Морфий [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

      Мой разум и здравый смысл сдаются к чертям, когда Дилан скользит пальцами по моей обнаженной коже, высекая искры блаженства, сводя с ума, заставляя выгибаться ему навстречу. Кажется, что вокруг нет ничего, кроме него. Он заполнил собой весь мой мир, разобрал его по кусочкам, подчинил себе.       Запускаю пальцы в его темные волосы и прижимаюсь губами к его обнаженному плечу, вызывая тем самым приглушенный стон. Дилан впивается пальцами в мое бедро, сильнее прижимая к себе. Из груди вырывается тихий вскрик, закусываю губу и зажмуриваюсь, пытаясь контролировать дыхание.       Я хочу большего. Никогда еще ничего не хотела так сильно, как этого.       Впиваюсь ногтями в его спину, заставляя шипеть от неожиданности и боли. Дыхание сбивается, а сердце практически не бьется, словно замерло в предвкушении.       Но эта прекрасная сказка оборачивается кошмаром, когда в памяти всплывает тот жуткий день. Грубые руки Оуэна, задирающие подол платья и оставляющие синяки на бедрах. Смех его друзей и капризный голос Эшли.       — Пусть она не громко кричит.       Замираю, продолжая ощущать все прикосновения Дилана, каждое его движение и поцелуй, но тело больше не откликается на эти ласки. Словно парализует. Губы дрожат, и я выдавливаю из себя:       — Дилан, прекрати.       Парень выдыхает, обжигая горячим дыханием кожу на шее, и приподнимается на локтях, хмуро глядя в мое лицо. Закрываю глаза и вновь слышу раздраженный вздох.       — Блять.       Обнаженную кожу обдает потоком холодного воздуха, от чего она покрывается «гусиной кожей». Я уже не ощущаю его тепла, только слышу скрип кровати, да тихие ругательства. Приоткрываю глаза и наблюдаю, как Дилан натягивает футболку и наклоняется, чтобы поднять с пола толстовку. Сажусь и подтягиваю к груди одеяло, стремясь скрыться от внезапного холода.       — Прости…       — Все нормально, — бросает ОʼБрайен, надевая толстовку и наполовину застегивая молнию на ней. — Я просто дибил.       — Дело не в тебе, — поджимаю губы и ложусь на край кровати. Тяну руку к полу и поднимаю с него свою кофту. Дилан закатывает глаза и качает головой.       — Я в курсе, спасибо. Не совсем идиот, знаю, что тебе трудно это сделать. Поэтому и дибил. Нечего было торопить события. Вообще не стоило этого делать.       С некой обидой смотрю на него, словно он только что прямым текстом сказал, что это все одна большая ошибка.       — Ты издеваешься?       — Блять… — вновь выдыхает он и запускает пальцы в волосы, которые уже и так в полнейшем беспорядке моими стараниями. — Просто все повторяется…       — Так то, что ты мне рассказал, это еще не все? — надеваю кофту и подтягиваю колени к груди. Обхватываю их руками и прижимаюсь щекой, разглядывая россыпь родинок на лице ОʼБрайена. По телу разливается приятное тепло от того, что мы вроде как прояснили наши отношения, вот только это дело портит тот факт, то что я испортила один из лучших моментов моей жизни.       Дилан не Оуэн, Мэгс. Он не сделает ничего плохого.       — Пожалуй, нет, — бормочет Дилан и косится на меня. — Все еще хочешь знать обо мне все?       — Определенно, — серьезно киваю, боясь спугнуть его. — Сегодня я твоя жилетка, твой тайный дневник или священник. Выговаривайся.       Парень издает нервный смешок и поджимает под себя одну ногу.       — Знаешь, а ведь у меня была девушка. Хотя, ее сложно так назвать. Скорее, хорошая подруга, которая вытянула меня из дерьма.       — И кто она?       — Тейт, — Дилан говорит это имя с некоторой опаской, словно боясь потревожить старые раны. — Ее звали Тейт.       — Звали? — мне не нравится это слово. Как будто этой девушки больше нет, есть только воспоминания и больше ничего.       — Она умерла, — отрешенно произносит Дилан и продолжает говорить, глядя в стену невидящим взором, словно он уже не находится со мной в одной комнате, а где-то далеко с Тейт. — У нее была шизофрения. Насколько я знаю, передалась от бабушки. Но… Тейт была необыкновенной. Смотрела на мир иначе. Каждый раз говорила нечто такое, от чего у меня дымился мозг, но настолько правильное, что это завораживало. Трудно было не влюбиться в нее. Особенно, когда ты больной одинокий шестнадцатилетний подросток, постоянно думающий о смерти.       Дилан замолкает, словно вспоминая ее, а я чувствую, как внутри все сжимается от боли и жалости. Боль за Дилана, потерявшего близкого человека. Жалость к Тейт, сходящей с ума, но помогающей ему держаться «на плаву».       — Я правда думал, что мне жить осталось от силы пару месяцев, и не хотел, чтобы она сильно привязалась. Боялся, что она не переживет мою смерть. Но все зашло слишком далеко, — Дилан щурится и вздыхает. — Я сказал, что не люблю ее и ушел. Старался не пересекаться с ней, но к тому моменту ее болезнь уже прогрессировала с невероятной скоростью. До этого она лежала в больнице с разодранным лицом. Сама себе расцарапала, ей мерещились голоса. После моего ухода ей стало хуже. Развилась паранойя. Но… Ее мать не хотела признавать, что ее дочь психически не здорова. Тейт надо было положить в психиатрическую лечебницу, там за ней посмотрели бы. Но ее поместили в самый простой хоспис, — Дилан сглатывает, и я понимаю, что он приблизился к той части рассказа, которую вспоминать больнее всего. — Подробностей не знаю. Мне рассказали только то, что за ней не уследили… Она покончила с собой. В кармане больничного халата нашли записку для меня. Она написала, что все равно любит меня и будет ждать там, куда ее занесет. Знаешь, она верила в Рай для нас…       Голос Дилана срывается, и он проводит ладонью по своему лицу, будто пытаясь стереть неприятные воспоминания, запрятать на самое дно души, чтобы не было так плохо. Я тихо раскачиваюсь из стороны в сторону, ожидая продолжения.       ОʼБрайен делает глубокий вдох.       — Та медсестра, которая должна была смотреть за Тейт, отделалась лишь штрафом да запретом на данный вид деятельности. Представляешь? — Дилан щурится и с силой сжимает челюсти. — Из-за нее умер человек, а ей всего лишь запретили работать медсестрой да содрали небольшую сумму денег. Как будто это поможет матери Тейт компенсировать потерю дочери.       Он вздыхает и криво усмехается, давая понять, что рассказ окончен. Я трясу головой, пытаясь, наверное, вернуть мысли на место, но все жутко спутано. Мне интересно, какой была Тейт, ее характер, что она любила и как мыслила, но я понимаю, что это будет слишком больно для него, поэтому выдавливаю из себя улыбку и протягиваю ему руку.       — Иди сюда. Давай просто полежим.       Дилан подозрительно смотрит на мою раскрытую ладонь, а потом все же ложится рядом со мной, закинув руки за голову. Молча разглядывает потолок, а потом мне в голову приходит неожиданная мысль.       — Дилан?       Парень поворачивает ко мне голову, вопросительно приподняв брови, а я выдыхаю:       — Давай просто уедем?       — Ты это серьезно? — он приподнимается на локтях и с недоумением смотрит на меня, словно ожидая, что я рассмеюсь и скажу, что это была шутка.       — Серьезно, — зажмуриваюсь, представляя себе другую жизнь. Подальше отсюда. Подальше от Эшли и Оуэна. Дальше от лжи родителей. Только я и Дилан.       — А как же школа, отличница ты наша? — хмыкает он, и я чувствую, как он проводит кончиками пальцев по моему лицу. Легко, словно прикосновение ветра. Открываю глаза и грустно улыбаюсь.       — В последнее время я пересмотрела свое отношение к жизни. Да и учеба все равно испорчена. Так что, какая разница?       — Мне нравится твоя идея, — признает Дилан и откидывается обратно на подушки. — Как на счет того, чтобы завтра в последний раз сгонять в школу?       — Отлично, — на губах играет легкая улыбка и я снова закрываю глаза.       Мы лежим на моей кровати, прижимаясь боком друг к другу, мечтая о лучшей жизни. Впервые за эти пару недель (а кажется, что прошла целая вечность) я расслабляюсь и чувствую себя нормальной.       Я чувствую себя целой.

***

      — Да дайте мне пройти к сестре!       — Через полчаса заканчивается время для посетителей.       — Вот через полчаса и выгоните, — Оуэн отодвигает с дороги медсестру и быстро идет по коридору в палату к Эшли. Внутри все клокочет от злости на этого тупого ОʼБрайена, на Зака и самого себя. Надо было прикончить наркомана битой, если бы знал, что все так обернется. Надо было послушать Зака и не лезть в это все дело вообще. Теперь его лучший друг заодно с Диланом, который встречается с его бывшей девушкой.       Отлично, Миллс, ты все проебал.       Заходит в палату и замечает, что Эшли уже сидит на постели и, морщась, ощупывает свою голову. Не обращает внимания на звук открывшейся двери, лишь пальцы замирают.       — Привет, сестренка, — впервые в голосе блондина нечто похожее на нежность. Стоун издает какой-то странный приглушенный звук.       — Надо почаще попадать в аварию для того, чтобы ты меня так называл.       — Не стоит, — бормочет Миллс и подходит ближе. Хмурится, так как Эшли выглядит более чем странно.       Как какая-то кукла, которую сломали. Или игрушка, которую потрепали да выбросили.       Спокойно, Оуэн. Ее недавно сбили. Ничего удивительного.       Да только что-то все равно не дает покоя.       — Я знаю, кто это сделал, Эш, — присаживается на корточках у кровати сестры и осторожно сжимает ее ладонь. Она холодная, будто специально держали в морозильнике. — Это все Дилан ОʼБрайен. Он сбил тебя.       Из груди Эшли вырывается всхлип, и Оуэн непонимающе хмурится. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Спокойствие или же вспышка ярости и крики о том, что этот гребаный наркоман ответит за все. Но не это.       — Эш, с тобой все хорошо?       Девушка поднимает голову и смотрит сквозь брата покрасневшими глазами.       — Они хотят, чтобы я подписала разрешение… Они хотят отключить мою мать…       Ее лицо искажается и из груди вырываются хриплые рыдания, чем-то напоминающие вой раненого зверя. Эшли хрипло кричит, прижимая холодные ладони к лицу и раскачиваясь вперед и назад, повторяя только эти слова.       — Они хотят отключить мою мать. Они хотят отключить маму…       Миллс шипит от боли в груди. Словно дыру пробили этими словами и криками. Голова раскалывается от душераздирающих воплей сестры. Зажмуривается, массируя пальцами виски.       — Черт… Я поговорю с врачами. Успокойся, мы что-нибудь придумаем.       — Ничего нельзя сделать, — невнятно бормочет девушка, буквально захлебываясь рыданиями.       Сломленная.       Убитая к чертям.       Перешедшая границу, стремясь отомстить за мать.       Люди всегда причиняют боль другим, за то что когда-то больно сделали им.       — Все будет хорошо, ладно? — сжимаю челюсти и целую Эшли в макушку. Глаза начинает щипать, и я жмурюсь. Нельзя показывать слабость. Сейчас нужно попытаться сделать хоть что-то.       Выхожу из палаты, стараясь не прислушиваться к приглушенными рыданиям и всхлипам за спиной. Руки трясутся, что-то подсказывает мне, что врачи и Эшли правы. Что Линде уже не помочь. И единственный выход — это отпустить ее. Она уже мертва, только тело функционирует благодаря медицинским приборам.       Подхожу к стойке информации и стучу пальцами по гладкой поверхности, привлекая внимание. Женщина поднимает голову и одаривает меня профессиональной улыбкой.       — Чем могу помочь?       — Мне нужен врач, присматривающий за Линдой Стоун, — закусываю щеку изнутри, отбивая ногой непонятный ритм.       — Кем вы ей приходитесь?       — Я брат ее дочери. Эшли Стоун. Она сейчас находится в больнице и не может сама заняться этим вопросом, — стараюсь говорить спокойно, но в голове все еще звучат крики Эшли.       Они хотят отключить маму.       Женщина приподнимает брови и вдыхает.       — Но вы не прямой родственник.       Поджимаю губы.       — Один прямой родственник в невменяемом состоянии валяется дома, ужранный в хлам. Другой прямой родственник лежит в палате после аварии. Так могу я поговорить с врачом Линды?       Женщина кусает губы и переводит взгляд на экран компьютера.       — У доктора Брауна смена заканчивается через десять минут. Он сейчас в пятьдесят девятом кабинете.       — Спасибо, — отхожу от стойки и подхожу к информационному стенду, где написаны номера кабинетов и этаж. Замечаю фамилию Брауна и нужный номер в строке второго этажа и поднимаюсь по лестнице. Довольно быстро нахожу кабинет и вхожу без стука. Нет времени на всякие долбанные правила приличия.       Молодой темноволосый мужчина лет тридцати, сидящий за столом и заполняющий какие-то формы и бумаги, поднимает голову и с неодобрением смотрит на меня.       — Молодой человек, у нас принято стучаться.       — Вы доктор Браун? — игнорирую замечание и подхожу к столу. Видимо, у меня на лице написано, что мне нет дела до этих правил, потому что врач медленно кивает и указывает мне ручкой на стул напротив.       — Вы о чем-то хотите поговорить?       — Я по поводу Линды Стоун, — опускаюсь на стул и сцепляю пальцы в «замок». — Я брат Эшли Стоун.       — Понятно, — мужчина вздыхает и откладывает бумаги в сторону. — Мы решили отключить миссис Стоун от приборов.       — Это я знаю, — досадливо морщусь и подаюсь вперед. — Почему?       — Ее состояние стабильно.       — Но ведь это хорошо? — непонимающе хмурюсь. — Какого черта вы ее отключаете?       — Она в коме, мистер… — доктор Браун делает паузу, и я торопливо представляюсь:       — Миллс. Оуэн Миллс.             — Мистер Миллс, — кивает мужчина. — Было бы хорошо, и даже замечательно, если бы мама вашей сестры пошла на поправку. Но она застыла. Нет улучшений. И это плохо.       — Но ведь люди по несколько лет находятся в состоянии комы, а потом приходят в себя, — еле сдерживаюсь, чтобы не запустить в доктора чем-нибудь тяжелым. Например, статуэткой «За заслуги в области медицины», стоящей на столе около меня. — Почему же она исключение?       — Мы провели ряд тестов, — говорит он таким тоном, будто это предложение все объясняет. И я понимаю, что спор бесполезен.       — Неужели ничего нельзя сделать?       — Сожалею, — невозмутимо говорит мистер Браун и утыкается в свои бумаги. — Но мать вашей сестры не очнется.       Поднимаюсь со стула и выхожу в коридор. Прислоняюсь спиной к стене и ерошу волосы.       Мать вашей сестры не очнется.       Очередной удар под дых.       Эта жизнь ломает их.