Ангел с цельнометаллическими крыльями

«— Эта моя рука осталась не только без ногтей, но и без пальцев, — сказал он, показывая мне свою изувеченную руку. — Жалкий обрубок... омерзительное зрелище... ты согласна, Джен? — Смотреть на нее грустно. Как и на ваши глаза, и на след ожога на вашем лбу. Но куда грознее опасность полюбить вас за них еще сильнее и совсем избаловать». Ш.Бронте «Джейн Эйр»

Солнечный диск описал большую дугу мимо окон её маленькой квартиры, робкими закатными лучами подсветил её волосы коньячной рыжиной и спрятался за зеркальными верхушками небоскрёбов, когда она присоединила последнюю пластину на место. Под обеденным столом катался опорожненный флакончик с обезболивающим, а подле солдатских ног – початая бутылка виски, принесённая однажды Коулсоном к ужину. Директор оставил её в полупустом баре, где вместо разносортного алкоголя Симмонс хранила антисептические растворы. Джемма к ней так ни разу и не притронулась, ни в тот вечер, ни после, а сегодня он, как никогда, пригодился. ― Надо было с него и начинать, — Барнс отдал должное качеству и выдержке напитка, когда проглоченный десяток таблеток прекратил действие быстрее, чем они оба рассчитывали. Джемма справилась с дрожью в пальцах, целиком отдаваясь делу, которому посвятила жизнь, даже кончик языка высунула, как маленькие детки, которые очень стараются вылепить из пластилина человечка. Лишь спустя пять часов работы без перерыва на обед и дневной чай, Симмонс осмелилась взглянуть на него, и у неё заломило сердце. Бескровная бледность на скульптурном лице, на тонко обтянутых кожей скулах и шее, осыпанной отросшей щетиной, уже мягкой, если до неё дотронуться, так издали казалось Джемме. Испарина на лбу, опоясанном глубокими морщинами боли и мутный взгляд, подёрнутый туманом тающих ледников, когда над тёплой ещё морской водой слишком рано проносится зимняя стужа. Могла бы Джемма представить, сколько внутренних сил ему пришлось истратить, чтобы не вырваться из её хрупких рук, не отправить бутылку в радужное оконное стекло и не выволочь к чертям этот разделочный стол, где его препарировала воздушная барышня, которая могла и должна была родиться в двадцатых и быть ему, тогдашнему новобранцу Барнсу, ровесницей. Она могла бы ходить с ним, с ним другим, на танцы, скромно опираясь о локоток невесомой ладошкой в кружевной перчатке, краснеть, сидя рядом с ним в кино на красных плюшевых креслах, когда главные герои белого экрана скромно целуются, провожать его на фронт и плакать, не переставая. А у него бы ныло, ныло в груди, когда её маленькая фигурка, опутанная плотным, белым дыханием поезда осталась бы одна на перроне. Но то могло быть тогда, а сейчас… Это сейчас пролегало пропастью между ним и остальным миром, частью которого являлась и она, сегодняшняя. ― Волокно повреждено, — Симмонс первая разрывает нить, соединяющую их взгляды впервые так надолго за эти трое суток, дотрагивается замерзшими ладонями до своих горящих щёк и глядит на результат своего труда, на блестящие полосы и грани, в отражении которых видит своё растерянное лицо. ― Я исправила, но это как залепить пробоину в топливном баке гелионосца жвачкой. Рукой можно двигать, но нельзя давать больших нагрузок. Я попробую найти в лаборатории что-нибудь подходящее… Она суетливо собирает со стола осколки, инструменты и мусор, подскакивает с табурета, обнаружив, как опасно близко ощущается тепло его тела, наверняка с повышенной температурой, весь её страх за два десятка часов обратился в щемящую нежность и ноющую тяжесть в животе, где-то в самом низу, в пересохшее от волнения горло и озноб — октябрь выдался холодный, а она совсем позабыла включить нагреватель. ― Я приготовлю ужин, а вечером можем посмотреть что-нибудь, — бормочет она, склонившись над мусорным пакетом, плотным, с завязками. Неясно то ли с ним она беседует, то ли с человеком с глазами цвета бури, центром вселенной занимавшим её маленькую, уютную кухню, ― не знаю, почему Стива так долго нет…, я вовсе не хочу вас выгонять, нет, я просто волнуюсь за него… кстати по кабельному сегодня «Касабланка» и «Полночь в Париже». Вы наверняка видели «Касабланку»? — Не надо пытаться со мной подружиться, ― баюкающее, восторженное, безудержное щебетание прерывает тяжёлый грохот охотничьего ружья, выстрел в лазурную листву, озвученный тугим от долгого молчания голосом, и птичья стайка разлетается врассыпную, спасаясь от ливня пуль, которые наверняка прошили бы нежные, прозрачные на солнце крылья. Джемма выпрямляется резко и глядит на напряжённые губы и ноздри, вздувающиеся клубящейся внутри него отчаянной злостью, но не на неё, а будто на себя самого. — Не нужно стараться быть хуже, чем есть на самом деле, ― Симмонс самозабвенно верит, что спасёт не только руку, но и душу, надежды её бьются о его безразличие, с тенью досады и пренебрежения, как волны о скалы на диком побережье. Джемме кажется, что он видит её насквозь, с высоты прожитых лет и опыта, которого хватило бы на три жизни вперёд, она закусывает губу до крови и отворачивается, прячет повлажневший взгляд в чёрном пятне от маленького утреннего пожара, который пламенем бушевал сию секунду в её сердце. Когда она упрямо нарезала брокколи и стручковую фасоль, громко стуча ножом по ни в чём не повинной разделочной доске, он исчез. Ушёл из её квартиры неизвестными путями, ни дверь, ни окно её третьего этажа не были распахнуты, будто ей явился призрак, тот, в чьё существование не верила ни одна разведка мира. Слабым напоминанием, что он всё же был здесь, оставался лишь непереносимый хаос в гостиной и в её душе. У неё сразу кончились силы. Джемма бросила овощи и перекрыла огонь под кипящей маслом сковородкой. Хотелось плакать от напряжения, от бездны горя, от всего, что произошло с нею и её командой за эти чудовищные месяцы, но не нашла в себе сил даже на это. Уснула она под утро, с ведёрком мороженого на коленках, под финальные титры «Касабланки», на измученном диване с торчащими, словно кривые зубы неведомого чудища, пружинами, который ещё помнил тепло его тела, запах пороха, металла и шампуня с грейпфрутом и лаймом, её любимого, смешанного с дорожной пылью в его длинных, с тонкой проседью, волосах. А поутру бодрая трель будильника подняла её на работу, будто из топкого кошмарного сна выдернула, и Джемма верила и не верила, что всё это произошло с ней.