Как вредно бывает мечтать о смене обстановки

      В полусонном утреннем состоянии, когда ты еще видишь сон, но уже осознаешь, что это сон, а не заманчивая реальность, Вера резко вспомнила, что произошло вчера. Это воспоминание сработало лучше любого будильника, и девушка моментально открыла глаза.       «Я вернулась!...»       Она обнаружила себя на мягкой кровати Шакки, укрытой одеялом, а на тумбочке лежала пара черных носков вместе с маленьким желтым полотенцем.       «Черт, я все еще здесь…»       Вера чувствовала себя намного лучше. О мигрени девушка даже и не вспомнила бы, если бы не расположенная около носков игрушка, вызывающая неприятные воспоминания.       «Это ж надо так устать, чтобы увидеть у нее глаза».       Одевшись, умывшись и уже топая вниз по лестнице, девушка размышляла, что преподнесет ей этот день. Утром никого, кроме двух своих новых «друзей», она найти в баре не сможет, выходить за пределы бара опасно, а если не выходить, то остаться здесь, по меньшей мере, на несколько дней совсем не лучшая идея. Так что оставалось просто спускаться вниз, плывя по течению сюжета. Как и всегда в своей жизни.       - Доброе утро, Вера, - поприветствовала её Шакки, четко выговаривая приветствие.       - А, доблое утто? – неуверенно повторила соня, пытаясь научиться местному диалекту.       - Доброе утро, - улыбнувшись, повторила хозяйка бара.       - Доброе утро. Доброе утро! – усмехнулась Вера, получив в ответ дружелюбный смешок.       Шакки протирала стакан, опершись локтем о стойку бара и все еще держа в зубах сигарету.       «Сколько ж она курит? Так и легкие отойдут. Ей на вид лет этак тридцать, то есть к сорока она явно будет выглядеть на 55 или около того».       Эх, если бы только девушка знала, как Шакки на самом деле хорошо сохранилась.       Время до обеда пролетело… никак. Ни быстро, ни медленно. Сначала Вера испытывала совсем неподходящее по ситуации волнение из-за пропущенного экзамена, затем – из-за того, что гипотетически может происходить сейчас у нее дома. После вспомнилась Кэрри, которая, выходит, осталась вчера без отчета по практике.       Потом она изучала то, что не успела хорошенько изучить вчера в баре, чтобы хоть немного отвлечься от хорошо спрятанной от самой себя паники.       Все это время высокая брюнетка наблюдала за ней из-за стойки. Раньше Шакки не приходилось держать у себя домашних животных или просто постояльцев, и теперь, когда в баре даже рано утром есть кто-то кроме нее, ей было интересно следить за происходящим. Иностранка крайне мило пытается унять свое любопытство, открывая разные шкафчики на кухне, рассматривая небольшие картины на стенах заведения. Она ничего не переставляла, старалась все оставить так, как было, даже слегка задетый стул поправила, чтобы не оставить следов своего исследования. Для Шакки Вера представлялась то ли ребенком, то ли зверьком, за которым не нужно было ходить по пятам, чтобы он не натворил чего, но при этом с крайне интересным ходом мышления.       Ко второй половине дня, когда Вера уже успела еще раз пройтись с тряпкой в руках по всему заведению, фантазия у нее закончилась. Она просто не знала, чем себя занять в этом помещении, выходить из которого было равносильно сдаться бандитам. Но внутри помещения была лишь барменша, молчаливая и вечно улыбающаяся.       Добивало девушку еще и то, что она не просто не знает, чем себя занять, но еще и теряет драгоценное время на поиски решения ее первостепенной проблемы. Она хотела домой.       Разумеется, Шакки понимала, что ее гостья опечалена. Как самый обычный жест вежливости, она предложила бедняге все же выпить кружку рома за счет заведения, но та отказалась. Придумать что-то еще у барменши не получалось, хотя она и не сильно старалась. В силу своего характера она не видела в этой ситуации большой проблемы, ведь рано или поздно всё должно заканчиваться хорошо.       После обеда Вера даже начала немного постанывать. Кроме того, что она ничего не делала и не предпринимала для возвращения домой, ей просто не с кем было поговорить, из-за чего звуки будто бы сами вылезали из ее тела. Дома, тратя столько же времени в интернете, она не замечала, как сложно молчать и ни с кем не разговаривать. Теперь же девушка прямо-таки чувствовала острую необходимость высказать что-нибудь на родном языке, да только не с кем было обмолвиться словечком. Хотелось сесть на какой-нибудь стул, стонать, мычать и слабо покачиваться на нем. Но, во-первых, не хватало еще сломать хозяйке стул, во-вторых, ее и так уже, скорее всего, приняли за душевно больную, ни к чему было еще подтвердить эти догадки своими стонами.       Попытки поболтать с барменшей были опущены после первого же раза. Пыль была протерта уже везде. На всех стульях в баре Вера уже мысленно и посидела, и поныла, и покачалась.       «Невыносимо».       Между тем Шакки задумалась, каково же этой иностранке приходится на архипелаге. Откуда она? Какие там люди? Знают ли там о дьявольских фруктах и их обладателях? Умеют ли использовать волю? А как там одеваются? Женщине было жаль, что она держит бедную девушку взаперти, пусть и для ее же безопасности.       Но Шакки не была бы Шакки, если бы не верила, что всё всегда будет хорошо.       Во второй половине дня в баре уже было несколько посетителей. Один сел у стойки, весело обсуждая с барменшей последние новости, прибывшие из газет, а двое других уселись за стол недалеко, заказав легкой выпивки и много закусок. Шакки внимательно и с улыбкой слушала бодренького лысого мужчину, который с некоторым восхищением лепетал про Панк-Хазард и то, что очень впечатлен появлением мугивар. Как ни странно, даже спустя долгое время после их объявления многие люди не могли отойти от волнения и предвкушали огромное количество новых интересных статей.       Вере не были интересны истории на неизвестном ей языке, поэтому она уселась на небольшой и давно забытой сцене, на которой она с самого первого посещения этого бара обнаружила огромное количество старой мебели, ящиков и всего остального, что обычно хранят где-нибудь в кладовках.       «Интересно, эту сцену когда-нибудь использовали по назначению? Пел ли на ней кто-нибудь? А может, раньше это вообще не бар был? Я, наверное, этого и не узнаю».       Девушка усмехнулась, представляя, как на ней дуэтом поют Рейли и Шакки. Немного повеселев от такой мысли, совсем чуть-чуть, чтобы не отдаляться от образа бедной потерявшейся девочки, она окинула взглядом старую мебель на сцене.       «А ведь ее можно чуть дальше к стене спихнуть и завесить. И тогда даже место на сцене останется».       Поскольку Вера весь день находилась в таком неприятном состоянии, когда совесть стучит по голове и требует заняться делом, а здравый смысл спорит с ней и утверждает, что тут сделать в принципе ничего нельзя, девушка долго не раздумывала над своими действиями. Не обращая внимания ни на кого в помещении, она встала и подошла к стульям на сцене, тихонько двигая их подальше от края.       В воздух начала подниматься еле заметная пыль. Скрип дерева был едва слышен. Один мужчина за столом на миг отвлекся на подсобного рабочего, после чего быстро вернулся к еде. Шакки даже не смотрела в сторону работяги, не проявляя никакого волнения за свой бар.       Некоторые ящики были пустые, их Вера передвинула быстро. Те, что стояли внизу, были большими и тяжелыми, их пришлось передвигать, прилагая при этом большие усилия. После них на сцене оставались чистые, без грязи прямоугольные просветы дерева пола. Пару половиц трудяга все же поцарапала, но это было почти незаметно. Особенно ей самой, ведь линзы еще вчера были спущены в унитаз.       Немного отряхнувшись, Вера отошла от сцены, оценивая свой небольшой импульсивный труд. На невысоком подиуме теперь стало больше свободного места. Над полом все еще виднелся пыльный туман. Девушка постояла немного, глядя на только что произведенную и никому толком не нужную работу, придумывая, что еще можно сделать для того, чтобы занять время, при чём занять с пользой.       Ящики так неуютно, так нелепо стояли там, около стены на сцене, прижимаясь друг к другу, будто бы пытаясь спрятаться. Спинки стульев виднелись где-то за ними, любопытно выглядывая, пытаясь рассмотреть ту, кто их разбудила. Сама сцена выглядела немного живее, очнувшись от долгого сна. Но очнулась она не полностью. Пыль над полом – всего лишь легкое подергивание ресниц на неоткрытых глазах. Нужно было что-то еще.       Вере нравилось воображать, будто сцена – живая. Теперь тоска с поражением отошла подальше, уступая место скромному энтузиазму. Их хозяйка принялась за сами ящики, пытаясь узнать, что в них лежит, что прячут в себе эти напуганные и съежившиеся деревянные коробки. Тяжелые и пыльные, они едва удерживали на гвоздях свои крышки, легко открывающиеся небольшим нажимом.       ***       Рейли не был хорош в шахматах.       На старости лет он осознал, что ему нужно было что-то менять. В молодости он наставлял юнцов в команде, был суров и справедлив, серьезен и страшен. Но теперь, когда солнце в его жизни начало приближаться к своему закату, он решил многое поменять. Он решил просто жить и наслаждаться жизнью. Решил прекратить учить всех подряд. Решил улыбаться каждому новому дню. Решил не тратить нервы по пустякам. Решил стать спокойным стариком, тихим, немного веселым, но самое главное – ни о чем не сожалеющем. Таким, чтобы все видели в нем и мудрость, и радость. Пить в баре по утрам. Не гнаться за приключениями. Читать утренние газеты, не спеша, вчитываясь в каждое слово. Отрастить седую бороду. Рассказывать истории из своего прошлого молодым людям. Делать то, что делают самые обычные старики. Только еще с борделями.       А в шахматы играть он так и не научился. Так странно, ведь в молодости он всегда представлял стариков и то, как они играют в эту игру. Как они беседуют при этом совсем не об игре, бесконечно долго растягивая время. В этой картине не было здорового азарта, лишь некий призрак от него. Ведь дело не в выигрыше, а в игре. В том, как ты медленно передвигаешь ферзя, не доводя его до фигуры противника, иначе ты очень быстро поставишь ему мат. В том, как тебе говорят, что эту пешку съедят сразу же, как только она передвинется, после чего ты усмехаешься и замечаешь, какая сегодня отличная погода и как здорово было бы пойти сейчас конем. Дело было в игре со своим добрым другом, с которым это было будто бы разделение одной чаши саке.       Да, дело было именно в игре. И в этой истине Рейли находил невероятный шарм такой стариковской игры в шахматы.       Теперь, сидя недалеко от бара своей старой подруги, он размышлял, в какой игре оказался он сам.       Шакки всегда точно указывала ему, что нужно делать и куда взглянуть, чтобы найти верный путь. И теперь он должен был найти некую фигуру, кого-то, кто мог бы завершить эту странную мозаику.       Когда не знаешь, что за фигура пропущена, следует лучше разобраться, какие фигуры у тебя имеются. Рейли уже точно знал, что во всей этой истории Вера занимала роль привезенной добычи. Это была роль одновременно бедного кролика, за которым охотится змей, и потерянного ребенка, которого нужно вернуть домой. При этом абсолютно точно здесь замешан Секитто со своей командой. Это был слон, однозначно слон. Он далеко смотрел и так же далеко мог уйти. Но он мог по глупости просто не смотреть по сторонам, не зная, когда точно нужно свернуть. Он очень многое упускал.       Рейли видел еще и Диско. Этот маленький человек занимал место пешки. Сильверс не понимал, почему он вообще видится ему на игровой доске. Но пешка для старика была довольно символичной фигурой. Пешек легко используют, а они послушно плывут по течению, следуя за рукой игрока. И этим игроком был не Рейли.       Значит, есть кто-то, кто использовал Диско? И кому же это может быть нужно? Джокер уже не связан с этим заведением, кроме того, есть много других куда более успешных аукционов рабов. Дело было не в торгах.       Но как тогда его использовали? Кто-то подтолкнул его к Секитто? Это не так, нет, Секитто – всего лишь охотник, он просто пришел продать добычу. Кто-то еще? Может, та самая фигура?       На доске был еще кое-кто. Тот самый корабль, прибывший неделю назад. Но какую роль он выполнял, ясно не было. Возможно, это была пешка, случайно оказавшаяся в этой истории. Или же…       - Хе-хе-хе… Что-то увлекся я этими шахматами. А всего-то знаю, как ходит пара фигур! – засмеялся старик, обращаясь куда-то в пустоту оживленной улицы.       Руководствуясь этими мыслями, Рейли вновь направился к дому аукциона. Нужно было побольше узнать о маскирующейся пешке-корабле.       ***       В первую половину того же дня двое крупных мужчин топали по парку Сабаоди, нахмуренные и серьезные. У одного из них на лице был жуткий шрам, который добавлял к его и без того страшному лицу еще больше суровости.       - Эй, Монто, - буркнул обладатель жуткого шрама, - скажи честно, как ты ее упустил в первый раз?       - Я уже кучу раз говорил, меня просто вырубили, - огрызнулся Монто. – Сидел себе около нее, отвернулся в окно посмотреть, а тут…       - Да я это уже слышал.       - Так чего ты когда от меня хочешь, Зар?       - Логики. Хотя бы немного. Пока этих двоих нет, объясни: как связанная по рукам и ногам девушка смогла тебя вырубить?       Монто будто бы тихо зарычал, показывая свое недовольство и возмущение от такого недоверия.       - Чего рычишь? Объясняй давай. Мы с тобой не один год уже знакомы. Я прекрасно знаю, Монто, что ты здесь сам налажал.       - Черт бы тебя побрал, Зар.       Пройдя еще немного в молчании, двое мужчин остановились недалеко от огромного колеса обозрения. Зар уставился на своего друга в ожидании ответа, а тот просто нервно оглядывался по сторонам. Не в поисках жертвы, за которой их сегодня вновь отправили. И не ища среди толпы кого-то из своей команды. Просто от нервов.       - Ладно, слушай сюда, только прошу, не говори Секитто-сама. Значит так. Спустя немного времени, как вы тогда ушли, в дверь кто-то постучал. Я пошел открыть и посмотреть, кто это. И там… Там… Как бы…       - Как бы что? Монстр был?       - Нет. Там стояла очень милая девушка.