and oh, all of your saturdays could end up in woe

      Солнце только начало вставать, окрашивая небо в живописные розово-оранжевые тона, а Гарри, как всегда, уже проснулся.       Ему всегда нравилось раннее утро. Город ещё спокойный, воздух мягкий, только легкий бриз иногда шелестит листвой на его балконных растениях. Он упивается тишиной. Сейчас легче всего думать, размышлять. Дышать.       Сейчас, наверное, часов шесть, но Гарри всё равно выкатывает свой коврик для йоги в гостиную и делает упражнения. Его суставы хрустят, когда он начинает растягиваться. Он никогда не любил этот звук, поэтому он просто игнорирует его, садясь на пол и скрещивая ноги в форме кренделька (как однажды точно выразилась Джемма). Вдох. Выдох.       Вдох, выдох.       Ещё раз.       Вдох, выдох.       Спокойствие растекается по его телу. Этот утренний ритуал освобождает его плечи от напряженности и скованности. Он снова вдыхает.       Вдох. Выдох.       Ему больше ничего не нужно, если честно.       Вдох. Выдох.

***

      Проходит час, а может и больше, прежде чем он прячет свой коврик для йоги. Солнце всё ещё низко, но стоит Гарри выйти на балкон, как вместе с прохладным ноябрьским воздухом его приветствует гул улиц Лондона.       Наклонившись, он поднимает розовую лейку с подсолнухами на ней (Джемма сделала её ему где-то год назад) и поливает каждое растение в своём поразительном, впечатляющем саду. Тут можно найти целое море цветов: гортензии, петунии, тюльпаны, даже лозы плюща и роз на железных прутьях балкона. Он и правда любит цветы. Восхищается их изящностью, красотой. Они такие мягкие, но при этом столько всего могут значить.       Да, Гарри всегда был немножко сентиментальным.       У него, конечно же, есть свои любимчики. Например, Офелия — его большое сиреневое дерево. Или Оливия, которая является оливковым деревом. Ну и, как тут забыть, Мистер Герберт Джеймс Стайлс IV — его (небольшой, но нереально милый) кактус, который у него уже два года, прямо с момента переезда.       Он улыбается, невесомо гладя его по колючкам и наклоняясь, чтоб подарить ему утренний поцелуй, но сам себя отдергивает. В прошлый раз это закончилось весьма болезненно.       (Объяснять врачу, что произошло, было очень уж неловко. Он до сих пор не хочет об этом вспоминать.)       Он тихо напевает себе под нос, поливая свои цветы. Потом он протирает влажной губкой их листья и, когда доделывает всё, идет внутрь и бросается к своей книге стихов — маленькому сборнику, который он купил в хипстерском книжном магазине, (который насквозь провонял марихуаной) на Шепард Буш. Взяв её, он снова идёт на балкон, садится посреди своего сада и открывает первую страницу. — Окей, — начинает он, бегая глазами по содержанию, — Что бы мне почитать сегодня? — он листает страницы, мимоходом ища нужное и останавливается на одном стихотворении, — О! Сад Персефоны, — задумчиво говорит он, — Мой любимый.       Он поджимает ноги под себя и устраивается поудобнее. — Этот стих длинный, — говорит он своим растениям, — Так что я прочитаю строфу, может две.       Он прочищает горло, прежде чем выразительно начать, зачитывая строки ласковым голосом. — Here, where the world is quiet; Here, where all trouble seems Dead winds' and spent waves' riot In doubtful dreams of dreams; I watch the green field growing For reaping folk and sowing, For harvest-time and mowing, A sleepy world of streams.       Он кротко смотрит сквозь ресницы, желая убедиться, что его аудитория слушает, но потом вспоминает, что это просто растения. Безжизненные и глухие. Что же, пусть они и не могут его услышать, он всё равно продолжает: —I am tired of tears and laughter, And men that laugh and weep; Of what may come hereafter For men that sow to reap: I am weary of days and hours, Blown buds of barren flowers, Desires and dreams and powers And everything but sleep.*       Внезапно поднимается ветер, заставляя Гарри задрожать. Он в одних шортах и футболке, не удивительно, что все волоски на его теле встали дыбом и тело покрылось гусиной кожей. Он закрывает книгу и встаёт, содрогаясь и стуча зубами, укоряя себя за то, что даже носки не додумался надеть. — Что ж, думаю, на сегодня хватит! — его встречает ещё один порыв ветра, посильнее предыдущего. Он чуть ли не сбивает Гарри с ног, — До свидания!       Он вылетает с балкона, закрывая за собой стеклянную дверь и прячась от суровых зимних холодов. Пальцам на руках и ногах всё ещё холодно. Гарри хмурится. Ему и правда нужно было надеть носки.       Тем не менее, даже не смотря на отмороженные конечности, он плетётся на кухню, чтобы приготовить завтрак себе и Луи и...       Он... Он почти что забыл о Луи. Да, конечно, он только недавно проснулся и его мозг всё ещё не оклемался, но как можно забыть о мальчике в синяках, спящем на его кровати, буквально через стенку от него?       В синяках. Мальчик в синяках.       Он вздрагивает от этих слов, но не может подобрать других, чтобы описать его. Луи, мальчик с голубыми глазами, весь в синяках, спит в его кровати после того, как Гарри избил его обидчика и, скорее всего, парня. Гарри спас его (ему не нравится говорить "спас" — ему кажется, что от этого Луи выставляется просто проблемной принцессой. А он достоин куда большего) от гнева того мужчины, пригласил его в свою квартиру, предоставил безопасное убежище хотя бы на ночь и...       Ага. Многое придется обдумать проносится в голове Гарри и он тяжело вздыхает. Неплохо для одного дня.       Гарри пытается забыть о прошлой ночи и не думать о предстоящем утре. Он разбивает пару яиц на сковороду, пытаясь сосредоточиться на менее тревожных мыслях. Например ,может, Луи больше понравились бы яйца вкрутую? или а не был ли стих слишком мрачным для цветов? Надеюсь, они не завянут. Луи нравится белый хлеб или ржаной? Он не зацикливается ни на одной мысли, просто готовит яйца и засовывает два ломтика непросеяного хлеба в тостер. Тосты выпрыгивают прямо в тот же момент, как Гарри заканчивает готовить яйца. Гарри вытаскивает их и кладёт на тарелку, кладя по яйцу на каждый.       Это не шедевр кулинарии, но на большее Гарри сейчас не способен.       Он ставит две тарелки с завтраком, тёплым и аппетитным, на круглый стол, стоящий в углу кухни, прежде чем вытереть ладони о шорты и пойти будить Луи.       Он тихо стучит в двери. — Луи? — шепчет он и снова стучит, — Луи, ты не спишь?       Он просовывает голову и, да, Луи спит, развалившись на двуспальной кровати. Несмотря на то, что он коротышка, Луи всё равно каким-то образом удаётся занимать кучу места. Его волосы растрепаны, они покоятся на подушках, дыхание Луи громкое и размеренное, его спина поднимается и опускается с каждым вдохом. Тонкие лучи солнца падают сквозь шторы на него. Кажется, словно его лицо светится.       Гарри мимоходом думает, как же мягко выглядит Луи. Его глаза закрыты, морщинки на лбу исчезли. Он уже не кажется напряженным, наоборот. Сейчас, лежа среди простыней, он выглядит таким спокойным. Расслабленным.       Гарри открывает дверь шире и проскальзывает внутрь, пытаясь тихо пройтись, чтоб не скрипели половицы. Он на цыпочках доходит до кровати и наклоняется, осторожно тряся Луи, едва касаясь плеча мальчика: — Луи, — шепчет Гарри, — Время вста...       Луи резко очнулся, широко распахнув глаза, тут же устремляя взгляд на Гарри. Их лица всего в паре дюймов друг от друга. Луи прерывисто вздрагивает, его зрачки в панике расширены. Он быстро тянется за одеялом. — Воу, всё хорошо, — говорит Гарри, не менее напуганным голосом. Кажется, его руки дрожат, — Это просто я, Гарри, — добавляет он для ясности.       Луи шумно сглатывает и кивает, пытаясь успокоиться. — Д-да, да, извини, просто ты... Эм. Ты напугал меня, вот и всё, — взгляд Луи бегает по всей комнате, прежде чем остановиться на коленях, лишь бы не смотреть на Гарри. Тот вздёргивает брови, но ничего не говорит. — Извини, — искренне просит прощения Гарри и Луи чувствует это, недоверчиво глядя ему в глаза сквозь ресницы, прежде чем кивнуть. — Всё нормально, — он зевает, подняв свои крохотные ладошки (боже, они такие маленькие, они напоминают Гарри кошачьи лапки) чтобы прикрыть рот, — Сколько времени? — Четверть восьмого, — отвечает Гарри, посмотрев на часы, — Я сделал завтрак, если что. — Оу. Эм, да. Классно. Я... Я был бы не прочь позавтракать, — Луи кусает губу и тут же зализывает её. Кажется, вчера Луи не было так неловко, как сейчас, но, опять же, Гарри ничего не говорит. — Хорошо, — сказал Гарри, — Что ж, всё на столе. Яйца и тосты тебя устроят? — Конечно, яйца и тосты — это просто замечательно, — искренне говорит Луи с легкой улыбкой на лице. Он выглядит таким хрупким, думает Гарри, — Я только переоденусь, ладно? Ты можешь не дожидаться меня, если хочешь поскорее поес... — Всё нормально, — нежно перебивает его Гарри, — Я не против. Наверное, я пока пожгу ладан или что-то в этом роде, — он всегда делает это по утрам. Людей расслабляет запах ладана, а Луи точно надо немного отдохнуть.       Луи прыснул от смеха, вопросительно подняв бровь, но промолчал. Вместо этого он скатывается с кровати, откинув одеяло и становится напротив Гарри. Он тянет край своей футболки вниз, переминаясь с ноги на ногу. — Ну... Я хочу переодеться, так что...       Уже второй раз за двадцать четыре часа Гарри ведет себя, как маньяк. — Оу, да. Прости, — мгновенно извиняется он, пряча глаза, — Я не какой-то там извращенец, не хочу, чтобы ты так думал, я просто... Я пойду, — он вылетает из комнаты, закрыв за собой дверь.       Как ему вообще удалось прожить столько лет без всех этих неловких ситуаций?       Он вздыхает, забывая об этом, и идёт на кухню чтобы сделать себе и Луи по чашечке чая. Что может быть лучше с утра, чем кружка горячей воды с влажными листьями?       Он кипятит воду в чайнике, между делом бросая в чашки дольки лимона, по ложке меда и чайные пакетики. Затем, когда закипает вода, он заливает ею каждую чашку и берет их за ручки, аккуратно неся в свою комнату.       Он толкает дверь спиной. Наверняка, Луи уже успел хотя бы рубашку надеть. — Я сделал тебе чаю, если захочешь... — слова застревают в горле, когда его взгляд падает на тело в синяках (в таких ужасных синяках). Спина Луи, руки, грудь.       Луи даже не замечает Гарри, пока чашка не выскальзывает из рук парня и не падает на пол, расплескивая горячую воду и разбиваясь на тысячи осколков. Луи тут же оборачивается и его глаза расширяются, прямо как и глаза Гарри. Луи тут же кидается к подушке, прикрывая тело. — Какого хуя?! — кричит Луи на Гарри, эмоции на его лице меняются от беспокойства до испуга, пока в конце не становятся гневом, — Тебя, блять, стучать не учили?! — Я... Извини, — заикается Гарри, пытаясь восстановить дыхание и быстро моргая, — Я... Я не знал... — Свали, блять, отсюда! — кричит Луи, бросаясь в него другой подушкой. Гарри как можно быстрее выметается. Луи захлопывает дверь и Гарри кажется, что он слышит, как Луи в тысячный раз говорит блять. И...       Гарри всё ещё в шоке. Он знал, что у жертв насилия (Господи, у жертв насилия) есть много шрамов — моральных и физических — но Луи...       Его спина вся желтая от синяков: один большой простирается от поясницы до шеи, а пятнышки маленьких фиолетовых разбросаны по его бедрам, бокам и шее. Гарри удалось мельком разглядеть маленькие лиловые пальцеобразные синяки на его руках и розовые шрамы на его груди. Они уже почти сошли, но Гарри всё равно впервые в жизни кажется, словно из его лёгких выбили воздух.       Блять, почему его это так задело? Над ним никогда не издевались, у него никогда не было синяков, но...       Он никогда не видел ничего подобного раньше. Он видел такое по телевизору: в новостях или социальной рекламе, но никогда не сталкивался с таким в реальной жизни. Ему кажется, что это всё не настоящее, словно он в чьем-то чужом теле, или словно он смотрит документальным фильм, или какую-то передачу.       Гарри прерывисто вздыхает и направляется на кухню. Его ноги грозятся подкоситься, стоит ему сделать шаг. Луи приоткрывает двери и выскальзывает в коридор. Гарри поворачивается к нему лицом и растерянно моргает, разинув рот. На Луи ещё одна футболка Гарри с принтом группы и вчерашние штаны. Его плечи поникшие, а голова опущена. Его поза будто говорит, что Луи хочет провалиться под землю. Он сжимается как можно сильнее, пытаясь стать незаметным, таким маленьким, насколько вообще человек может быть. — Я-Я собираюсь быстренько принять душ, — тихо говорит Луи ломающимся голосом. Пусть Гарри едва его знает, но он всё равно чувствует, что сердце Луи готово разорваться. — Хорошо, — точно так же тихо, но нежно, отвечает Гарри. Обнадёживающе, — Завтрак остаётся в силе?       Луи кротко кивает, прежде чем пройти мимо Гарри в ванную, мягко закрывая за собой двери. В квартире пару секунд так тихо, что, кажется, будто время замерло, но потом Гарри слышит шум воды.       Гарри многострадательно вздыхает, бухаясь на кресло-мешок и кладя под голову одну из круглых подушек, закрывая лицо руками. Ему сложно дышать. Потому что...       Ну. Потому что, что? Как он вообще в это всё впутался? Он помнит только, как выводил старушку из супермаркета, а потом увидел в окно сзади Луи, прижатого к фонарному столбу. В его глазах было столько боли, что Гарри просто не мог не вмешаться. Он даже не раздумывал, руководствуясь эмоциями и тестостероном. Выбежал, вмазал парню (партнеру? Мужу?) Луи раз или два, а потом отвез этого маленького дрожащего мальчика домой.       Гарри не знает, сколько пролежал так, прежде чем его выдернул из мыслей тихий кашель сзади. Он поднимает голову и видит Луи. Его лицо уже свежее, но глаза блестят, они красные, прямо как и щеки. Гарри бы предположил, что это от слёз, если бы не знал этого наверняка. — Мог бы не ждать меня, знаешь ли, — мягко говорит Луи, избегая взгляда Гарри, — Мог бы начать без меня. — Ерунда, — отвечает Гарри, поднимаясь и быстро улыбаясь Луи, — Это было бы невежливо.       Луи отвечает Гарри нервной и немного натянутой улыбкой, мелко кивая и теребя конец футболки. Гарри кашляет. — Так, ладно. Тогда, идём завтракать?       Гарри проходит на кухню, а Луи семенит за ним. К счастью, яйца всё ещё теплые. Гарри достаёт Луи ещё один стул, и тогда они оба садятся, беря вилки. Гарри начинает есть, но вот Луи пока что просто размазывает яйцо по всей тарелке. Гарри хмурится, направляя вилку в рот и медленно пережевывая, задумчиво смотря на Луи, пытаясь понять этого странного мальчика.       Они практически незнакомцы, верно? Гарри совсем не знает этого парня, не знает серьезность ситуации, в которую влип. Он просто пытается его понять, изучить. Он заметил, что плечи Луи всегда поникшие, голова опущена, глаза смотрят вниз. Он замечает, что Луи всё время пытается казаться как можно меньше, непримечательнее, пытается стать незначимым и незаметным.       Кажется, Луи почувствовал взгляд Гарри на себе, потому что он поднимает глаза и смотрит на Гарри вопросительно сквозь длинные ресницы. — Что?       Гарри откладывает вилку и продолжает пялиться, глядя Луи прямо в глаза. — Ничего. Просто смотрю. — Не стоит. Я тебе не музейный экспонат, — отвечает Луи ядовитым тоном. А у него острый язык. Гарри застигнут врасплох. Как Луи удаётся так быстро меняться? Секунду назад он был тихим и послушным, а сейчас колкий и холодный. Удивительно. — Я и не думал, что ты музейный экспонат, — спокойно и вежливо отвечает Гарри, — Просто пытаюсь тебя понять. — Пожалуйста, не надо, — говорит Луи, — Терпеть не могу, когда на меня пялятся. — Ладно, — легко отвечает Гарри и берет вилку в руки, — Тогда можно мне задавать вопросы?       Луи пожимает плечами: — Посмотрим. — Так ты будешь отвечать на них или нет? — Посмотрим, — снова отвечает Луи, развозя яйцо по тарелке вилкой.       Вот как. Ничего, Гарри и не с такими справлялся, он умеет быть настойчивым. — Ладно, — Гарри откладывает вилку и ставит локти на стол, сцепив пальцы в замок и уложив на них подбородок, — Итак. Ты не голоден или что?       Луи пожимает плечами, всё ещё смотря вниз: — Не знаю. — Тебе не нравятся яйца?       Луи мотает головой. Ему нравятся яйца. — Но ты их не ешь.       Луи снова пожимает плечами. — Я не совсем понимаю, — озадачено говорит Гарри, — Тебе нравятся яйца, но ты не хочешь их есть? — Я не так уж и голоден, — отвечает Луи коротко, но громкое бурчание в животе выдаёт его с головой. Гарри вскидывает брови, Луи шумно вздыхает, — Просто забей.       Ладно. Гарри забьет. — Хорошо, — говорит он, — Так, сколько ты уже встречаешься со своим парнем?       Луи издает хриплый смешок: — Что, будешь как они все, да?       Гарри хмурится: — Как кто? — Ну, знаешь, — Луи впервые за утро поднимает голову, — Будешь лечить меня. Попытаешься заставить меня всё рассказать.       Да — Ну, нет... — Мне не нужна ничья жалость, — выплевывает Луи, перестав, наконец, быть таким кротким, — Меня не нужно исправлять.       Гарри шокировано моргает от такой резкой смены настроения и от этого резкого тона. Он собирается и отвечает: — Я не пытаюсь тебя исправить, Луи, — успокаивает его Гарри, — Я же едва тебя знаю. Мне просто хочется понять. — Понять что? — спрашивает Луи, сощурившись. — Понять тебя. Эту ситуацию, — говорит Гарри, — Понять, что происходит. — Зачем? — снова спрашивает Луи, — Чтоб помочь мне? Хочешь почувствовать себя героем, спасти бедного маленького гея, не способного за себя постоять? Хочешь побыть каким-то рыцарем... — Нет, — перебивает его Гарри. Он не угрожает, но его тон тверд и это заставляет Луи умолкнуть, — Вовсе нет. Боже, нет. Просто, не могу смотреть, как людям больно. Ебать, когда ты пару недель назад пришел в магазин, то твоё лицо, блять... — Гарри говорит всё на одном дыхании и запинается, пытаясь успокоить себя. — Я просто хочу тебе помочь. Не пожалеть, не стать героем за твой счет. Я просто не могу смотреть, как людям больно.       Луи смягчается, его тело расслабляется и он кивает: — Хорошо.       Гарри улыбается: — Хорошо.       Луи ухмыляется: — Хорошо, Огастус Уотерс.**       Гарри скалится ещё шире и Луи тоже не сдерживает улыбки, на этот раз искренней.       Честно говоря, это лучшее, на что Гарри надеялся. Улыбка на лице смотрится лучше, чем синяки, в этом он уверен.