Магия умирает

      На следующих, уже необязательных, часах инструктажа Мелинда много рассказала о том, как действует магия вообще. Послушать собралось не так много людей, и, в основном, ньеслийцев — в Бралентии и так все всё знали, даже обычные люди, сами не наделенные сверхъестественным даром, а в Эльзиле до сих пор относились к волшебству настороженно, стараясь лишний раз с ним не соприкасаться. Чудовищные события последних месяцев вынужденно отправили их сотрудничать с ведьмами, да и королева принимала один закон за другим, легализуя многое из того, что еще недавно каралось виселицей. И все же, не так-то просто было перебороть себя людям, детство и юность которых прошли под знаменем правления Онфруа Шестого, короля одновременно обидчивого и пугливого, что равно подталкивало его к принятию запретительных законов.       Легар мог понять этих людей. Он сам был из их числа еще вчера… И на деле понимал, что до сих пор таким является. Он думал о том, что, может, совершил ошибку, и проще было бы показаться перед отцом дезертиром, нежели магом. Но теперь уже поздно было думать об этом. Он не мог изменить прошлое. Нет, действительно: Легар попробовал, и у него ничего не получилось. Он уже слышал тут, от Мелинды, что каждая ведьма и каждый маг могут равно успешно творить магию по книге заклинаний, но все это волшебство простое, незамысловатое, мелкотравчатое. Апимские ведьмы куда могущественней, каждая обладает своим особенным, неповторимым талантом. Иногда нищим на волшебство бралентийским магам везло также разжиться уникальным даром. Нечасто это случалось, но и не настолько редко, чтобы Легар тотчас счел, будто ему не может так повезти.       Проще, пожалуй, было бы поговорить с кем-то из ведьмочек из «отряда один», но Легар, хоть изредка почти был готов поддаться искушению, все-таки полагал, что его магический дар следует хранить в тайне. Он казался себе особенным: в отличие от скучных бралентийских магов, уже родившихся такими, его наделила волшебством сама Высшая Айне. В том, что это была именно она, Легар не сомневался, столь сильно она походила на свои изображения. Пускай и видел-то он на самом деле только фрески в храме, где Айне была изображена кающейся за свои грехи перед Демиургом. Да еще несколько порнографических гравюр: после войны они перестали следовать пропагандистским целям и встали в ряд с обычными сомнительными товарами, продающимися из-под полы. Разве что церковь не знала в точности, что ей делать с этими картинками: то ли осудить за непристойность, то ли одобрить их заметное антий-айнианство.       В любом случае, Легар мог признать, что Айне, по крайней мере, в каком то смысле уже давно ему нравилась. Пусть и совсем не в возвышенном смысле.       Другим доводом, крутившимся в голове Легара, конечно, было то, что он и так уставал на учениях. Не хватало ему дополнительных занятий с магами, уныло гладящими волшебные кристаллы в попытках извлечь из них волшебство. У него и без того оставалось еще меньше свободного времени, чем он привык, работая в мясном цеху. Тело ныло не слишком сильно, все-таки Легар мог похвастаться куда какой славной конституцией. Но каждый вечер он чувствовал себя измотанным, когда трубили отбой. Здесь его заставляли… думать? Нет, его заставляли быть внимательным каждую секунду. Леди Мелинда могла подойти со спины и сильно ткнуть под лопатку, крича: «убит!»       Он пытался понять, что ему понадобится этот навык, эта постоянная настороженность там, рядом с котлованом. Но все равно злился. Оливер, насколько видел Легар, только беспомощно улыбался, когда его вот так заставали врасплох. Но Легар едва сдерживался. Особенно его так «осаливал» кто-то, кроме леди-лейтенантессы Мелинды.       Но после того, как что-то произошло за холмом в ту ночь, когда в гарнизон вернулся отряд с ранеными… и убитыми, все понимали, что время их обучения сократилось. Мелинда наверняка получила прямой приказ, Легар же и его друзья только догадывались.       Вместе с отрядом вернулся и их командир, капитан Урхо Райчацки. Легар впервые увидел его, когда оба подотряда — первый и второй — повели на стрельбище. Капитан возглавлял бралентийских ведьм и колдунов — высокий широкоплечий мужчина лет тридцати пяти… а может, под сорок. Загар на его лице сглаживал черты на расстоянии и под палящим солнцем, но свежая царапина выразительно багровела, протянувшись от подбородка к виску. Ньеслиец, и не только по рождению, насколько выдавал его акцент. Ну чудесно, мрачно подумал Легар, когда они уже строились на стрельбище: подчиняться придется бабе-бралентийке и вонючему варвару-ньеслийцу. Еще вопрос, что более унизительно для честного эльзильского парня. Он бы выдержал над собой верховенство Оливера, как-никак происхождение давало ему некоторые права над простолюдинами вроде Легара. Но выходцы из Ньеслу и Бралентии были для него равно чужими. Легар понимал, что ему придется принять их над собой, но также и знал, что это потребует от него немалых усилий.       Леди Мелинда и капитан разговаривали на краю стрельбища, там, где рядовые не могли их слышать.       — И сколько еще времени у нас в запасе? — Спросила лейтенантесса, налаживая ружье.       — Неделя, максимум. Дня три, если говорить откровеннее. И честнее. — Райчацки протянул руку к оружию собеседницы. — Позвольте?       — Неделя! Три дня! О, Айне, я рассчитывала на месяц.       Она без возражений подала ружье капитану. Райчацки умел с ним обращаться куда лучше, чем она. Да что там, кто угодно обращался с ружьями лучше, чем Мелинда. Она вечно боялась, что выстрелит себе в ногу, а то и в голову. Так что она просто пыталась не дать солдатам увидеть собственную беспомощность.       — Они едва узнали азы ведения боя… Они не готовы. Никто из них. — Мелинда понимала, что у них все равно нет вариантов. Нельзя же остаться в гарнизоне и ждать, пока демоны перелезут через холм.       Райчацки вернул ей ружье торопливым движением. Мелинда обернулась, чтобы увидеть, как к ней идет Велия.       — Вы будоражите умы молодых людей, — шепнул Райчацки на прощание. — Можете воспользоваться этим, чтобы подстегнуть войска.       — Разве? Я ничего в этом не понимаю. — Мелинда покачала головой. — И уж точно, сейчас не время и не место для романтики.       — Да, вы правы. — Пробормотал Райчацки и отошел от Мелинды. Он обернулся, но она не заметила этого, глядя в другую сторону.       У леди было несколько секунд наедине с собой, но она не потратила их и на то, чтобы окинуть взглядом шеренгу солдат и заметить, что на нее смотрят и Легар, и Оливер. Велия подала Мелинде неисправное ружье и объяснила, в чем проблема. Райчацки на месте леди-лейтенантессы, должно быть, легко устранил неполадку на месте, но Мелинда просто крикнула дежурного егеря и послала его за оружием на замену.       — Говорят, у него жена погибла от того, что стала одержимой, а жрецы ничего не сделали. Так что для него это личное. — Сказала Велия, поймав взглядом капитана Райчацки на другом конце строя пристреливающихся солдат. И, забыв о субординации, повернулась к Мелинде с вопросом. — А для вас, мэм?       — Меня дурно воспитали, отчего я ныне имею неодолимую тягу к совершению поступков, которые полагаю правильными. — Отозвалась та, глядя перед собой. Как только егерь вернулся с новым ружьем, Мелинда передала его Велии, всем своим видом давая понять, что вольный разговор окончен.       Она хотела бы взять слова назад, запоздало понимая, что это прозвучало, как рисовка. Но она говорила правду. Впрочем, ничуть не полагая себя совестливой или даже добродетельной. Она совершала правильные поступки инстинктивно, как тянет зевнуть с утра и почесать там, где кожи коснулось перышко.       Но в мыслях Мелинды не звучал вопрос, насколько крепка эта тяга к лучшему, привитая ей, как привычка чистить зубы на ночь. Выдержит ли она всякое, даже невероятно манящее искушение?              Никто не говорил прямо, но, тем не менее, слухи ползли по казарме. Все солдаты знали и так, что вскорости их отправят за холм, в гущу боя. И тем больше укрепились общие подозрения, когда новобранцы собрались в столовой после отбоя, а никто не явился их разогнать. Каждый, до единого, догадался о причине, теперь думая: а не последний ли это его ужин. Казарма в эту ночь походила на мрачный карнавал, печально-разнузданный и горький.       Дежурные по столовой нашли где-то сидра и разлили каждому. Легару напиток показался не крепче чая, но многие быстро захмелели. А может, убедили себя, что пьяны — так было проще не думать о грядущем. Кто-то затеял игру, затем другую. Легар держался в стороне, оживившись лишь тогда, когда на стол вскочила Велия. То ли ей выпал какой фант, то ли кто-то умудрился взять ее на слабо — но Велия принялась танцевать, и в какой-то момент Легару показалось, что она вот-вот начнет раздеваться. Она скинула куртку, может, потому, что ей стало жарко, может, потому, что та стесняла движения… Но Легар не собирался ждать, когда Велия опозорится. Он взлетел на стол с проворством песчаного тигра и подхватил девушку на руки. И ровно с той же грацией, несмотря на ношу, спрыгнул на пол.       Велия захохотала, и Легар шикнул на нее. Пока он искал свободную лавку, чтобы уложить на нее свою ношу, ведьмочка провалилась в пьяное забытье. Так Легар и стоял с Велией на руках, когда пьяные солдаты придумали новую забаву: завязывали глаза одному, а сами бегали по комнате, создавая при этом невероятные шум и беспорядок. Тот, кого ловили, подвергался неистовым поцелуям. По большей части, игра шла почти полностью в поддавки, выдавая окружающим склонности и тайны сердечные. Легар испытал секундное желание присоединиться… но вспомнил, что не может.       Пришедшая в чувство Велия спрыгнула с его рук и приняла самое активное участие в новой игре. Она пыталась втянуть в нее и Легара, но он нашел в себе силы отвергнуть заманчивое предложение.       — Прости, крошка, я уже принадлежу другой женщине.       Он сам не мог бы вполне сказать, какой именно: леди Мелинде или Высшей Айне.       Осаленный крепким поцелуем Велии, теперь водил Оливер. Он был ровно настолько пьян, чтобы стоять на ногах и пытаться нащупать перед собой хоть кого-нибудь, но не настолько, чтобы понимать последствия своих поступков. Поэтому, когда под его руками оказалось что-то не вполне привычное, не задумываясь, кто же попался в его цепкий захват, Оливер попробовал подарить жертве жаркий поцелуй — насколько ему это удалось.       Сначала Оливер понял, что промахнулся, и попал только в самый краешек рта. Потом понял, что девушка, замершая было в его объятиях, не горит отвечать ему взаимностью и отвернулась намеренно. А потом уж он понял, что в столовой воцарилась мертвая тишина. Разве что кто-то стыдливо кашлянул, не в силах сдержаться.       Оливер расцепил руки, сомкнувшиеся было на девической спине, и поднял с глаз платок.       Оливер был выше нее сантиметра на три-четыре, но глаза Мелинды оказывались на уровне его бровей: толстая подошва и каблуки офицерских сапог приподнимали ее над землей.       — Это что вы тут устроили? Совсем, что ли, с ума посходили?       Мелинда смотрела мимо Оливера на толпу солдат, но напрасно он подумал, будто лейтенантесса его не заметила или же игнорирует. Оливер сделал только полудвижение, не шагнул-то как следует, а Мелинда так резко повернула к нему голову, что ее взгляд ожег его, как удар хлыста.       — Чтобы через пятнадцать минут столовая представляла собой то же помещение, что и перед ужином. Если хоть одна скамья сломана, кто-то окажется на гауптвахте.       Интересно, подумал отстраненно Оливер, Мелинда специально училась этому властному голосу, разносившемуся на все помещение, так что только окна не звенели? Или научилась, пока из рядовой превращалась в лейтенантессу? Казалось, она не прилагает ни малейшего усилия, чтобы говорить так: спокойно, но оглушительно. О, это был не крик. Но это звучало громче и страшнее, чем крик.       — Все шагом марш в медотсек, возьмите снотворного. И отбой. Утром выпьете по второй таблетке. — Мелинда взаправду гневалась, а не изображала возмущение. — В шесть утра построение, без исключений. Опоздавшие окажутся на гауптвахте.       Леди развернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью. Оливер так и остался на своем месте, точно приклеенный, хотя вокруг него потревоженными муравьями забегали остальные солдаты, протирая осоловелые после сидра глаза.       Оливер решил, что с него хватит приключений. Он послушно помог убраться в столовой, выпил выпрошенное у медика снотворное (коего, к счастью, хватило на всех желающих), и рухнул на койку. Однако за несколько мгновений до того, как провалиться в глухой сон без сновидений, Оливер подумал: а ведь я получил больше, чем Легар. Я ее почти поцеловал.       Даже если бы его убили на следующее утро, Оливер не счел бы теперь свое счастье хоть сколько-нибудь потускневшим, ибо нет ничего слаще поцелуя строптивой женщины, а сравниться с ним может только победа над другом.              Легар не пошел в лазарет. Снотворное было ему ни к чему, хотя бы потому, что спать он не собирался. Не раньше, чем он тоже попробует свои силы перед Мелиндой. Близкая победа друга жгла его изнутри и язвила желчью. В отличие от Оливера, Легар не собирался полагаться на слепой — в самом буквальном смысле — случай. Он бросился в единственное место, которое теперь могло быть ему полезно — в скромное бралентийское святилище. Больше нигде в окрестностях гарнизона не росли цветы.       Исполнив первую половину своего плана, Легар отправился на поиски Мелинды и обнаружил ее, как и ожидал, в офицерском кабинете. Это помещение не то что б было ее личным, там в разное время трудились разные офицеры, иногда в одно и то же время. Но в ту ночь, уже вполне объявшую землю, там находилась одна Мелинда.       Легар не стал стучаться, тихо приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Леди стояла, склонясь над столом, сверяя между собой какие-то документы. По крайней мере, не карты: у Легара затеплилась надежда, что выступление откладывается на неопределенный срок. И завтра они продолжат учения — недаром же лейтенантесса не дала им кутить всю ночь напролет. Да, она сделала это, полагал Легар, потому что будет еще много ночей.       Мелинда не была единственной девушкой в гарнизоне, не была и самой красивой, и даже не являла собой удачное сочетание высокого звания и природной миловидности: некоторым дамам с этим повезло больше. Но в Мелинде была какая-то уникальная притягательная сила… мощь, сочетающаяся с беззащитностью, то тут, то там проглядывающей в уголках губ. Полное поглощение делом — и мечтательный взгляд… Она была не хороша в превосходящей степени, но интриговала, сама того не желая.       — Я принес Вам цветы.       Мелинда наконец оторвалась от бумаг, развернулась и смерила Легара суровым взглядом.       — Вы занимались этим вместо того, чтобы чистить свое оружие?       — Я… — Легар опешил. — Хотел сделать Вам приятное!       «Тебе, неблагодарная ты сука!» — яростно прозвучало в его мозгу. Конечно, бралентийка, аристократка и выше его по званию — она считала, что у нее есть право плевать на его чувства.       — Мне будет приятно, если Вы перестанете нарушать дисциплину и вернетесь к своим прямым обязанностям, рядовой.       Мелинда бросила выразительный взгляд на часы, висящие в углу комнаты. Рядом с ними в сумраке был различим портрет генералиссы Стил, которая вдохновляла и укоряла Мелину своими живо написанными глазами.       — Если Вы полагаете, что о вашем с Фоццано глупом споре еще не оповещен весь гарнизон, то заблуждаетесь. И имейте в виду, подобную глупость я не одобряю. Все, что мешает войне — забудьте.       Мелинда пыталась не поддаваться сформированной пропагандой привычке: видеть в эльзильцах врага. Но она уже год моталась по этой стране, меняя гарнизон на гарнизон, и слишком часто ее доброжелательно протянутую руку выкручивали. Она злилась, черствела, и как только начинала раздражаться всерьез, готова была выплескивать свое неудовольствие на первого же эльзильца, который вел себя… ну, как эльзильцы обычно относились к бралентийцам? А в особенности, бралентийкам? Мелинда подсознательно ждала, что к ней обратятся с презрением, и, видят Высшие, хоть раз бы ошиблась.       — Я приказала всем быть в койках к моменту отбоя. У вас осталось две минуты. Но если Вы так желаете побывать на гауптвахте, не могу помешать.       Мелинда снова повернулась к столу, показывая новобранцу, что бумаги ей интересней его, цветов, или того и другого вместе. Легар бросил букет на пол, позабыв, что сорвал его в священном месте, и топнул ногой, размазывая в кашу нежные стебли и лепестки. Уже шагая прочь по коридору, он вдруг подумал, что нужно было накричать на Мелинду. Может быть, так она поняла бы, что для него это не просто спор… что он действительно страстно, иссушающе желает ее. Даже несмотря на ее не слишком изящный носик. Эти бралентийки невыносимы, подумал он. С этими эльзильцами одни проблемы, подумала в то же время она.       Их государства воевали веками, и вот едва ли не впервые за долгую историю боролись плечом к плечу против единой угрозы, равно страшной для всех — демонов.              Мелинда действительно прошла путь от рядовой до лейтенантессы, пусть и до того, как пришлось воевать с демонами, да еще и при помощи диковинных стрелковых орудий. Принцип действия которых она, сколько ни тщилась, не понимала.       Мелинда слышала шаги по утрамбованной до твердости камня земле стрельбища, но не стала оборачиваться, учуяв знакомый запах крепкого табака. Капитан Райчацки. Он остановился рядом с нею, наблюдая, и молчал, пока Мелинда не сделала выстрел, чтобы не говорить ей под руку.       — Зачем Вы стреляете тут в сумерках?       — Потому что мне придется делать это в бою.       — Ваша правда. Кажется, у демонов мало общих с людьми слабостей, никто из них не выражал при мне желания отправиться с наступлением ночи спать. И ни один даже не стрельнул сигарету, что особенно обидно, — Райчацки затянулся. — А я было думал, у нас получится с ними найти общий язык.       Мелинда ничего не ответила. Она сносила сарказм капитана, как хлестание вениками в сааэшейской бане: терпко и порой почти больно, но в общем и целом, она наслаждалась процессом. Да и запах крепкого табака ее успокаивал.       — Очень вы своих балуете, — сказал Райчацки, вспоминая, как обращается Мелинда с солдатами на стрельбище. — Понимаю, хотите понравиться. Напрасно.       — Не пытаюсь. Половина из них поляжет в первом же бою, оставшиеся сосредоточатся на важном.       — Сперва нужно довести их до первой схватки. — Сказал Райчацки.       Вместо ответа Мелинда вскинула ружье и попыталась поразить цель: бело-красную мишень на другом конце поля. Затем еще раз. И еще.       — Смотрите-ка, графиня, из Вас еще может выйти приличный стрелок, — усмехнулся Райчацки. — При должном рвении.       — И если меня завтра же не прожуют выходцы из Иного, — вздохнула девушка. Мишень перед ее глазами расплывалась, припорошенная лоскутами сумерек, но ее издевательская яркость смущала леди. Демоны не будут так ей подставляться. Они не будут так откровенно заметны на фоне серого камня низины.       — Ну, на этот счет не беспокойтесь. Женщина Вы горькая на вкус, никакого аппетита у демонов точно не вызовете.       — А еще я прижимистая. Мысль о том, сколько мне придется потратить пуль зря так и побуждает учиться скорее, — пробормотала Мелинда, но Райчацки уже ее не слышал, отправившись назад в гарнизон. А ей предстояло промозглой ночью еще докончить урок, который она устроила сама себе, проверить, как справилась, добежав до мишеней, и вернуть оружие туда, откуда она его взяла — только после этого она полагала себя вправе растянуться на койке и забыться сном до рассвета.       Но перед сном она лежала и размышляла еще долго, вспоминая, как ее растили для войны. Не для этой, конечно же. Бабка ее билась в свои двадцать лет в войне с Кавернвалем. И матушка, едва родив ее, тоже защищала границы Бралентии рука об руку с мужем, когда враг — эльзильцы — умудрялся пройти через Межевые земли. Ее растили как воительницу. Но не так, как многих девушек в Бралентии. Ей не говорили, что она может, если хочет, развивать свою ловкость и силу, чтобы наслаждаться всеми возможностями своего тела или стяжать славу на спортивных соревнованиях. Нет, она гарцевала на коне — довольно посредственно, бегала — несколько лучше, и билась на кулаках, точно одержимая. Но ни на минуту не забывала, для чего она это делает. Каждая минута ее времени, употребленная на это, была ради того, чтобы однажды пойти на войну. И победить. И, возможно, отдать за это жизнь.       В детстве ей снились тягучие, серые сны, в которых семья провожала ее на войну. Как эльзильским девочкам лет с четырех начинают говорить, что однажды они родят ребенка, тем самым исполняя свое первое, а может, и единственное предназначение, так Мелинде говорили о войне. Не было в их доме слова, повторявшегося чаще.       Мелинда, даром, что ей было шесть лет к моменту ее окончания, плохо помнила бралентийско-эльзильскую войну. И теперь с трудом могла вспомнить, кто победил: бралентийцы восхваляли себя, Эльзил же приписывал славу себе. И за что они, в точности, сражались? За землю? За Межевые земли, по большей части, бесплодные и бесполезные — но тут и там на них были удивительные оазисы, магические и просто странные, возникшие по прихоти природы крохотные клочки суши, богатые золотом или бриллиантами. Воевали за них, за пути к ним, но Мелинда помнила это только по словам в учебнике. Это была не ее война.       Ее… первый бой ее был почти невзаправду. Их отряд отправлили сражаться с бандитами, промышлявшими в окрестностях городка, который, по результатам последней войны, считался все-таки бралентийским. Все, что случилось там, на границе занесенного песком, смешанным со снегом, городка, мало чем отличалось от тренировок и драк, в которые Мелинда ввязывалась, пока в двадцать лет в ней кипела ярость юности. Какое-то время она служила телохранительницей герцогини Сааэшейской, утомилась и вернулась на войну, где в вялотекущем конфликте с Кмахом на внезапно вспыхнувшем межевом перешейке дослужилась до лейтенантессы.       И когда ее призвали на войну — настоящую войну — это оказался бой, к которому она не готова. Да и никто не был к нему готов. С демонами еще никогда не сражались мечом и пулей.       Здесь, у котлована, леди Мелинда, уже привыкшая к званию лейтенантессы (ее пытались звать на эльзильский манер, поручиком, но языки смешались в гарнизоне быстрее, чтобы это прижилось), впервые испытала растерянность, замешанную на страхе. Но, по крайней мере, так она стала лучше понимать своих подчиненных, что всем пошло во благо.       А еще ей перестала сниться война.