Ангел с цельнометаллическими крыльями

Смотреть на него доставляло мне глубокую радость — волнующую и вместе с тем мучительную, драгоценную, как золото без примеси, но таящую в себе острую боль. Удовольствие, подобное тому, какое должен испытывать погибающий от жажды человек, который знает, что колодец, к которому он подполз, отравлен, но все же пьет божественную влагу жадными глотками. Ш.Бронте «Джейн Эйр»

Когда за дверью возникает тишина, прерываемая лишь его тяжёлым дыханием и обессиленным долгим стоном, Джемма осмеливается постучаться. Ответа она не слышит, легонько поворачивает дверную ручку и осторожно заглядывает в приоткрытую щелку. Джеймс выглядит не лучше, чем вчера. Он сидит на полу, положив голову на закрытую крышку унитаза, и бессмысленно изучает белый, крашеный потолок. Смертоносная когда-то левая рука попирает надтреснутый кафель, будто отдельная от тела, чужая. На раскрытой наверх ладони, словно у просящего милостыню бродяги, тусклый свет лампы перебирает острые серебристые грани, одну за другой, до самых кончиков искусно сделанных пальцев, а разбитых её неловкими движениями кафельных плиток Джемма насчитала уже четыре. Спутанные, слипшиеся на мокром от пота лбу волосы, красные искусанные губы, сведённые болью брови и нитки, торчащие из шва-рванины проймы рукава, как раз там, где скрученная бордовая кожа соединялась с металлом, будто негде им больше быть. У неё защемило сердце. — Сэр, мне так жаль, ― Джемма прижимает ладошки к груди, теребит маленькую перламутровую пуговичку на воротнике, она не понимает, что её одолевает сильнее — сочувствие его нелегкой судьбе или гнев на тех, кто это сделал. Ей хочется вооружиться огнемётом и завтра же спалить к чертям всю лабораторию, где ей нужно будет по иронии судьбы произносить «Хайль, Гидра!» на общих собраниях. Пациент её будто не слышит, утро давно перевалило за десять, Стива всё ещё не было, и полагаться приходилось только на себя. ― Сэр, вы можете встать? — она делает несмелый шаг через порог, Барнс лениво переводит на неё тяжелый взгляд, шестерни, смещенные со своих осей, угрожающе визжат, и Джемма пятится обратно за дверь, словно за границы магического круга, в которых томится вызванный ею по глупости демон. ― Сэр, вам необходимо в душ, — он лишь ближе придвигает к себе левую руку, а на его лице пляшут тени боли. Ах, если бы рядом был Фитц, он точно помог бы ей разобраться с повреждённой бионикой, на себя одну Симмонс не очень-то надеялась. Она, конечно, попробует, но для начала следует наладить общение. Хотя бы попытаться. Она выходит в коридор, где еще с вечера лежит рюкзак с парой смен одежды, продуктами и лекарствами по списку Джеммы, с которым капитан, в очках, бейсболке и капюшоне, кружа дворами, сходил в ближайший затрапезный супермаркет. Симмонс достает из него простые серые штаны, майку и боксеры, с которых постыдилась даже содрать этикетку, комкая их в середину скатанного рулончика из одежды. Она снова стучит по неистребимой привычке, приближаясь к любой закрытой двери, выдыхает, берёт себя в руки и опять переступает порог ванной. В переднем кармашке платья ей греет душу капсула со снотворным и крохотной иголочкой, Джемма старается верить, что успеет ею воспользоваться до того, как пациент отмахнется от неё протезом, как от надоедливой мухи. ― Гигиена — залог здоровья, ― она вещает тоном докладчика на кафедре биотехнологий, кладёт стопочку на уголок фарфоровой раковины и попутно следит периферическим зрением за каждым вздохом своего пациента, — Сэр, если бы вы видели бактерии под микроскопом! Они хуже самых страшных, вооружённых до зубов монстров, которыми пугают молодых агентов… Она замолкает резко, понимая, что только что описала его самого, прижимает ладонь ко рту и боязливо оглядывается. Барнс, на её счастье, тонкого сравнения не оценил и даже не понял, лишь повернул к ней усталое, осунувшееся лицо. ― Ты ботаничка, что ли? — его снова едва слышно, будто он простужен или боится новых рвотных спазмов, Джемма обиженно передёргивает плечиками, вспоминая свою школьную кличку, так люто ненавистную. ― Я ученый-биохимик! У меня две докторские… — Барнс не глядит на неё и не слушает даже, тяжело подволакивая левую руку, опирается на правую, встаёт на колено, потом на ноги. Джемма замолкает, следит за движениями в опасной от неё близости, прижав к себе локотки и сжимаясь в комочек. Густо краснеет и цепляется взглядом за побитую плитку, когда он стягивает с себя худи, следом майку, совсем не замечая от болезненной слабости своей, что рядом притихшая девчонка, бросает вещи неряшливым комом прямо на пол. Когда Симмонс слышит, как на джинсах вжикает молния, она словно просыпается, вздрагивает и бочком движется прочь к двери. ― Простите, сэр, — она на долю секунды поднимает взгляд, прежде чем осторожно повернуть дверную ручку, видит широкую спину и тонкую талию, завершённую черной бельевой резинкой, кожу, словно вплавленную шрамами в острые края металла. От движений его рук мускулы бугрятся, играют в слабом свете бра под влажной от пота кожей, Джемма чувствует, как тесно стало груди в платье-футляре, плотно обнимающим её фигуру. Подглядывать совсем не хорошо, это Джемма понимает про себя весьма чётко, но так же она понимает, что будет возвращать себе в памяти, в стыдливом девичьем воображении эту спину снова и снова. Джемма мусолит отвратительный на вкус, остывший травяной чай, когда Джеймс исчезает в гостиной, оставив дверь в ванную распахнутой настежь. Оттуда клубился пар, Симмонс никогда не позволяла себе столь долгий и столь горячий душ, отстаивая экономию воды и электричества в мире, но делать замечания человеку, который возможно впервые за долгое время добрался до простейших человеческих радостей, она не смела. Джемма надевает резиновые перчатки и складывает в плотный мусорный мешок с завязками старое, мокрое тряпьё, туда же отправляется её новое, белое и пушистое полотенце, лежащее прямо там же, на полу, в луже воды, от которой влажные следы ног вели прямиком в гостиную. Душевая сплошь в застывших хлопьях пены, а слив засорен клочьями давно не мытых, ослабленных от перенесенного кризиса волос, Джемма досадливо бьет себя по лбу тыльной стороной ладони, вспоминая, что не зря мама однажды, разговаривая с подругой по телефону, сказала, что все мужчины свиньи. Она сердится, выбрасывая мусорный пакет в уличный бак, и даже нарочно громко стукает крышкой. Вряд ли она сердилась на Джеймса, скорее на то, как её спокойная, рассудительная, чистоплотная жизнь с его появлением накренилась, словно корабль в бушующем море, лишив её покоя и посеяв ростки ненужных, неправильных мыслей. Когда она вернулась, он спал в гостиной на диване, подоткнув левую руку под подушку как-то неестественно, неловко, в единственном положении, в котором она не отдавалась спазмами горючей боли. Джемма ставит на столик стакан воды, две таблетки обезболивающего и записку «Выпей меня», накрывает бледные босые ступни любимым клетчатым пледом и прячется в спальне за обложкой свежего журнала «Наука и жизнь». Она не могла сосредоточиться на статье, тревожно ожидая, когда же, наконец, вернётся капитан, ведь с каждым лишним часом рядом с тенью Джеймса Бьюкенена Барнса за стеною она всё больше лишалась покоя.