дракон

Юнги не может остановиться, это проклятое вдохновение царапает внутренности, скребёт по рёбрам с обратной стороны и всё никак не отпустит. Намджун уходит около десяти вечера, и предупреждение об уходе — единственное, что он говорит. За всё время работы больше ни слова, хотя они не обижены друг на друга и не чувствуют себя виноватыми хоть за что-нибудь. Обижаться в принципе не имеет смысла, Намджун прав, а Юнги эту правду знает и без него; просто лишний раз ткнули носом в дерьмо, которое можно было обойти стороной. Только вот Намджун не знает, что Тэхён — единственный и, возможно, последний глоток нормальной жизни, которой у Юнги никогда не было. С ним, пусть всего на мгновение, но он почувствовал, как это может быть. Он завистливо представляет, что у остальных эти яркие, слепящие глаза мгновения — вся жизнь, а не какой-то жалкий её клочок. Даже Намджун понятия не имеет, насколько ему повезло: быть счастливым со своим человеком. С тем, кто предназначен тебе Судьбой, и с кем она точно не ошиблась. Быть фундаментом и опорой друг для друга. А Юнги тем временем проваливается в пустоту, которая вместо фундамента, и рушится, потому что опоры нет. Его жизнь стремительно катится в яму с тех пор, как он впервые встречается с Чонгуком. С тех самых пор у него даже нет вдохновения и даже желания создать что-то, только вот сейчас — и то потому, что накопилось много и оно требует выхода. Юнги надевает наушники и зачитывает, даже закрывает глаза, потому что ему не обязательно видеть текст — слова под кожу въедаются вместе с отвратительным именем, в нём бурлит агрессия и что-то ещё, явно ему не принадлежащее, но он шлёт Чонгука едва ли не вслух и продолжает выплёвывать из себя эти злобные слова. Глотку лижет огнём, он кипит в лаве собственной ярости, с отчаянным надрывом в голосе зачитывая рифмы о больном и неправильном. Где-то на столе вибрирует и вспыхивает телефон, но Юнги этого совершенно не видит — под веками догорают фейерверки, но по ощущениям они тухнут внутри. На языке оседает привкус гари, будто он надышался дымом от костра, а на руках всё тот же пепел — физически ощутим, нестерпимо хочется помыть руки и прополоснуть рот водой. Наверное, Юнги тоже дракон. В какой-то момент он чувствует это — весь жар драконьего сердца, слишком большого и злого, чтобы поместиться внутри него, но если разделить на двоих — места вполне достаточно. Только вместо огня он харкается дымом от потухшего огня да клубьями пепла. Роль благородного рыцаря точно не его при таких обстоятельствах, ровно как и томящейся в башне принцессы. Они не главные герои сказки, которым прописано жить долго и счастливо, они — зло, ненависть и жестокость. Юнги отлично знает, как заканчивают в сказках про рыцарей и принцесс драконы. Он догорает с окончанием бита. С последним вздохом в микрофон. Юнги оставляет файл с готовой песней на рабочем столе — он не пытается объяснить зачем даже самому себе, и плевать ему, что для трэков имеется отдельная папка. Этот внезапный порыв — что-то вроде "эй, услышьте меня". В том, что Намджун и другие ребята, с которыми они делят студию, не пройдут мимо настолько нарочно оставленной записи, он не сомневается. В телефоне — как и ожидалось — уже больше десятка сообщений, и почти все от Тэхёна. Последнее было отправлено полчаса назад, но Юнги не хочет писать ему теперь, вдруг он уже спит. Вверху справа время — четыре утра. Спать хочется дико, и ждать открытия метро, чтобы доехать домой кажется мазохизмом. Он достаёт припрятанный под сидушкой небольшого дивана плед и решает поспать в студии. Обычная практика, так делают все — потому и плед имеется — и хотя спать жутко неудобно, как и на любом студийном диване, никто не жалуется. Юнги вообще кажется, что лежать вот так, на твёрдой подушке, поджав ноги под давно не стиранным пледом, впитавшим много запахов — лучшее, что с ним случалось. Он морально опустошён, каждая его эмоция вложена в один-единственный файл на рабочем столе, усталость кажется такой приятной и нужной. Он засыпает, не думая ни о чём.

***

С тех пор, как Юнги записал песню, проходит несколько дней, и всё это время он почти не чувствует Чонгука. В какой-то момент ему кажется, что тот вообще мёртв. Но потом привычная неконтролируемая злость жжётся в груди — как напоминание о том, что они оба живы. Юнги просыпается, потому что становится слишком жарко и... тесно. В боксёрах эта горячая теснота, во рту сухо и хочется постоянно облизывать и кусать губы — желательно чужие и прямо сейчас. Он бы понял, если бы ему приснился сон определённого содержания, но он спал без сновидений; на часах почти полночь — не самое подходящее время для утреннего стояка. Хочется просто до ноющей боли внизу живота, и это кажется странным и сумасшедшим в первые секунд десять. Он скидывает с себя одеяло и задирает футболку, чтобы хоть немного остудиться, и случайно проходится пальцами по рёбрам. Пальцы проезжаются по имени — от одного касания вскипает неконтролируемая ненависть, просто потому что оно на его теле — и становится всё ясно. — Мстительный пиздюк, — почти с восхищением бросает Юнги в темноту и заливается хохотом. Это желание — Чонгука. И прямо сейчас он с кем-то трахается. Вот, как это действует на самом деле. Юнги смеётся ещё сильнее, громче, злобнее, на грани истерики и гортанного рычания. В том, что это показательный перфоманс, он даже не сомневается. Но двойного удовольствия Чонгуку он доставлять не собирается, поэтому лениво встаёт и идёт в ванную — принять холодный душ. Юнги обычно не жертвует своим комфортом ради чего-то, но с удовольствием станет под струи ледяной воды, если от этого получится хоть немного подпортить удовольствие Чонгуку. Он не чувствует ревности: ну, подумаешь, его ненавистный соулмейт спит с кем-то. И теперь Юнги точно знает, что и Чонгук не ревновал — просто стояк в неподходящее время это реально не удобно. Он не уверен, что у нормальных соулмейтов это работает также — они попросту даже не помышляют об изменах, потому что счастливы. У Юнги и Чонгука всё иначе с самого начала, и было бы удивительно, если бы хоть что-то между ними было как между нормальными соулмейтами. Они только в одном сходятся: в желании уничтожить. Как можно скорее.

***

Зима приходит неожиданно, по крайней мере Юнги точно к ней не готов. Декабрь всегда суетливый: экзамены и годовые отчёты межатся с предрождественской истерией, скидочный значок процента видно чаще чем собственное лицо в зеркале. Впрочем, даже в отражении — такие же перекошенные от недосыпа и постоянной нервозности кружочки глаз. Юнги плевать хотел на экзамены, на рождество и порядком надоевшие разговоры про отсутствие снега. Вся его жизнь замыкается на Чонгуке — в этом, на самом деле, ничего хорошего нет. Впрочем, его жизнь больше похожа на существование: он весь в мыслях о будущем, как он будет жить после, что он будет делать, что он наконец-то сможет воплотить в жизнь. Он откладывает свою жизнь на потом, сосредоточившись на мыслях о своей победе, вероятность которой равна такой же победе Чонгука. Не то чтобы он не верит в свою победу, но знает, что вера — слепое чувство. Снег синоптики обещают на следующей неделе.

***

С Тэхёном удаётся увидеться всего раз, а потом и звонки с переписками сводятся к нулю — он налегает на учёбу, потому что, как сам говорит, хвостов по учёбе у него больше, чем у девятихвостого из Наруто. Говорит, что будет выходить на связь по мере освобождения от этих самых хвостов, иначе не допустят к сессии и вытурят из университета. Совершенный Тэхён совершенно проебался в учёбе — это что-то неподвластное пониманию для Юнги. Сам он кладёт большой и толстый на всё и просто плывёт по течению, которое должно его, как самое настоящее бревно, прибить куда-то. Или просто прибить. Он отпускает всё, отдавая себя в руки Судьбы целиком и полностью, потому что уже убедился, что эта женщина сделает по-своему в любом случае. У него нет никаких сил что-то изменить. За эти дни без Тэхёна Юнги успевает разругаться со старостой, послать в эротическое путешествие начальника и проклясть Чонгука за одно его существование. А Тэхёна будто и не было в его жизни — никакого намёка на тоску или желания увидеть, прикоснуться. Возможно ещё и потому, что его собственные проблемы, которые, впрочем, он не собирается решать, отнимают всё время и мысли. Тысяча о ненависти к Чон Чонгуку, и ни одной — о Тэхёне. За это даже немного стыдно, ведь не чужие; не принадлежащие друг другу, но уж точно не чужие люди. Но Тэхён напоминает о себе сам: он предлагает встретиться посреди недели, несмотря на все свои пылкие намерения учиться как в последний раз в своей жизни. У него могут быть проблемы из-за этого, впрочем, Юнги его проблемы с учёбой не то чтобы не волнуют, но он вряд ли чем-то может помочь. Он соглашается прогуляться вечером, несмотря на то что на улице холодно и лучшим решением было бы затащить Тэхёна к себе под одеяло. Но если он сам предлагает, где и как пройдёт их встреча, значит так нужно. Чёрное длинное пальто и кое-как натянутая шапка, просто для галочки — Юнги узнаёт Тэхёна в толпе сразу. Его спина сгорблена и голова опущена, как у подвядшего цветка. Как у подсолнечника, тянущегося за уходящим под горизонт солнцем. Это от холода — по крайней мере, Юнги хочет так думать. Тэхён достаточно высокий, чтобы не утонуть в снующих вокруг людях, а ещё он выделяется даже одетый во всё чёрное. Его пальто снова слишком тонкое для сеульской зимы, но его наверняка это мало волнует. Зато Юнги думает, что, наверное, стоило забрать Тэхёна к себе под одеяло; что, наверное, ему всё-таки тяжело без соулмейта — греть некому. А потом Тэхён выпрямляется, оборачиваясь к Юнги. Ему даже не нужно улыбаться или что-то делать, чтобы выглядеть особенным, не таким как все. Он вынимает руки из карманов и поправляет шапку самым обычным жестом, но это похоже на кадр из фильма — изящно, отточено, совершенно. И, на самом деле, Юнги не может представить Тэхёна как часть другого человека. Он полноценен настолько, насколько не могут быть даже двое соулмейтов. Юнги тянет его за ворот пальто вниз, старается мягко и плавно, но выходит всё равно довольно резко. Вместо приветствия — горячее дыхание в чужие губы, холодные и совершенно недвижимые. На вкус его губы точно зола, а под приоткрытыми веками тлеют угольки глаз. Тэхён позволяет себя поцеловать, но не целует в ответ. Он только берёт руки Юнги в свои и сжимает так, как умеет только он — словно говорит прикосновениями на языке жестов — и отстраняет от себя. Юнги не обижается нисколько, потому что Тэхён хоть и невероятный, он не его. Сквер, в который его приводит Тэхён, погружен в грязно-оранжевый свет фонарей, и людей здесь крайне мало, что редкость для густонаселённого Сеула. Небо над ними — чёрный купол, и под ним рассеянный жёлтый свет кажется тёплым, уютным, интимным. Они будто прячутся под одеялом среди ночи с фонариком, чтобы делиться самым сокровенным. Им двоим, конечно, есть что рассказать и что узнать друг о друге, но Юнги не уверен, что хоть кому-то из них это нужно. Тэхён тихий и осторожный. Он не говорит много, и на все монологи Юнги отвечает только кивком или мычанием. Его мягкий бас вибрирует в морозном воздухе, застывает словно, так и не дойдя до Юнги. Стена между ними ощущается как никогда прежде сильно — в этих повисших вибрациях, в мягком, но сильном сжатии рук, которое Юнги не удалось истолковать верно. Они не понимают друг друга, не знают от слова совсем и узнать не смогут, насколько сильным не был бы их интерес. Ладони соприкасаются, потому что идут они слишком близко, Тэхён обхватывает его руку холодными твёрдыми пальцами и снова сжимает, пытаясь что-то сказать. Юнги снова не понимает. Меж их ладоней только морозный ветер. Хочется просто выть от всего этого. Тэхён мягко останавливает его между растёкшимися по асфальту пятнами фонарей, мягко выдыхает облако пара, и вообще пытается быть максимально деликатным, только вот Юнги это не нравится. — Думаю, нам лучше не видеться до тех пор, пока ты... Не победишь. — Я могу и проиграть, — Юнги усмехается, потому что чего-то такого он точно не мог ожидать. Впрочем, он никогда и не знал, что можно ожидать от Тэхёна. — Не можешь, — пар изо рта выходит рваными потоками и клубится у лица. — Потому что я буду ждать тебя. — К чему всё это? — Юнги прячет руки в карманы, в надежде хоть немного их отогреть, хотя от разочарования, проходящего холодом через сердце, не отогреться. Он действительно не понимает, зачем ждать и тем более брать перерыв. Магия и волшебство между ними сменилось грязной реальностью, в которой один — убийца, а второй только хочет убить. Если Юнги победит, он станет таким же — совершенным, единой с самим собой частью, не нуждающейся в ком-то. Он давно понял, что Тэхён попросту не может любить — некого. Юнги будет таким же. Или его не будет вовсе. — Мы будем идеальными, помнишь? — Тэхён криво улыбается, будто сам не верит в свои слова. Или верит слишком сильно, но ведь вера — слепое чувство. В обоих случаях получается, что он надеется на изменения. Будто от того, что Юнги победит, между ними что-то поменяется. — Разве этого не достаточно? — А разве мы можем любить? — Юнги спрашивает это достаточно резко, разрезая застоявшуюся грязно-жёлтую тишину и мягкие вибрации тэхёнова голоса. Ответ знают они оба. Тэхён молчит. Юнги уходит.

***

Это, наверное, какая-то шутка. Сеул не может быть настолько маленьким, чтобы встретить Чонгука едва ли не на окраине, где находится студия, в которой Юнги и Намджун записываются. Юнги раздражённо втирает недокуренную сигарету в стену дома и смотрит на фигуру через дорогу. Эту сгорбленную спину он узнает даже на ощупь — и это вовсе не то, чем он гордится. Чонгук прячет нос в шарфе и вжимает голову в плечи, спасаясь от ветра. Но это совсем не помогает спастись от взгляда Юнги: он чувствует его через все слои одежды, через слой кожи и мышц — где-то там глубоко внутри ощущает, с какой ненавистью на него смотрят. Тело рефлекторно поворачивается в сторону Юнги, он смотрит на него, злого и измотанного, и вся накопленная за время их знакомства (или существования?) ярость бурлит как проснувшийся вулкан. Чонгук упивается этим чувством и находит в чистой концентрированной ненависти какую-то особенность, что-то, что свойственно только им двоим. Они с Юнги другие, непонятные и чуждые этому миру; они — инородный предмет не только в телах друг друга, но и для всего мира. Повод для радости, правда, сомнительный, когда хочется сломать каждую кость в теле Юнги и наконец не чувствовать биения его сердца. Юнги вообще-то ждёт Намджуна, чтобы помочь ему с записью трэка. Но он как обычно опаздывает уже на десять минут, что плюсов к и без того поганому настроению не прибавляет, а теперь и Чонгук. Просто, чёрт возьми, взять и расшибить его голову о стену прямо сейчас. Решить проблему раз и навсегда. Он срывается с места и быстрым шагом направляется к Чонгуку, который кажется только того и ждёт. Он смотрит на Юнги с мерзкой насмешкой, потому что его действия так очевидны. Резкий удар в челюсть — Чонгук знал, что так будет, но не успел сориентироваться. Он отшатывается назад, зажмуриваясь, а Юнги бьёт ещё раз, только теперь в солнечное сплетение. Удары приходятся с такой силой и яростью, что не понятно, болит сильнее рука Юнги или челюсть Чонгука. Чтобы драться с кем-то, кто сильнее тебя, надо иметь храбрости (и дурости) полные карманы, у Юнги на данный момент хватает и того, и другого; он хватает Чонгука за куртку и припечатывает к стене, пользуясь его временной растерянностью. Скулу обжигает ударом, массивное кольцо — кажется, будто Юнги его именно на такие случаи и носит — сдирает кожу, и это чертовски больно. Чонгук сжимает губы плотнее, чтобы не выдать ни единого звука, хотя даже это сделать тяжело: место удара чуть выше подбородка болит, а язык прокушен до крови. Юнги рычит как разъярённый дикий зверь, хватает Чонгука за волосы — шапка валяется где-то под ногами — и накручивает их на кулак, чтобы если не проломить затылок о стену, то хотя бы клок волос вырвать. — Когда же ты, сука, сдохнешь. Юнги шипит ещё страшнее змеи, в каждой сказанной им букве — яд. Он дёргает волосы, сжатые в руке, и впечатывает голову Чонгука в стену. От глухого стука и сдавленного мычания он получает истинное наслаждение; увидеть боль на его лице — именно то, чего Юнги хотел так давно. — Только после тебя. У Чонгука хватает здравомыслия ответить, а сил — чтобы перехватить руку Юнги и скрутить. Он выворачивает его запястье больно и со вкусом, представляя, как натягиваются мышцы и едва не рвутся сухожилия. Сломать хотя бы одну кость в таком положении не удастся, хотя Чонгук и без того сполна наслаждается искривлённым от боли лицом Юнги. И плевать, что вся боль разделена поровну на них двоих. Он выпускает руку из захвата и со всей силы бьёт по лицу. Чонгук разбивает Юнги нижнюю губу и уже заносит кулак для следующего — раз уж тому так хочется довести дело до конца — но не успевает ничего сделать, как его отталкивают в сторону. — Какого чёрта здесь происходит? Перед Чонгуком высокий и уж точно не уступающий по силе парень. Он становится рядом с Юнги, поэтому сразу ясно, что они знакомы. — Намджун, ты опоздал, — говорит Юнги, вытирая кровь с губ. Он говорит это так спокойно и буднично, будто только что произошедшая драка — не его рук дело и вообще в порядке вещей. — По-моему как раз вовремя. Это ещё кто? — Намджун кивает в сторону Чонгука, явно готовый, если надо, вмазать пару раз по его и без того избитому лицу. — Это? Чон Чонгук. Намджун помнит это имя. На секунду его тело покрывается мурашками то ли от шока, то ли от непонятного страха. Он помнит, где его видел несколько раз, но не придавал значения — у всех ведь соулмейты есть, что тут такого. Но чтобы соулмейты дрались вот так — это он видит впервые. Они сцепились точно заклятые враги, а во взглядах, которые они кидают друг на друга, ничего кроме злобы. Такое поведение просто не укладывается в голове. Намджун едва открывает рот, чтобы выдать что-нибудь нецензурное, но Юнги хватает его за рукав и тащит на противоположную сторону дороги. Позади остаётся Чон Чонгук — побитый, злой, и он совершенно не рад иметь соулмейта. В этот раз Юнги просто сорвался. Он обезумел. Потому что не будь Чонгука в его жизни, не будь его имени на теле, жизнь была бы куда лучше. По крайней мере, Юнги так думает. Они оба могли бы жить, любить и быть счастливыми, будь у них под кожей чужие имена. Вместо этого они катятся в пропасть, поочерёдно толкая друг друга, чтобы один из них разбился быстрее. Это отвратительно и грязно, такого не должно существовать в мире, где люди обязательно предназначены кому-то. Огонь из злобы лижет грудную клетку изнутри, подбирается к горлу вместе с утробным рычанием — больно, злобно, и жжёт изнутри. Он пытается подавить это в себе, потушить как-нибудь, чтобы не харкнуть прокопченым дымом в спину Намджуна. Тот хоть и опоздал, но точно не заслужил такого отношения. Впрочем, приди он вовремя, встреча с Чонгуком не состоялась бы — по крайней мере не сегодня. Помимо записи трэка Намджуну ещё есть, о чём поговорить с Юнги; не считая прибавившийся разговор о Чонгуке. Сперва он кидает пачку влажных салфеток тому в руки — типа первая медицинская помощь, а ещё бери, что дают, больше ничего всё равно нет. Юнги стирает кровь и злобу с лица и становится более менее похожим на себя — на побитую версию себя. — Может быть, сейчас не лучшее время, но, — он садится напротив Юнги, складывая руки в замок. Этот жест Юнги помнит, как и то, чем всё закончилось в этой студии в прошлый раз. — я прослушал песню. — Классная, правда? — Я серьёзно. Сначала я думал, что ты писал её о Тэхёне, но теперь... Юнги хочется сказать, что Тэхёну он бы никогда не посвятил песню, тем более такую. Не потому что он не достоин быть чьим-то вдохновением, а потому что у Юнги нет к нему ничего похожего. — Песня не о нём. Намджун кивает. Он ждёт, пока Юнги всё расскажет сам, потому что видно — накипело и болит. Тот не торопится, разглядывая пропитанную кровью салфетку. Синтетический аромат каких-то цветов мешается с металлическим запахом крови, ткань на ощупь становится противной и красит пальцы в розовый. Он чувствует, как пульсирует болью губа и немеет, как болят костяшки пальцев, как ноет челюсть и живот — от Чонгука. Намджун ждёт, а Юнги не знает, с чего начать. — Ты ведь уже догадался, с кем у меня на самом деле сложные отношения. — Но вы предназначенные. — Именно поэтому, — усмехается Юнги. Ему, на самом деле, чертовски страшно. Он ещё не знает, как объяснить Намджуну всё происходящее. — Бывает, что предназначение действует иначе. Мы ненавидим друг друга. — И как же вы это определили? Конечно, Намджун относится скептически: таких несчастных он встречал, и все они просто не хотели принимать предназначение, голосили что-то о собственном выборе и прочем. Люди идут наперекор Судьбе, просто потому что им кажется, что это — круто, это свобода, а быть узником какого-то предназначения — удел серого стада. Они забывают, что Судьба и так преподнесла им потрясающий подарок: имя человека, который принадлежит только тебе, который идеален для тебя. Всё, что тебе остаётся — любить его. Разве нужно что-то ещё? Юнги с удовольствием с ним согласится, как делал много раз до этого, только вот его почему-то Судьба наградила другим предназначением. И это действительно сложно понять — это просто надо прочувствовать на себе. Юнги не жалуется, хотя бы потому что некому. Он просто хочет объяснить Намджуну максимально понятно. — Представь, что тебя разодрали надвое, и вместо второй части пришили что-то инородное. Оно не приживается, как перелитая неправильная группа крови; оно не твоё. И тебя просто жрёт изнутри заживо. Понять такое невозможно. Намджун пытается, но в его голове не укладывается, как Судьба могла вытворить такое. И за что всё это Юнги и Чонгуку? О втором судить он не берётся, но зато достаточно хорошо знает Юнги, чтобы уверенно заявить: он хоть и бывает редкостным говнюком иногда, но человек он хороший. Плохие люди в понимании Намджуна не пишут такие честные тексты. А значит, и Чонгук тоже не настолько плох, чтобы заслужить подобное. Он ведь соулмейт Юнги, они по определению схожи и дополняют друг друга. — С этим можно что-то сделать, я уверен. — Только если “пересадить” ту самую часть, правильную. В нашем случае — только вернуть свою. Потому что по ещё одному соулмейту Судьба нам не подкинула. Так что пока на наших телах имена — это будет продолжаться. — И как вы собираетесь решить эту проблему? Юнги никогда не произносил этого вслух. Чонгук знает и так, Тэхён понимает без слов, а Намджун... даже если сказать — не примет это. Он наверняка даже не догадывался, что такое вообще возможно: чтобы Судьба свела двух человек, не подходящих друг другу. Чтобы два человека, предназначенных друг другу, хотели убить. — Есть только один способ стереть имя с кожи. Намджун прекрасно знает этот один-единственный способ.