискивали бока чашки, выдавая, что равнодушие юноши на самом деле лишь показное. Допив чай, Линдер нарочито медленным движением отставил чашку в сторону, cцепил пальцы в замок, перевел наконец взгляд на Терренса и произнес только одно слово: — Почему?