Однажды ты поймёшь

      — Ты откуда здесь взялся? — спросил Дженсен.       — С неба свалился! — злобно пропыхтел Миша, пытаясь подняться, но руки и ноги упрямо скользили, разъезжались в этой вязкой луже, и мужчина вновь падал навзничь.       Бесило то, что вокруг было не меньше десятка лохматых и грязных венерианца, однако ни один не поспешил помочь пришельцу с Земли.       «Да что же вы за люди такие?!» — в сердцах подумал Миша, беспомощно барахтаясь в вонючей жиже. Когда, наконец, ему удалось хотя бы нормально сесть, он обнаружил, что расположился на полу в луже крови и кишок, а при скольжении врезался в тушу мёртвого животного с распоротым брюхом. И уже с головы до ног измазался во всей этой мерзости!       — Дерьмо! — выругался Миша и шарахнул кулаками по полу, срывая таким образом собственное бессилие, обиду и раздражение.       Венерианцы, всё так же храня молчание, вернулись к своей работе. В зале полным ходом шла разделка туш тюленей, вонь стояла невыносимая (для Миши, во всяком случае). Он решил, что тот кусок мяса со странным вкусом и запахом был тюленьим, но, после увиденного, ему больше не хотелось даже пробовать это мясо снова.       — Ты в порядке? — неожиданно поинтересовался Дженсен, присаживаясь рядом с ним на корточки; он выглядел совершенно буднично, словно ему под ноги ежедневно подкатываются чудаковатые мужики.       Какие же у него глаза! Большие, с длинными ресницами, искристо-зелёные даже в этом тусклом мигающем свете. Миша подумал, что под этой неряшливой отросшей щетиной и всклокоченными тёмно-русыми волосами должен скрываться удивительно красивый мужчина!       — Чувствую себя опарышем в куче дерьма, — пробурчал Миша, краснея от стыда.       — Вставай уже, — сказал венерианец, протягивая ему обе руки и помогая подняться на ноги. — Тебя как, вообще, угораздило?       — Уметь надо, — хмуро ответил Миша, которого слегка задел пренебрежительный тон Дженсена.       — Относись ко всему проще, Миш.       — Как тут быть проще, если весь в крови и воняешь, как отстойник? — развёл руками Миша.       — Хмм… Ты немного подожди здесь. Мы уже почти закончили. Скоро пойдём мыться, — спокойно сказал Дженсен. — А женщины пока всё здесь уберут.       — А я думал, это госпиталь.       — Госпиталь. Но ещё и бойня. И склады.       — И душ, — в тон ему закончил Миша, на что удостоился кивка головы венерианца.       Душевая представляла собой очередную маленькую комнатку с деревянной решёткой для слива воды в центре пола. Душевая лейка была всего одна, и никаких краников и вентилей Миша не заметил, только маленький рычажок, вмонтированный в стену. На полочке в углу лежали вполне себе земные душистое антибактериальное мыло и мочалка.       — Раздевайся, грязную одежду в контейнер, потом заходи, — велел Дженсен, уже стаскивая с себя пропитанную кровью рубаху.       — Как раздевайся? — удивился Миша, который не смог удержаться от созерцания мускулистого, подтянутого тела венерианца. — Прямо тут?       — А где? Одежду в контейнер для сжигания клади. Видишь стеллаж у стены? Возьмёшь себе потом оттуда чистые вещи, — равнодушно объяснял Дженсен, обнажая уже крепкие белые ягодицы и довольно крупный член, угнездившийся в рыжеватых завитках волос в паху.       И вот такое шикарное молодое тело добровольно лишено всего человеческого?       Миша, конечно, был не из тех, кто считает, будто жизнь вертится исключительно вокруг секса, но, утверждать, что плотские утехи совсем не нужны и не важны — это неправильно! Разве есть лучший способ расслабиться и получить заряд позитива?       То-то все венерианцы такие угрюмые. Искры жизни в них совсем нет!       — Вы всегда моетесь парами? — спросил Миша, сумевший, наконец, побороть смущение от своей и чужой наготы, раздеваясь и ступая на пол душевой.       — Конечно. Мы не можем позволить себе просто включить непрерывный поток воды, — объяснил Дженсен, и тон его снова был чуточку снисходительным.       Мише это начало надоедать. Он взрослый, умный, самодостаточный мужчина! А с ним разговаривают так, будто он только вчера из яйца вылупился и вообще ничего о жизни ещё не знает. Разве его вина, что ему и в голову не приходило серьёзно нарушить закон? Разве кто-то заставлял венерианцев делать это? Миша чувствовал себя сейчас сытым и холёным домашним котом, угодившим в стаю уличных бродячих кошаков. А ведь дома, на Земле, он отнюдь не купается в роскоши. К чему такое презрение к нему? Они все сами выбрали себе такую судьбу!       — Для нас каждая капля на вес золота, — говорил Дженсен. — Так что, процесс мытья однозначен: пока один моется, второй держит рычаг, открывающий ток воды. Потом меняются.       Миша кивнул и послушно встал под лейку душа. Вода была очень тёплой и со специфическим запахом, но чистой. Дженсен дал ему ровно полминуты, чтобы как следует вымокнуть, потом отпустил рычажок, перекрывая воду. Миша чувствовал себя неоднозначно. С одной стороны, его пугала и удивляла эта планета, и ему стоило думать сейчас только о своей будущей сенсационной статье в «Галактике». Но он думал о том, что находится в душе вдвоём с очень сексуальным обнажённым мужчиной…       И, что самое плохое, терзания землянина от Дженсена не укрылись. Взгляд его то и дело метался вниз, на полувставший уже член Миши. И самого Мишу это заводило ещё сильнее! Он сглотнул и поспешил отвернуться к стене.       Это мало помогало. Теперь он буквально кожей чувствовал взгляд Дженсена на своей заднице. Ещё немного — и Миша начнёт сомневаться, что на Венере исчезают все томления тела…       — Сколько ты уже здесь? — спросил Миша, решив отвлечься на разговор.       — Четыре года. Мы с Джа попали сюда одновременно, — ответил Дженсен, подпуская немного воды, чтобы гость мог повторно смочить мыло.       — За что?       — Мошенничество с кредитками. Угон аэромобилей и флаингкаров… Так, мелочи.       — И сколько лет тебе дали? — Миша уже закончил шоркать себя мочалкой, однако не торопился вставать под воду: мыло так приятно пахло, словно он снова дома в своей ванной, и пена была такой мягкой. Приятно ощущать себя чистым!       — Ещё год остался, — сказал Дженсен, но в голосе его не было ни капли радости по поводу близкого освобождения.       — Потом домой, на Землю?       — Я не вернусь на Землю.       — То есть как? — Миша так изумился, что даже вновь повернулся к мужчине, недоумённо таращась на него большими глазами. — Почему?       — Венера мой дом, — пожал плечами Дженсен.       — Я не понимаю…       — Однажды поймёшь. Когда-нибудь. Возможно.       — Пойму, почему вы добровольно отказываетесь вырваться из Ада? — воскликнул Миша, снова раздражаясь.       — Только здесь мы начали жить по-настоящему! — с непоколебимой уверенностью сказал Дженсен.       — Говори за себя! — вспыхнул Миша. — Тебе нравится здесь прозябать, но другие могут хотеть вернуться на Землю.       — Я не знаю никого, кто хотел бы.       — А если спросить?       — Хорошо, упертый землянин, я передам запрос на остальные корабли, — кивнул Дженсен, недовольно морщась.       — Я такой же землянин, как и ты!       — Нет, не такой! Ты не понимаешь, да? Ты другой, Миш. Ты из того мира, о котором мы стараемся забыть и забываем. Ты чужой здесь. Ты словно светлый ангел в царстве тьмы! — венерианец тоже уже горячился, оживал, становился похожим на человека, а не на механическую куклу с примитивным набором функций.       — Но ведь вы все тоже с Земли! — уже почти срывался в крик Миша.       — Мы об этом забыли, — настаивал Дженсен.       — Здесь невозможно жить!       — Мы живём.       — Это страшная жизнь, Дженсен!       — Настоящая жизнь, — повторил тот. — Мы всё делаем сами, своими руками: инструменты, оружие, корабли, одежду, передатчики. Нам всего не хватает: опыта, знаний, привычной и безопасной обстановки, твёрдой земли под ногами… Солнца! Мы никогда не видим солнца! Растения здесь в большинстве своём ядовиты, животные — злобные мутанты, которые тоже не всегда съедобны. Я здесь четыре года, Миш, но всё ещё ко всему привыкаю.       Дженсен замолчал. Хранил молчание и Миша. Они сверлили друг друга яростными взглядами, и со стороны, должно быть, выглядели немного странно: распетушившиеся, задыхающиеся, Миша весь в пене, Дженсен просто обнажён, заляпан грязью и кровью. Как так вышло, что они оказались настолько близко друг к другу? Когда и кто из них успел подобраться почти вплотную к другому?       — Тогда что же вы получили взамен доброй и светлой Земли? — спросил Миша, нарушив молчание, невольно понижая голос, взволнованный этой неожиданной близостью. — Бесконечные грозы, туманные бушующие океаны, враждебные леса и беспрестанно меняющийся рельеф? Неужели вас устраивает цена? В чем, вообще, ценность проживания на этой планете?       — Цена одна, и она перекрывает всё, что только есть во Вселенной. Человек — вот истинная ценность, его жизнь — это дар. Бесценный дар! — с горячностью воскликнул венерианец.       — Ты думаешь, на Земле об этом не знают? — удивился Миша.       — И вы живёте в соответствии с этими знаниями? — приподнял светлые брови его оппонент.       Вновь возникла пауза.       Миша неожиданно для себя задумался над этим вопросом всерьёз. А ведь и правда: говорит ли образ жизни землян о том, что они принимают эту самую жизнь как бесценный дар? Алкоголь и наркотики, безрассудные поступки и рискованные затеи — это ли не есть медленное, но верное самоуничтожение? С развитием технологий, благодаря открытию производства различных биомасс стало возможным заменить в больном или покалеченном человеке практически всё. И необходимость таких операций росла в геометрической прогрессии! И это значило лишь то, что люди почти перестали ценить и беречь данное им от природы. Человечество само постепенно превращает себя в легко заменимый расходный материал. Зачем беспокоиться о сохранности ножек у стола, если можно запросто поменять их на новые? .       Осознание этого обернулось неприятной горечью во рту. Мишу одолело сильное желание почистить зубы. Но, скорее всего, на Венере нет такой роскоши, как зубная щётка и паста.       — Ты забываешь, что здесь тюрьма, — продолжил Дженсен, не дождавшись его ответа. — Вы отправляете нас сюда, но не можете заставить нас вернуться. У Земли нет над нами власти. Мы вычеркнуты из числа людей. Но вся штука в том, что только здесь, в ссылке, мы получили настоящую свободу.       — Свободу умирать? — хрипло пробормотал Миша; пена уже начала подсыхать на нём, и это неприятно стягивало кожу.       — Свободу выбора! Свободу делать то, что правильно. У нас нет разделения на нации и классы, у нас нет богов и предрассудков. Нас никто не может вынудить верить в то, во что мы верить не хотим. Земля прекрасна и богата, Миш, и поэтому человечеству не видать социального равенства. Всё равно кто-нибудь, да захочет взять себе побольше, чем есть у других. А на Венере нет разделения на богатых и бедных. Здесь все бедны. Здесь не существует таких понятий, как несправедливость и жадность. Поэтому мы боимся вас, Миш. Боимся вашего изобилия, вашей лживой жизни. Боимся вашего Рая, который на самом деле Ад!       Закончив свою страстную речь, не дав Мише опомниться, Дженсен протянул руку и нажал на рычажок на стене. Струи воды немедленно полились на землянина, смывая и унося за собой мыльную пену с остатками грязи и тюленьей крови.       Миша отмер, отфыркался и принялся помогать воде руками, быстро проводя ими по телу. Он уже почти не чувствовал смущения, совершая водные процедуры нос к носу с другим обнажённым мужчиной. Привык, наверное… А скорее всего, тяжёлый груз слов венерианца вытеснил из головы все другие мысли. Камнем лёг на сердце. Опустился в душе саднящим осадком. Миша не хотел задумываться обо всём, что сейчас услышал. Он просто отказывался верить в истинность слов Дженсена. Боялся этого.       Он летел сюда за мировой сенсацией, за сомнительной славой и благосостоянием. А что получил? Миша сильно сомневался, что благополучным землянам захочется услышать и принять простую венерианскую жизненную философию.       Поток воды прекратился. Миша, теперь с удовольствием ощущая себя посвежевшим и живым, потряс головой, разбрызгивая во все стороны капли воду, к запаху которой уже почти привык. Поймал на себе странный косой взгляд мужчины, в самой глубине глаз которого что-то как будто теплилось.       — Твоя очередь помочь мне, — сказал Дженсен. — Подержи.       — О, я бы подержал… — пробормотал Миша себе под нос.       — Что?       — Ничего.       Дженсен хмыкнул и встал под лейку душа, прихватив мыло и мочалку. Миша нажал на рычажок, окатив венерианца водой.       — Сколько вас здесь живёт? — спросил Миша, возобновляя беседу.       — Никто точно не знает, — пожал плечами Дженсен.       — Полагаю, смертность среди венерианцев очень высока, да?       — До старости не доживает никто. Но нам хватает.       — И детей вы рожать не можете. Просто уходите в небытие… — медленно и задумчиво произнёс Миша.       — Мы не думает о том, что будет. Живем только тем, что есть сегодня, — равнодушно откликнулся Дженсен, орудуя мылом.       — Но вы же люди, чёрт! — внезапно разъярился Миша. — Вы — ЛЮДИ! Да как так можно?! У моего дроида и то эмоций больше, чем у вас! Я не верю, что за каких-то четыре года ты утратил способность чувствовать, Дженсен!       — Воды мне дай, псих! — прикрикнул на него мужчина.       — Никто из вас не понимает, да? Не важно, с Земли ты, с Венеры или с планеты системы Альдебаран… Человека делает человеком способность к любви! Чьё-то тепло, свет чьих-то глаз заставляет жить и улыбаться каждому дню! Вы были рождены не только для удовлетворения примитивных нужд вроде сна, еды и попыток выжить, которые свойственны всем живым организмам.       — Я же говорил, что однажды ты поймешь, — покачал головой Дженсен.       — Нет, это ты должен понять! Ты принимаешь только свою правду и не желаешь признать, что у каждого есть его собственная правда. Говоришь, что только здесь вы чувствуете себя настоящими людьми, но почему тогда отказались от того, что составляет саму суть человека?       — Нам это не нужно, ясно? — Мише вновь удалось хоть немного, но вывести этого похожего на бездушного дроида мужчину из равновесия: Дженсен повысил голос, раскраснелся, явно разозлившись. — Любовь дурманит разум, тогда как нам для выживания на Венере нужна ясная голова. Любовь отнимает время и энергию. Чувства делают уязвимым. А мы не можем позволить себе быть слабыми!       Дискутировать Мише надоело.       Яростно рыкнув, он окатил Дженсена водой из душа, а потом одним прыжком оказался рядом с мужчиной, вцепился в его мокрые плечи и швырнул к стене. Прижал к ней и зашипел прямо в ухо:       — Всё это чушь собачья! Ты не железный, Дженс. Никто здесь не железный. И то, что вы решили делать вид, будто любви и страсти не существует, не означает, что их и в самом деле больше нет!       Дженсен открыл было рот, чтобы как-то возразить, совершенно ошарашенный поведением чудаковатого землянина, но Миша, прижимая его к стенке душевой одной рукой поперёк груди и всем своим телом, ладонью другой руки закрыл мужчине рот.       — Я видел, как ты смотрел на меня, Дженс! — горячо шептал Миша. — Даже не пытайся отрицать это! Ты смотрел, и ты ещё ничего не забыл. Я тебе это докажу!       Убрав ладонь со рта Дженсена, он заменил её на свои губы. Впился в них — на удивление пухлые и горячие, чуть колючие из-за основательно отросшей щетины — с такой жадностью, словно эти губы были кусочком торта, а Миша перед этим неделю сидел на хлебе и воде.       Дженсен сначала резко выдохнул в его рот, потом протестующее замычал и попытался оттолкнуть Мишу. Он явно был сильнее, так что, если бы по-настоящему хотел избавиться от назойливого синеглазого землянина, то сделал бы это с лёгкостью. Но вот попытки вырваться сошли на нет. На пару секунд Дженсен просто завис, зажатый между Мишей и стеной.       Миша уже начал терять запал, когда сильные руки уверенно и довольно грубо обхватили его за талию и за шею. Дженсен с глухим стоном прижался к мужчине до невозможного близко, подаваясь к его губам, буквально вгрызаясь в них, ворвался языком в горячий Мишин рот. Снова утробный рык, резкий разворот — и вот уже Миша, больно ударившись спиной, оказался прижат к стене телом Дженсена.       Не переставая терзать его уже распухшие губы и язык, больно впиваясь пальцами в тело Миши, венерианец подхватил мужчину под ягодицы и усадил на свои бёдра. На какое-то мгновение Миша даже испугался, что его сейчас без всякой подготовки просто изнасилуют. Он чувствовал, как мощный, пылающий жаром напряжённый член Дженсена елозит по его заднице. Так неистово его ещё никто не целовал!       Всё оборвалось, когда в душевую с воплем «Мужики, ну вы скоро? Очередь ждёт!» в душевую вломился Джаред.       — Матерь божья! — выдохнул он, застывая на пороге с выпученными глазами.       Руки Дженсена в мгновение ока исчезли с Мишиных бёдер. Тот приземлился на ноги. Истерзанные неистовыми поцелуями губы разомкнулись.       Ни на кого не глядя, Дженсен ринулся прочь из душевой, оттолкнув оцепеневшего в проходе друга, схватил со стеллажа чистые рубаху и штаны, махом оделся и умчался.       Джаред всё таращился на землянина с синими, словно всё ещё хранящиеся в памяти парня земные моря, глазами. Он совершенно не представлял, что ему теперь думать и делать. Дженсен всегда казался Джареду оплотом их маленькой цивилизации, незыблемым, непоколебимым хранителем венерианских истин.       И тут вдруг он видит неистового и возбуждённого Дженсена, терзающего губы сидящего на нём едва знакомого мужика!       Вселенная Джареда только что пошатнулась.       Миша, неловко потоптавшись, смущённо выскользнул из душевой, неуверенно взял со стеллажа чистые вещи и оделся, так и не решившись поднять глаза. Он был растерян и всё ещё немного возбуждён, но волнующее чувство желания, приятно щекотавшее низ живота, быстро исчезало.       — Эмм… Джаред… — пробормотал Миша.       — Ничего не хочу знать! — отрезал Джаред, взмахом руки пресекая все его слова. — Идём, я тебя проведу на наш с Дженсеном корабль.