Морфий [РЕДАКТИРУЕТСЯ]

      Я просыпаюсь от того, что кто-то рядом со мной переворачивается на бок, придавливая меня рукой. Протестующе мычу и, открыв глаза, пытаюсь повернуться, пихая своего соседа локтями.       — Да угомонись ты, — сонно ворчит мне на ухо Дилан, зарываясь лицом в мои волосы. Его теплое дыхание пробирает до дрожи, и я расслабляюсь, но тут же подскакиваю на месте.       — Школа!       — Начинаю жалеть, что предложил этот вариант, — ОʼБрайен вздыхает и наконец переворачивается на спину, позволяя мне сесть. Широко зеваю и смотрю на часы. Пятнадцать минут восьмого. Вот что значит многолетняя практика подъема в такую рань. Организм — лучший будильник.       — Вставай давай, — поднимаюсь с кровати, запутавшись в одеяле. Дилан смеется, и я улыбаюсь, наслаждаясь этим звуком.       Подхожу к шкафу и заглядываю туда в поисках чего-нибудь подходящего для «Последнего дня в этой школе». Замечаю в зеркале, что Дилан даже и не думает вставать, и упираю руки в бока.       — Дилан ОʼБрайен!       — Мне не в чем идти, — хмыкает он и переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку. — А домой зайти не успеваю.       — У отца тонна футболок, он даже не заметит, если я возьму одну для тебя, — парирую я и, взяв с кресла подушку, кидаю ее в парня. — Поднимайся!       ОʼБрайен ворчит и встает с кровати. Потягивается, выгибаясь в пояснице, и чешет щеку, широко зевая.       — Ванная помнишь где? — спрашиваю уже на пороге, собираясь идти в родительскую комнату за футболкой. Дилан кивает, и я быстро забегаю в спальню Джонатана и Амелии. Хмурюсь, замечая, что кровать не тронута со вчерашнего дня. Значит, они оба не ночевали дома.       Залезаю в шкаф и достаю оттуда серую футболку, которую отец хранит больше как память. Старая вещь, в которой он играл за сборную своего университета и в которой сделал предложение моей матери. До жути романтично. Надеюсь, папа не обидится.       Выхожу в коридор и слышу плеск воды, доносящийся из ванной. Осторожно открываю дверь, на всякий случай повернув голову в сторону стены. Подхожу к раковине и кладу на край футболку, а затем спускаюсь на кухню, чтобы приготовить завтрак.       Только вот понятия не имею, что ест Дилан.       Застываю у холодильника, кусая губы и судорожно соображая, что можно быстро сделать.       Кто бы мог подумать, что я буду беспокоиться о таких вещах. Что буду просыпаться утром в одной кровати с Диланом ОʼБрайеном, мальчишкой из детства, которого я забыла. Жизнь — сложная штука.       В итоге останавливаю выбор на традиционных тостах с джемом и чае. Ставлю чайник и кладу хлеб в тостер. Нервно ломаю пальцы, пытаясь вспомнить, где у нас стоит баночка с джемом. Начинаю бегать по кухне, заглядывая в каждый шкафчик, громко хлопая дверцами и с грохотом двигая стул, чтобы заглянуть на самый верх.       Слышу за спиной покашливание и, повернувшись, замечаю Дилана, стоящего в дверях, прислонившись плечом к косяку. Отмечаю, что ему идет папина футболка. Сразу веет чем-то домашним. Родным.       — Ты всегда так суетишься по утрам? — ОʼБрайен скрещивает руки на груди и чешет нос. Двигаю стул к последнему верхнему шкафчику и, наконец, достаю оттуда джем.       — Только в крайних случаях, — улыбаюсь и ловко спрыгиваю со стула. — Надеюсь, ты ешь тосты.       — Иногда, — кивает Дилан и садится за стол. — Обычно стараюсь держаться на йогурте или еще чем-то легком. Один из побочных эффектов моей болезни — нарушение работы желудка.       — Тогда может не стоит? — в нерешительности кошусь на тостер, из которого уже начинает доноситься дразнящий запах еды.       — Я ж не говорю, что нельзя, — Дилан закатывает глаза. — Ты слишком напряжена. Расслабься.       — Легко сказать, — бормочу под нос и бросаюсь заваривать чай, нервно глядя на часы. Надо успеть поесть и собраться.       ОʼБрайен с невозмутимым видом встает из-за стола и идет помогать мне с завтраком. Пока я делаю чай, он достает тосты и намазывает джемом.       Самое обычное утро.       Утро, которого нам не хватало.

***

      В школе мы производим настоящий фурор, появляясь там вместе. Вот и новая сплетня. Мэгги Уильямс и Дилан ОʼБрайен. А история с изнасилованием выброшена в мусорное ведро.       Когда-то мне нравилось, наверное, быть популярной. Сейчас же это всё раздражает, но мне не приходится притворятся, что меня интересует эта ситуация.       Что ж, действительно, мои взгляды на жизнь изменились.       Дилан демонстративно показывает средний палец любому, кто в нашем присутствии начинает шептаться про «этого наркомана и отличницу Уильямс», показывая всем видом, что ему абсолютно плевать на всех.       И я согласна с ним.       Нам плевать.       Скоро мы уедем отсюда.

***

      Оуэн стоит у своего шкафчика, исподлобья глядя на то, как Мэгги и Дилан мило беседуют у кабинета биологии.       Мило.       Блять, ни черта не мило.       Вот ОʼБрайен что-то говорит, и Мэг смеется, поправляя светлые волосы.       Она всегда поправляет их, когда смущается.       Интересно, они уже трахались?       Блондин ударяет кулаком по шкафчику, распугивая проходящих мимо младшеклассников, отворачиваясь от этой парочки, от которой тянет блевать.       Сам виноват, Миллс. Она все еще могла быть с тобой.       Мотаю головой.       Смысл себя корить сейчас?       Тем более, ненависть к этому долбанному ОʼБрайену перекрывает все другие чувства.       Ему нужен совет. Хотя бы просто высказаться тому, кто мог бы его понять.       Миллс ссутуливает плечи и идет в сторону кабинета директора.       В кабинет отца.       Впервые по своей воле, желая просто поговорить как сын с отцом, почувствовать, что он не один.       Стучится в дверь и слышит, как в кабинете скрипит кресло.       — Войдите, — кричит Том Хэндерсон, и Оуэн поворачивает ручку двери, заходя внутрь.       — А, Оуэн, проходи, — машет рукой мужчина. — Как дела?       — Спрашиваешь из вежливости? — блондин садится в кресло, в котором провел невероятное количество времени, выслушивая нотации по поводу своего поведения и иногда похвалу об успехах в учебе и спорте. Но ни разу это не было так, как отец хвалит своего сына. Отношения на уровне «директор-ученик». Никакой родительской теплоты.       — Нет, мне и правда интересно, — пожимает плечами Том. — Ты никогда не приходило ко мне по своей воле. Что-то случилось?       — Ага, — тру подбородок, разглядывая отца и совершенно не зная как начать. Что мне сказать?       Пап, я ревную девушку, которую изнасиловал, к парню-наркоману.       Догадываюсь, что он ответит.       Я же сам все испортил.       И у меня уже нет никаких прав на Мэгс.       — Давай только побыстрее, я собирался навестить Эшли и Линду в больнице, — говорит Томас и встает с кресла и собирает бумаги, лежащие на столе. Он даже не смотрит в мою сторону.       Ему плевать на меня.       — Линду отключают, — напоминаю я, чувствуя себя полным идиотом. Не нужно было сюда приходить.       — Ее не отключат, пока Эшли не подпишет разрешение. Она умная девочка и не станет этого делать, — Хэндерсон смотрит на наручные часы. — Знаешь… У тебя же не срочная проблема, да? Давай ты зайдешь ко мне завтра?       Ненужный.       С силой сжимаю подлокотники кресла, глядя перед собой.       Просто ты не нужен, Оуэн.       Томас нетерпеливо стучит пальцами по поверхности стола, раздражая с каждым мгновением сильнее и сильнее.       Поднимаюсь, стараясь выглядеть невозмутимым. Я никогда не покажу этому человеку, на сколько мне херово.       — Удачной поездки, — сухо бросаю я и выхожу из кабинета, еле сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег.       Ненужный.       Одинокий.       Сломленный.

***

      — Эй, Дилан, смотри! — после первого урока мы выходим в коридор, и я дергаю парня за рукав толстовки. Указываю на информационный стенд, на котором висит яркий плакат, говорящий о том, что завтра состоится тематическая вечеринка в стиле 90-х. Школа часто устраивает такие мероприятия, дабы ученики не называли это место адом. Довольно весело, особенно танцы до самого утра.       — Школьный дискач, все ясно, — фыркает ОʼБрайен и тут же меняется в лице, заметив мой умоляющий взгляд. — Нет. Нет, и не проси.       — Ну пожалуйста, — вцепляюсь пальцами в рукав его кофты и надуваю губы, выглядя со стороны как типичная капризная девчонка. — Потом мы уедем. Кто знает, попадем ли мы еще когда-нибудь?       — Да ты издеваешься, — парень закатывает глаза. — Я костюм не надену.       — То есть, ты согласен? — не могу сдержать торжествующей улыбки.       Похоже, с решением уехать отсюда, у нас начинает налаживаться жизнь.       — Живем один раз, — фыркает он и, прищурившись, разглядывает кого-то в толпе. Смотрю в ту же сторону, что и он, и замечаю Зака, который активно пробирается к нам. Митчелл морщится и прикладывает руку к груди где-то в области ребер, но, добравшись до нас, выдавливает из себя улыбку.       — Так вы теперь вместе?       — Как жизнь? — Дилан игнорирует вопрос и ударяет парня кулаком в плечо. Тот шутливо шипит и ухмыляется.       — Ну, сравнивая с вами, все по старому.       — Как ребра? — ОʼБрайен указывает подбородком на обозначенное место, и Зак поджимает губы.       — Надо будет в больницу еще раз сгонять.       Хмурюсь.       — А что с ребрами?       — Подарочек от Эшли, — Зак непринужденно пожимает плечами и тут же морщится.       — Не понравилось то, что я отказался им помогать.       — Сволочизм у них, видимо, в крови, — замечает ОʼБрайен. Рыжий с недоумением смотрит на него, и я понимаю, что он не в курсе их родства.       — Эшли — сестра Оуэна со стороны отца, — сообщаю я, понижая голос. Мимо снуют ученики, и совсем не хочется, чтобы кто-то подслушал разговор. Митчелл несколько секунд переводит взгляд с меня на Дилана и обратно, а потом вздыхает.       — Черт, мог и сам догадаться.       — Они хорошо скрывали, — пожимает плечами Дилан, и тут звучит звонок на урок. Хватаю парня за руку и тащу его в сторону нужного кабинета, помахав на прощание Заку.       — Пойдем, мы же не хотим опоздать?       ОʼБрайен мученически закатывает глаза, но терпеливо идет за мной, даже и не думая пререкаться.

***

      — Отлично, Эшли, можешь идти домой, — врач просматривает бумаги и ставит на них свою подпись, после чего переводит взгляд на девушку, сидящую на краю больничной койки в уличной одежде, готовая наконец-то сбежать отсюда. — Травма была не опасна, и ты вполне здорова. Сотрясения нет.       — Спасибо, — как-то безэмоционально произносит она и поднимается с кровати. Медленно, словно ей не восемнадцать, а все восемьдесят. Доктор захлопывает папку с бумагами и вздыхает.       — Послушай, Эшли. Я понимаю, как это для тебя тяжело. Но у нас нет выбора.       — Если ее отключить, она умрет, — кажется, девушка даже не слышит того, что ей говорят.       Терять родителей всегда тяжело. Но еще тяжелее своими руками подписывать им смертный приговор.       — Она не очнется. Ты не можешь вечно держать ее здесь, — мужчина трет переносицу. — Сейчас я говорю с тобой не как врач. А как человек, которому тоже трудно принять данное решение. Смерть — это не то, к чему можно привыкнуть. И не то, что нужно поощрять. Но порой это вынужденная мера. Твоей мамы уже нет. Так что отпусти ее. Эшли некоторое время смотрит в пол, кусая губы и взвешивая все «за» и «против». А затем кивает.       — Можно я с ней попрощаюсь?       Наверное, это та стадия, когда ты уже не можешь плакать и просто смиряешься с обстоятельствами.       — Конечно, — врач выходит из палаты и идет на стойку, чтобы взять ключ. Похоже, никто не сомневался, что Эшли примет верное решение, так как в коридоре она замечает доктора Брауна и Ирину. Они о чем-то тихо переговариваются, но Стоун все равно.       Ей открывают дверь в палату матери и пропускают вперед, держа наготове нужные бумаги. Никто не произносит ни слова, прекрасно чувствуя эту гнетущую атмосферу.       Девушка подходит к койке, на которой лежит Линда Стоун, и, по обыкновению, поправляет ей одеяло. Опускается на стул рядом и берет маму за руку. Холодную как лед.       — Привет, мам, — голос хриплый, и девушка откашливается. — Знаешь… Я о стольком тебе еще не рассказала, — выдавливает из себя улыбку, но губы дрожат слишком сильно. — Мам, прости меня. Я выросла не той девочкой, которой ты хотела меня видеть. Жаль, что я поняла это слишком поздно, когда уже ничего не исправить.       Эшли сама не знает, говорит ли она про ситуацию с мамой или же про нее и Мэгги. Слова льются сами собой, и она уже не замечает слез. Эшли держит маму за руку, вслух вспоминая самые яркие моменты из детства, проведенного с ней.       Уроки езды на велосипеде. Вылазка в заповедник. Походы с семьей в горы и пикники.       Вот Эрик улыбается и кричит им с мамой, чтобы они встали около огромного фонтана, чтобы он мог их сфотографировать на память. Линда берет маленькую Эшли на руки и они застывают со счастливыми лицами.       Кто мог подумать, что «на память» приобретет совершенно другой оттенок.       Через несколько минут Стоун в последний раз сжимает мамину ладонь и, наклонившись, целует ее в лоб.       — Прости…       Врачи молча протягивают ей бумаги и ручку. Эшли делает глубокий вдох, а затем ставит свою подпись.       — Мисс Стоун, я прошу Вас выйти из палаты, — официально обращается доктор Браун, и девушка не спорит. Выходит из палаты и срывается на бег, чтобы не слышать этого мерзкого писка приборов и голоса врача, объявляющего время смерти.

***

      Эшли добирается до дома, совершенно не помня, как дошла. Внутри словно кто-то пробил дыру. Кажется, что перекрыли все дыхательные пути.       Ее мамы больше нет.       Заходит в дом и слышит пьяное мычание из гостиной. Эрик опять пьян.       И ему еще предстоит узнать, что Линда Стоун мертва.       Эш несколько секунд прислушивается к этим звукам, а затем бежит вверх по лестнице. У нее срывает крышу, а боль затмевает все вокруг.       Кто виноват в смерти ее матери?       Кто сделал это?       И кто не понес никакого наказания?       Блондинка вбегает в свою комнату и открывает верхний ящик комода. Роется в вещах, пытаясь отыскать то, что еще полгода назад спрятала от Эрика, чтобы он не совершил самоубийство.       Наконец дотрагивается пальцами до холодного металла и достает из ящика пистолет.       Во всем виновата Мэгги Уильямс.       И она ответит за это.