Ангел с цельнометаллическими крыльями

Замкнутые люди нередко больше нуждаются в откровенном обсуждении своих чувств, чем люди несдержанные. Самый суровый стоик все-таки человек, и вторгнуться смело и доброжелательно в безмолвное море его души — значит нередко оказать ему величайшую услугу. Ш.Бронте «Джейн Эйр»

Когда капитан не пришёл утром понедельника, Джемма поняла — что-то случилось. Она мечется с угла в угол по своей маленькой спальне, где на плюшевом покрывале большой, пушистой кровати с кованой спинкой нет ни единой складочки ― хотя бы здесь, в своём маленьком мире она стойко удерживала бастионы порядка и чистоты. Джемма вертит в руках маленький телефон, страшась набрать номер завлаба, она твёрдо решает выпросить себе ещё один выходной, притворившись простуженной. Оставлять в своей квартире солдата одного было для неё смерти подобно. А вдруг снова нагрянет Коулсон с кудрявой брокколи подмышкой, как однажды он материализовался в её гостиной из ниоткуда, чтобы дать ей новое задание, тогда жди больших неприятностей! Хлопок, похожий на маленький взрыв, заставил Симмонс очертя голову броситься на кухню, мучительно размышляя по дороге, почему всё это происходит именно с ней. Запах дыма и безнадёжно смятый бионикой тостер на полу, Барнс прижимает к грудине протез, будто обиженное дитя, и Джемма понимает, что поврежденная рука вступила в неравный бой с электроприбором, получив заряд в двести двадцать и мощный удар в ответ. ― Я всё возмещу, — невозмутимо вещает вполне оклемавшийся пациент, столешница встречает хозяйку чёрным пятном и веером крошек пережаренного хлеба, с опрокинутой банки с джемом капает сладкая бордовая жижа, которую Симмонс с перепугу принимает за капли крови. Она бросается к солдату, снова спасать и латать раны, но тормозит в паре дюймов от него, будто на прозрачную стену натыкается. Он глядит на неё недоумённо, с досадой и тенью грусти, она не видит в его глазах острой боли от полученной в схватке с тостером раны, кроваво выписанной ею в воображении, понимает, что ошиблась и, краснея, отступает на два шага назад. ― Я могу посмотреть её, — она смотрит украдкой на серебрящийся в утренних лучах шедевр инженерной мысли, прикреплённый к исхудалому, но всё же совершенному мужскому телу, ― если позволите… Он не позволяет, выворачиваясь из угла между барной стойкой и холодильником, куда всполошенная Джемма неумышленно загнала своим живым беспокойством. Она вздыхает, принимается за уборку и за новый завтрак. Просто выставить его за дверь Джемма не может, с одной рукой ему не справиться с элементарными вещами, а уж с теми опасностями, что ждут его за порогом, попади он случайно в объектив камеры ближайшего банкомата, тем более! И она не хочет, совсем не хочет, чтобы он уходил… Фитц всегда был ей другом, братом, её командой, частью её самой, но она никогда не познала бы с ним настоящей страсти, о которой пишут в классических романах, в которую бросаешься, как в омут, когда ноет в груди и когда всё становиться неважным. Фитц мог дать ей лишь доброе, привычное тепло, разговоры у камина и чашку ромашкового чая с мёдом, совместную старость, спокойную, как штиль на море, без ураганов и бурь, без пылких ссор и любовного жара. Симмонс стыдливо пропускала такие строчки, но втайне мечтала, что однажды это случится и с ней. Она почти согласилась дать Фитцу шанс разубедить её в этом, но предчувствие не давало ей покоя, Джемма знала, что встретит того, кто заставит её забыть, как дышать, но не знала, что он явится ей прямо на пороге. Хаос мыслей прерывает телефонная трель, Симмонс едва не опрокидывает на себя поднос с белыми кофейными чашечками из почти прозрачного фарфора (хотя своему нежданному постояльцу следовало бы налить кофе в жестяную кружку), она бьет себя по лбу, в который раз за последние сутки, и вспоминает, что в лабораторию так и не позвонила. Она нарочно громко кашляет и клятвенно обещает, что выпьет убойный антибиотик и завтра же выйдет на работу, как огурчик. Совсем замечталась, а главное — не к месту и не вовремя, Коулсон непременно, непременно убьёт её. ― Кем бы ни был этот твой Коулсон, он — полный придурок, ― Джемма вздрагивает и закрывает лицо ладошками, она не заметила, что половину своего внутреннего монолога после разговора с завлабом произнесла вслух, — Я бы не отправил салагу в «Гидру». ― Я не знаю, что означает это слово, но вот так вот подслушивать нехорошо, — Симмонс страшится смотреть ему в глаза, сжимает телефонный аппарат за спиной слишком сильно, ладоням больно, а ей стыдно, то ли за то, что она так провалилась, из дому не выходя, то ли за то, что позволила разыграться глупому воображению и теперь не знает, куда себя деть. — Это означает, что тебе там делать нечего. Если жить хочешь. ― Я справлюсь! А вас сейчас должно беспокоить только состояние вашего здоровья! ― наверняка он выманился из своего укрытия запахом еды, Джемма молча ставит на стол поднос, сервированный в лучших английских традициях, Барнс на её сорванный выкрик молчит, но его взгляда, полного колотого льда, достаточно. — Простите… — шепчет Джемма и исчезает за дверьми ванной. Она подставляет руки холодной воде, умывает лицо, тронутое поутру лишь блеском для губ, смотрит на себя и видит отблески отчаяния в собственном неунывающем отражении. ― Соберись, Джемма! Соберись! Она утирает полотенцем уголки глаз, где капельки воды смешались со слезами, скидывает с платья невидимые пылинки и, выдохнув, покидает своё временное убежище. Барнс почти прикончил её поджаренные на простой сковородке тосты, превратив золочёный вязью поднос в свинство. Левая рука снова лежала чужая, от его неловких движений по ней бежали голубые змейки, отражаясь на его лице едва заметной судорогой боли. — Я правда могу помочь. «Я не могу видеть вашей боли», — хотелось кричать ей, ― «Не могу видеть, как жестоко обошлась с вами судьба, пусть идёт прахом моё прикрытие и моя привычная рутина, расписанная по минутам в толстом ежедневнике с видами Кентерберийского собора, я сделаю всё, что в моих силах…» — Пожалуйста… ― Я могу сделать тебе больно, — он сопротивляется до последнего, но в голосе уже нет привычного, безразличного холода, маленький ангел с крыльями из цельного металла ещё не выиграл войну, но в этой схватке её ждёт победа. ― Я справлюсь, — она верит в себя безоговорочно, вооружается пинцетом, подвигает стул настолько близко, насколько позволяют приличия и личные границы их обоих, и он тоже уже почти верит ей.