Ангел с цельнометаллическими крыльями

Безумны те женщины, что позволяют тайной любви вспыхнуть в своем сердце — любви, которая, если останется безответной и неизвестной, неизбежно сожжет жизнь, ее вскормившую. А если будет открыта и найдет ответ, то завлечет, точно блуждающий огонек, в коварную трясину, откуда возврата нет. Ш.Бронте «Джейн Эйр»

Нужное волокно попадается ей на глаза случайно, она машинально суёт его в лабораторный халат и ослепительно улыбается проходившему мимо неё в этот момент завлабу. Ей во что бы то ни стало нужно завести друзей, так сказал ей Коулсон, а ещё он назвал её обаятельной, и на душе у Джеммы потеплело. Директор мог подобрать нужные слова, чтобы ободрить своих людей, он был скуп на похвалу, но она звучала из его уст во сто крат весомее, чем из чьих-либо ещё. Вот только природное обаяние Джеммы Симмонс никогда не действовало на тех, кто нравился ей самой... По пути домой на выходе из метро она едва не сталкивается с Фитцем. Он идёт, глядя себе под ноги, что-то бубнит, она отчётливо видит, как шевелятся его губы в беседе с самим собой или с её же собственным фантомом, Джемма ныряет за каменные ограждения и притворяется, что завязывает шнурок. Само собой Лео не замечает её и бредёт мимо, такой же сутулый и торопливый, его толкают плечами встречные прохожие, но он, кажется, совсем не чувствует этого. На ближайшей лавочке Фитц садится и что-то записывает в потрёпанную тетрадку огрызком простого карандаша, наверняка вспомнил забытую формулу, над которой бился весь день. Верхушка его до грифеля сгрызана, ох уж эта его дурная привычка, еще с первого курса! Джемма плачет. Именно сейчас, на улице вся её сила духа предаёт её, а слезы текут, не переставая, туманя поправленный минусовыми линзами взор, она садится на стриженый газончик, где отдыхают ребята с соседнего кампуса в обнимку с книжками и друг с другом, и плачет в ладошки, навзрыд, долго и горестно жалея себя, Фитца, капитана Роджерса и сержанта Джеймса Бьюкенена Барнса, чья чёрствая судьба дала ему столько испытаний, сколько он, по её жестокому мнению, сумел бы вынести. Она никогда не полюбит Леопольда Фитца, так, как могла бы того, другого, разделённого надвое поездом, «Гидрой» и кадрами военных кинохроник ― с солнечной улыбкой на одной, и с горящей на плече советской звездой — на другой. Он приходит поздно вечером, когда Джемма бредёт в цветной фланелевой пижаме в ванную с зубной щеткой в руках, просто стоит в коридоре, попирая живым плечом дверной косяк, и ждёт, когда же она, горе-двойной агент, заметит его присутствие. Симмонс проходит мимо него дважды с отсутствующим видом и таким же взглядом, бледная и в плюшевых тапочках с ушастыми зайцами — подарком Фитца за первую докторскую, Барнсу и впрямь хочется хорошенько встряхнуть того, кто додумался послать это дитя в логово «Гидры», куда он угодил случайно, и в которой задержался на семь десятков лет. Ему приходится прокашляться, чтобы Джемма очнулась. Она вскрикивает, роняет щетку и вжимается спиной в стену, как раз напротив его тёмной фигуры, и только лимонный язык света из приоткрытой ванной разделяет их неощутимым барьером, распластавшись вдоль узкого коридора. Симмонс приходит в себя через пару секунд, когда из призрачного силуэта её сознание вычленяет знакомый блеск глаз и стали, она вскидывает подбородок и молчит упрямо, позволяя ему объясниться, зачем он ушёл и зачем вернулся обратно. ― Ты достала, что собиралась? ― Джемма видит, что левая рука его спрятана в карман куртки с чужого плеча. Протез снова не в порядке, солдат определённо её не послушал, наваляв кому-то по пути сюда или отсюда, да кто теперь узнает? Ей не хотелось задавать ему лишних вопросов, не сегодня, не сейчас, не после всего. — Да, ― она едва не сунула халат в стиральную машинку, каким-то чудом отложив стирку ещё на день, Симмонс не помышляла даже, что призрак вернётся в её маленькую, бесхитростную квартиру. Джемма поднимает щетку с пола, идёт в ванную, нашаривает в кармашке крошечный футляр и возвращается в кухню, где за столом её уже ждёт хмурая тень солнечного сержанта, с закатанными по локоть рукавами. Бионика блестит под острым флюорисцентом верхнего света, он методично сжимает и разжимает ладонь в кулак, а по серебристым граням бегут голубоватые всполохи боли, которые Джемма отлично запомнила в тот первый раз. Солдат словно специально делает себе больно, не то проверяя свои пределы теперь уже осознанно, не то наказывая себя, продолжая себя наказывать, перманентно, хронически, непрерывно… — У Роджерса были проблемы, ― отвечает он на её невысказанный вопрос, почему он её не послушался, рискнув остаться инвалидом действительно надолго. — Из-за меня… Добавляет он позже, и Джемма решается взглянуть на него. ― В том, что вы делали, нет вашей вины, Джеймс, — она ровно на одно мгновение чувствует, что может победить, с жаром стискивает его живую руку, холодную и жесткую, под стать второй, из металла, буквально на одну секунду позволяет пламени в груди захлестнуть себя. Помочь, спасти, поверить, быть рядом! Всегда рядом… ― Дайте себе шанс! — Я не давал тебе повода, — девичье, невинное сердце разбивается вдребезги прямо на тёплый деревянный пол, под форменные берцы и собственные босые ноги (пара пушистых жёлтых заек осталась на коврике в ванной), но ей отчего-то не жалко его, слишком жаждало оно быть разбитым, наконец-то стать разбитым… ― Ты видишь то, что хочешь видеть… — Я просто хочу верить, ― Джемма впервые не отводит взгляд, заставляет его сделать это первым, заставляет блуждать по коридору, полу и потолку, ища, за что бы зацепиться, не сойти с ума, не вывернуть к чертям обеденный стол вместо с кухней, ставшей ему и палатой, и операционной, и временным пристанищем, под этим взглядом, полным глухой упёртости, будто она знает о нём больше, чем он сам. Будто знает, глупая, что за свои дела он уже расплатился болью и беспамятством, будто знает, дурочка, что сержант сто седьмого пехотного ещё может вернуться. Он благодарит её после и уходит снова, в промозглую осеннюю ночь, зная наперёд, что не позволит темноте своей души осквернить её свет.