Ain't Nobody Goin' Home

Юджин всё для себя решил. Или, может, за него решил ром, насильно влитый в рот, горький, жгучий, но ароматный, или сигареты Снафу — смог бы Юджин сейчас почистить и набить табаком трубку. Может, это решил и сам Снафу, который горячо шептал ему в шею бессвязный бред на французском. Это однозначно были всевозможные пошлые мерзости — Юджину не требовался перевод, чтобы его голова пошла кругом, и больше не было интересно, откуда Снафу знал все эти грассирующие и плавные слова, вьющиеся тонкими атласными лентами на ветру. Они шагали по вечерним улицам в красных огнях, держась друг за друга. Было многолюдно, то и дело мелькала зелёная военная форма. На них никто не обращал внимания — так отменно они играли пьяных, едва стоявших на ногах. — Узкоглазые — такие уродки, — сказал Снафу задумчиво, проводив взглядом пару женщин. — То ли дело я? — не своим голосом спросил Юджин. И откуда в нём только появилось это дешёвое смешливое выражение — он сам не знал. — Ага, точняк. Люблю рыжих. Снафу осматривался вокруг: искал какое–нибудь место, где за японское золото им дали бы комнату и молчание. В Китае он направо и налево разбрасывался зубами — оттого, что на самом деле не хотел везти их домой — такую причину придумал себе Юджин. У Юджина пересохло в горле, когда они из широкой, тускло горящей реки вышли в лабиринт из узких переулков, в котором было темно и никого, кроме них двоих. Так теперь случалось всегда, когда они оставались вдвоём, или были слишком близко — пусть на секунду. Становилось жарко. Сколько их уже было, таких ночей — столько, что Юджин уже не мог вспомнить каждую в отдельности, хотя отчаянно пытался. Пытался вспоминать узоры и точное расположение пятен грибка на обоях, в какой последовательности, всегда разной, Снафу снимал, сдирал с него одежду, что они пили, в какой фазе была Луна на небе. Каждая мелочь была важна, потому что их не могли держать в Китае вечно. Юджин понимал, что он шагает по своему сну, который уже во весь опор мчался к концу, чтобы стать лишь коротким мигом воспоминания. Приказ о демобилизации уже был на подходе, как приговор, как пуля в затылок. Теперь уж точно можно было проживать каждый день, как последний. Он допил плещущийся на донышке ром и выпустил из рук бутылку, которая ударилась о землю и откатилась назад. Снафу заглянул ему в глаза с извечным ехидством. — Мэрриэл. — Чего? — Ничего. Просто нравится твоё имя, — Юджин обхватил лицо Снафу ладоням. — Произносить его. Мэрриэл. Он сам слышал запах алкоголя из своего рта, когда выдохнул его имя — это было так захватывающе и совершенно безумно, что стоило дурацкой счастливой улыбки. — Сделай ещё пару комплиментов, и можешь делать со мной всё, что захочешь, — Снафу тоже улыбнулся. — Мэрриэл. Юджин поцеловал его сам, отчаянно и отважно, зажмурив глаза. Снафу с любопытством поддавался ему во всём, не пытаясь вырвать инициативу, и терпеливо ждал, когда же он наиграется со своей мнимой властью. Но Юджин всё для себя решил. Или всё же это решил Снафу, за них обоих, как это и бывало всегда — так ли важно это было, так ли нужно было объяснять себе, почему. Почему рука Юджина гладила Снафу сквозь грубую ткань форменных брюк так беззастенчиво и легко, а потом колени упёрлись в землю, встречаясь с уличной грязью. Падать было не больно. — Юджи, ты же помнишь, что тебе этими губами ещё мамулю свою целовать? — услышал он голос Снафу сверху, пока расстёгивал штаны. Насмешка или предостережение? — Да, помню. Так хорошо, что война отучила думать дважды, оставляя лишь надежду на то, что первая же мысль будет правильной. Война отучила думать дважды, а Снафу старался отучить думать вовсе. Юджин взял его член в руки и отодвинул крайнюю плоть. Он всё для себя решил, раскрывая губы ему навстречу и стараясь изо всех сил не задеть нежную кожу зубами. Снафу не проронил ни звука до последней секунды, не старался давить Юджину на затылок и как–то взять на себя контроль. Опять — лишь глубокое дыхание в уличной тишине, где ещё раздавались чьи–то далёкие шаги, капала вода с крыш, гудели моторы редких машин. Это даже злило — Снафу был будто бы не здесь, и будто не его член Юджин пытался принять как можно глубже в рот, задыхаясь. Снафу было настолько плевать, что минут через пять он предательски засмеялся и отстранил Юджина, говоря: — Неплохая попытка, Джи. — Спасибо, — бросил Юджин, стирая рукавом странное ощущение с губ. Да, он вернётся в Мобил и всех поцелует ими. И маму, и бабушку, и Сида, и его сестру, и их мать тоже, и едва удержится, чтобы не рассказать всем о том, как коротал время до демобилизации, как ему было весело и хорошо в китайских подворотнях, и какие у него были замечательные товарищи, с которыми он ходил в увольнения. — Эй, не дуйся. Я вспоминал, куда мы можем пойти. Прозвучало неубедительно лживо. — Здорово. — Идём. Снафу схватил Юджина за локоть и потащил за собой. Юджин чувствовал себя проигравшим и медленно мирился с этим фактом. На ходу Снафу достал из кармана почти пустую пачку сигарет и зажал в зубах две. Юджин протянул ему зажигалку с дрожащим огнём, и получил взамен сигарету, пристроенную ко рту. Табак давил к земле, так, что хотелось усесться на неё и не двигаться никуда, но Юджин продолжал идти, едва справляясь с тяжестью чужой руки, опущенной на плечи. — Юджи–ин, — пальцы Снафу пробрались в щель между пуговицами на рубашке. — Что? — У тебя колени грязные, — сказал он и затянулся. — О, правда? — Сам виноват. Казалось, что они заблудились, Юджин не мог в это поверить. Но вот бы это оказалось правдой, и они заблудились бы навсегда, и не было бы этой ночи конца и края, а большая стальная лодка отплыла бы в Америку без них. Никто не заметил бы столь жалкой пропажи. Луна убывала. На небе не было ни единой звезды, только болезненный мрак облаков. Хотелось погрузиться в него с головой. — Мэрриэл, — на выдохе произнёс Юджин. — Чего? — Мы скоро отправимся домой. — Ты думаешь? — Разве нет? — Нет, — сказал Снафу невозмутимо. Его докуренная сигарета кометой устремилась к луже и зашипела в ней, угасая. — Я просто тут подумал… — начал Юджин. — Начина–а–ается, блять, — попытался прервать его Снафу. — …мы никогда не будем счастливее и лучше, чем мы есть сейчас. Дальше всё будет становится только хуже. «Но куда уж хуже» — в то же время подумал Юджин, останавливаясь. — Да заткнись ты уже, — Снафу прошёл несколько шагов в одиночестве и тоже остановился. — Скоро всё закончится. — Что всё? Ничего нет. Идём дальше. Недостижимая чернота неба опустилась Юджину на плечи. Снафу схватил его за руку, как безвольную игрушку, и потащил дальше. Он наконец привёл Юджина туда, где со знанием дела постучал в одну из десятка похожих дверей, протянул пожилой китаянке золотой зуб из своего кармана и улыбнулся ей, как старой знакомой, и втолкнул его в открытую комнату. Они оба пропахли табаком. У Юджина во рту застрял солоноватый вкус, который не перекрылся сигаретой, и он пожалел, что не поцеловал Снафу сразу же, как поднялся с колен — чтобы и ему перепало этой соли. Одежда быстро оказалась на полу. Юджин быстро оказался зажат между кроватью и Снафу, который неугомонно и больно касался его везде, куда доставали руки — чтобы оставить синяки, которые расцветут как раз к тому времени, когда придётся вернуться в казарму. Юджин не сопротивлялся этому, даже не был против засосов выше кромки воротника — кому какое дело. Он не защищал себя, а радостно предлагал, отдавал, не жалея. Только забил голову посторонними мыслями, которые почти помогли покинуть тело, закусил губу и прикрыл глаза, прислушиваясь к шипению змей внутри. А ведь Снафу был бы счастлив, будь это тот же акт мародёрства — ему было бы и веселее, и проще, и понятнее. Становилось нестерпимо жарко, воздух густел, и пот проступал на горящей коже. — Юджи–и–ин, — Снафу обдал его ухо горячим дыханием. — Ты ещё жив? Ответом ему послужил блеск распахнувшихся глаз и долгое молчание. — Я даже не знаю, — тихим шёпотом произнёс Юджин. Ему вдруг стало невыносимо горько и больно дышать, словно воздух наполнился алмазной крошкой. Снафу, заскучав от вида страданий Юджина, опустился на кровать, оставляя его в покое. Потолок комнаты ничем не отличался от неба, такой же беспросветный и готовый обрушиться. Умереть здесь и сейчас — не самый худший вариант из возможных. Юджин знал: всё, что ему удалось произнести вслух за сегодня, было чистейшей правдой.