дракон

Курить хочется страшно. Намджун смотрит на висящую у входа куртку и ищет взглядом карманы. Вспоминает, сколько там в пачке осталось сигарет, что написано на дешёвой китайской зажигалке; вспоминает, как покупал её в круглосуточном у ворчливой аджумы, которая в два ночи рассчитывала вздремнуть, а не продавать грошовые зажигалки. Представляет, как зашуршит упаковка в его руках, как в нос забьётся запах бумаги и табака. Намджун думает о чём угодно, но только не о том, что ему сказал Юнги. Осознать всё это, принять за реальность — он не готов к этому морально. Конечно, он верит словам Юнги, потому что по его напряжённо опущенным плечам читается вся правда. В сложенных в замок пальцах и сбитых костяшках — история его бракованной жизни, в разбитых губах с блестящей каплей крови — искреннее и горькое «ненавижу».   Намджун не знает, что в этот момент чувствует Юнги, но сам он готов не заплакать даже — реветь, как обиженный на всех и вся подросток, громко, некрасиво, долго. Просто потому что это несправедливо и уж тем более не по всем существующим правилам. Ему стыдно, потому что всё это время он был не очень-то и хорошим другом, а ещё погано — потому что ничем не может помочь. Намджуну стыдно, что он пытался вбить в голову Юнги как жить правильно, когда у него всё совершенно иначе. Правильно для Юнги — это жизнь, в которой нет Чонгука, нет его имени на теле, которое с каждым днём режет всё острее, как новенький скальпель, и кажется всё более отвратительным. И Намджун понимает, что для Чонгука всё так же; он помнит дикий и полный ярости взгляд слишком хорошо.   Всё, что Намджун может как друг, как слушатель, как человек — оказать хотя бы крупицу поддержки. Он не может понять и принять, но та песня Юнги, которую Намджун спрятал в папку сразу после прослушивания — подальше от лишних глаз — как исповедь. Она болезненная и жестокая настолько, насколько и взгляд Юнги. По его глазным яблокам расходятся красные пятна от лопнувших и воспалившихся капилляров, а лицо несимметрично осунулось. Он действительно выглядит болезненно и сломлено. Со стороны это видно как нельзя лучше. Сколько Намджун знает Юнги — он даже в самые плохие времена выглядел не настолько подавленным.   Намджун подсаживается рядом на диван и кладёт ладонь на плечо, крепко сжимая. Этот жест будто остаётся без внимания, Юнги только закрывает ладонями лицо и рвано выдыхает. Его плечи вздрагивают, и он весь напрягается, сжимается, Намджун уже готовится ловить его в крепкие объятия и подставлять плечо под поток слёз, хлопает его по спине пару раз и осторожно гладит. Сказать дежурное «всё наладится, всё будет хорошо» не поворачивается язык, да и это разве что рассмешит Юнги. Или расстроит, потому что друг из Намджуна и правда хреновый. Но, вопреки всем ожиданиям, Юнги выпрямляется, поднимает голову и поворачивает к Намджуну.   В конце концов, драконье сердце не позволит ему заплакать. — Я готов к тому, что всё закончится как угодно, но только не хорошо, — говорит Юнги скрипящим сухим голосом и встаёт. Его голос надламывается и хрустит, как сухая мёртвая ветвь — как и он сам, — передавленная тяжёлой ступнёй. Но он плечи держит ровно и накидывает капюшон совершенно расслабленно, будто всё нормально, будто всё, о чём только что узнаёт Намджун — в порядке вещей. Намджун с ужасом осознаёт, что на самом деле так и есть.   Юнги выходит покурить, просит пять минут привести себя в порядок и обещает вернуться в рабочем (во всех смыслах) состоянии. На него больно смотреть — физически, потому что он весь побитый и почти сломленный до конца. Стоит сильнее передавить ногой эту сухую тонкую веточку — и она раскрошится, захрустит в агонии и умрёт. Намджун впервые чувствует себя настолько бесполезным и бессмысленным: он не в силах помешать Юнги и Чонгуку сломать друг друга. Это проблема для двоих, она замкнута в них, и помощь со стороны вряд ли что-то изменит. На самом деле, Юнги не собирается курить. У него нет сил и желания даже лезть в карман за сигаретами, двигать руками и ртом и вообще чем-нибудь. Он невыносимо устаёт просто от того, что стоит на ногах, дышит, существует. Ему вдруг тошно от того, что это его ноги, его дыхание, его жизнь. И перед Намджуном ужасно неловко — он не заслуживает быть втянутым в эту отвратительную историю. Не потому, что не имеет права знать, а потому, что это только между Юнги и Чонгуком. Вся эта ненависть должна остаться только в них, она никого не должна задевать. Юнги останавливается в конце коридора перед большим квадратным окном. В углу подоконника стоит пепельница, сделанная на скорую руку из жестяной банки и заполненная на половину окурками. Они часто с Намджуном выходили покурить сюда — раз пять за один вечер в студии точно, — а когда к ним присоединялись Хончоль и Икдже, а к Намджуну приходил Хосок, весь коридор заполнялся дымом и гоготом. Было весело и просто, музыка была для души, а не способом выбросить весь накопившийся мусор из неё же. Когда последний раз Юнги наслаждался музыкой? Хоть чем-нибудь? Кажется, что это было словно в прошлой жизни — чёткая грань между до и после встречи с Чонгуком. Кажется, всё было слишком давно — размытые, но определённо хорошие планы на будущее, весёлые и душевные попойки-посиделки с друзьями, желание делать музыку и вообще что-то, потому что ты живой, ты живёшь, и делай, чёрт возьми, просто делай то, что хочешь. Из тех давних планов на жизнь Юнги почти ничего не помнит, но чётко знает, что Чонгука в них никогда не было. Его имя на коже, он — внутри, но только не в реальности. Возможно, раньше Юнги это и удивило бы, но сейчас собственное подсознание кажется слишком очевидным: он никогда не хотел признавать существование Чонгука. Каково это — ненавидеть своего соулмейта? Желать ему смерти? Намджун пытается вообразить, но сдаётся. Он не хочет думать об этом. Он боится думать об этом. Это как страшная, неизлечимая и мучительная болезнь — похуже раковой опухоли. Все боятся смертельных болезней, и здесь Намджун не отличается от большинства. В голове крутятся такие же мысли: как же так? за что? как Судьба выбирает, кому даровать счастливую жизнь, а кого сбросить со скалы? И почему каждый раз это кажется настолько несправедливым? Юнги больше не похож на того, которого знал Намджун. Всё в нём — отголосок немыслимо чужого, больного и обречённого. И ему никак не помочь; да и сам Юнги не примет помощь. Он слишком упрямый и замкнутый, но на самом деле не хочет создавать проблем кому бы то ни было. Чонгуку, наверное, тоже не хотел бы, но Судьба решила за них. Разве имеет она право?.. И почему тогда столько плохих людей продолжают спокойную жизнь, когда двоим, не сделавшим никому зла, приходится тащить на плечах груз своих бракованных жизней? Намджун всегда был уверен, что всем воздастся по заслугам рано или поздно; что когда-нибудь каждый получит то, что должен. Какая-то справедливость ведь существует, разве нет? Теперь кажется, что нет — либо существует очень выборочно, чтобы другим давать надежду, чтобы другие верили и стремились и, может быть, пытались изменить что-то сами, а не требовать у неземных сил сделать для них хорошо и правильно. Возможно, здесь каждый действительно получает по заслугам: никто не знает, что случится в будущем с Юнги и Чонгуком, какими они будут. Что если им суждено стать теми, о ком Намджун всегда говорил: они не достойны жить? Но пока они не сделали ничего, их будущее не имеет значения: в настоящем они несчастные, больные и разбитые люди. Остаётся верить только в то, что всё закончится правильно, каким бы это правильно ни было. В кармане куртки вибрирует телефон, Юнги едва находит в себе силы и желание достать его. Несмотря на выпотрошенную пачку влажных салфеток руки всё равно кажутся грязными и окровавленными — и не только буквально. Его не спасут даже пара часов в ванне, эта грязь будет его второй кожей всегда. (Насколько же свободным и грязным он станет, если победит? ) На экране новое сообщение в каток от Хосока. Он пишет, что им нужно увидеться, потому что Тэхён просил что-то передать. Юнги, честно, даже понятия не имеет, что и зачем Тэхён может передать через Хосока, и почему не может отдать лично. Но тут приходит ещё одно сообщение от Хосока: он приглашает Юнги к ним с Намджуном в гости на ужин, они же давно не виделись и вообще. В этом столько дружеского и даже братского тепла. Но Юнги, к сожалению, не может принять такое предложение: у него руки липкие от крови и грязи.

***

С самого утра телефон разрывается от звонков и сообщений, словно у Юнги сегодня день рождения, а не двадцатые числа декабря. И всё это только от одного старосты, который очень занудно и настойчиво требует от Юнги явиться в деканат. Говорит, его там очень ждут и его пустую, без единой оценки за сессию, зачётную книжку тоже. Юнги смотрит на дату — сессия закончилась несколько дней назад. Теперь-то его точно вышвырнут, и это, кстати говоря, не самая большая проблема в его жизни. К гниющему между рёбер имени добавляется почти регулярная тошнота и бессонница, Юнги скидывает всё на истощение (моральное) организма и усталость, хотя знает, что сам по себе достаточно вынослив. Жизнь в университете, в Сеуле, во всём мире — бурлит, шумит, плюётся мыльными пузырями чужих слов и жестов прямо в лицо Юнги, на нём оседают эти маленькие капельки, и он бы сейчас с удовольствием вытер лицо и руки, если бы всё это не было плодом его воображения. Вся жизнь собирается в мыльный блестящий пузырь для него, а он стоит рядом и может только наблюдать. И он смотрит, как переливаются цвета, звуки, сменяются лица в расплывчатом круглом боку. И не может прикоснуться, не может приблизиться. Юнги вне жизни, где-то рядом, но кажется, что невообразимо далеко. Все эти будничные хлопоты, предрождественская суета, шутки и смех — что всё это для Юнги теперь? Он действительно чувствует себя лишним, когда в метро его зажимает между чужих тел, словно его и нет вовсе, когда толпа студентов во время перерыва толкается плечами, когда никто из знакомых с ним даже не здоровается. Будто его нет уже, будто его и не было — хрустнувшая под ботинком веточка, которую только откинуть в сторону и идти дальше. Юнги даже не может обидеться на всё это, потому что, чёрт возьми, он сам не чувствует себя живым. Он рефлекторно двигается по коридорам в сторону деканата, огибает тенью попадающихся на пути студентов, игнорируя настойчивое жужжание, которое они зовут разговорами. Услышал он уже достаточно. Он бы с удовольствием отдал способность слышать кому-нибудь, кому она нужнее, только бы не слышать всего этого. Не слышать Чонгука. Не слышать о нём. И если второе он может только извне, то для первого даже не нужны уши — не будь их вовсе, он бы всё равно слышал внутри себя, в каждой своей клетке, прямо под кожей, глубокой вибрацией колокола в голове. Чонгук разрывает его изнутри, словно подстраховывается, если вдруг снаружи ничего не получится. Чон Чонгук, отвратительно чернеющее на рёбрах, действительно как страшная болезнь. Юнги просто стоит и дышит, а внутри всё внезапно обжигает такой болью, что хочется скрутиться в узелок прямо на полу под дверью и выть, или просить кого-нибудь пожалеть и погладить по волосам, или, как мама в детстве, обнять и качать как грудного ребёнка, пока не успокоится. Но Юнги знает, что ни ему, ни Чонгуку это не поможет.

***

— Что это? — спрашивает Юнги у Хосока, рассматривая небольшой свёрток якобы от Тэхёна. — Не знаю, — Хосок пожимает плечами. — Сказал, что у знакомого есть крутая студия, попросил ключи, а сам уехал на каникулы домой. Я не в курсе. Но меня беспокоит другое: ты плохо выглядишь... — Всё в порядке, не беспокойся. — Ты в списках на отчисление, прогулял сессию, не выходил на связь по несколько дней, а теперь стоишь едва живой напротив меня. Намджун ходит мрачнее тучи и ни слова о тебе не говорит. Это называется «в порядке»? Юнги ничего не отвечает, потому что его увлекает содержимое подарка от Тэхёна. Нечто, завёрнутое в дурацкую подарочную упаковку красно-зелёных цветов, с рисунками мультяшных оленей и перевязанное лентой, оказывается ключом и аккуратно сложенной бумажкой. Развернув её, Юнги видит только адрес и небольшую пометку в углу. Возможно, Юнги всё-таки что-то узнал о Тэхёне, а может это просто интуиция, но он понимает. Наверное, он впервые понимает Тэхёна. И тот, в свою очередь, таким неожиданным презентом проявляет невиданный жест понимания и отваги. Он буквально берёт всю вину на себя таким образом. — Эй, Юнги! — Прости, — только и может сказать он, едва сдерживая истерический смех. Его потряхивает от всего этого, но подарок приходится как нельзя кстати и как нельзя вовремя. — Хосок, правда, не волнуйся обо мне. — Если вдруг тебе понадобится помощь или ещё что, ты же знаешь, мы всегда готовы. Под «мы» он подразумевает себя и Намджуна, у них нет «я» или «ты один», только они вместе, вдвоём, как неделимое и состоявшееся. Когда Хосок говорит это, Юнги будто видит за его спиной Намджуна, надёжного и проницательного, опору и фундамент. Не хочется их крепкий, светлый и уютный дом марать грязными руками, поэтому Юнги, попросив прощения ещё раз, ссылается на время и побыстрее уходит.

***

Он заходит сразу, только постучавшись, потому что его и так ждут. Декан смотрит строго, но с каплей сожаления — ему придётся доносить не самые приятные вести, и каждый раз он наверняка надеется, что его слова не останутся без отклика и студенты правда задумаются. Такое случается редко, но всё же; однако Мин Юнги — не тот случай. Подхода к нему так и не нашли, а теперь и вовсе не знают что делать. На носу выпуск, экзамены, новая жизнь, а он, как сбежавший в лес зверёк: одичал и подхватил заразу. И никого не подпускает, и не вылечить его уже. И смотрит он просяще, чтобы его поскорее оставили, больного и сломленного. Чтобы его часть драконьего сердца утолила наконец нужду и забрала всё целиком. У него темнеет в глазах не то от боли, не то от подкатившего к горлу тошнотворного кома из ненависти и накопившегося пепла. Юнги садится на вежливо предложенный стул и перестаёт слушать. Он видит перед собой кучу бумаг и собственные документы, аттестаты и грамоты, полученные когда-то в школе — это всё теперь снова в его руках. Они пытаются поинтересоваться что же случилось, не болен ли он и как же он так запустил учёбу. А Юнги, откровенно говоря, плевать — он сам не свой, ему мало воздуха снаружи, а внутри всего — слишком много. Он, конечно же, отказывается от академ отпуска, потому что в этом нет смысла. И как только ему говорят, что он свободен — теперь уж наверняка — он подрывается и настолько быстро, насколько способен, идёт в уборную. Там вроде бы даже кто-то есть, когда он проносится мимо и запирается в кабинке. Его рвёт, хотя он ничего такого не ел и уж тем более не нервничал; папка с документами лежит на грязном полу, рюкзак падает с плеча туда же. Он действительно чувствует себя больным и износившимся, будто вот-вот... Выходя из кабинки, Юнги видит Чонгука. Это он был тем, кто всё это время находился в помещении. Юнги чувствовал себя слишком плохо, чтобы различить в этом хуёвом месиве ещё и Чонгука. Теперь ему лучше, а вот Чонгуку... Он сидит на полу, оперевшись затылком о стену, и пристально смотрит. В любой другой раз они бы уже сцепились, но по его взгляду Юнги не может ничего понять. Совершенно нечитаемый, чёрный, стеклянный. Чонгук смотрит, но кажется не видит. Его взгляд — в никуда, губы тянутся в какой-то ненормальной, невменяемой улыбке, а зажатая между пальцев сигарета вот-вот обожжёт кожу и обвалится на пол. Юнги отворачивается, чтобы сполоснуть рот и умыть лицо, как за его спиной раздается громкое хмыканье. — Что, тоже выперли из универа? Чонгук смеётся как умалишённый, будто он в этот самый момент счастлив как никогда в своей жизни. Будто он болен настолько, что больнее уже быть не может и даже это — крайняя степень болезни — счастье. Наверное, он заметил прозрачную папку с документами, думает Юнги, а потом вспоминает всё то, из-за чего ему хотелось лишиться слуха. Из золотого талантливого ребёнка он упал в глазах социума на самое дно — так немного времени прошло с того момента, когда им восхищались и пророчили светлое счастливое будущее, наверняка не забывали упомянуть и его соулмейта, которому невероятно повезло быть предназначенным ему, такому умному и одарённому. Но их предсказания тут же сменились с милости на гнев, когда Чонгук стал появляться побитый и дикий, и, словно ему было мало тех синяков на лице, что оставил Юнги, лез в новые драки, стоило только косо посмотреть. Он будто с катушек слетел, — Юнги запомнил эти слова, сказанные девчушкой, идущей по коридору рядом. Возможно, Чонгук и правда был другим, но Юнги не знает того, которого любили и хвалили. Судьба ему такого шанса не дала. Наверное, у него что-то случилось или он просто устал, — ответила тогда той девушке подруга, и Юнги с ней почти согласен. Случилось и устал. О том, насколько устал Чонгук, можно судить по выпавшему из кармана пузырьку таблеток. Если бы Юнги был чуть более наивен и его круг общения ограничивался приличными людьми, то он бы подумал, что Чонгук заболел или просто глотает успокоительные. Но он точно знает, что в коричневой баночке без этикетки далеко не витамины. Это наводит на нехорошие мысли — совсем плохие, если быть честным. Чонгуку ещё сложнее, чем Юнги мог предположить, раз он травит себя наркотиками — маленькие круглые таблетки очень похожи на экстази. Для восемнадцатилетнего, только начавшего познавать жизнь парня, жить с таким предназначением невыносимо тяжело. Юнги его понимает и даже сочувствует, потому что будь он таким же юным — не выдержал бы тоже. Но Юнги уже откусил большой кусок от взрослой жизни, рассмотрел её изнанку, и это, несомненно, сделало его сильнее во всех смыслах. Примерно в этот момент, когда по коричневому стеклу перекатывается тусклый блик от окна, когда едва слышно о стенки изнутри стучат таблетки, когда Чонгук прячет пузырёк обратно в карман, Юнги понимает, насколько всё на самом деле ужасно. Они сломали друг друга даже не прикладывая к этому сил — достаточно всего лишь неверного предназначения. Всего одна микроскопическая ошибочка в огромной системе, но тот, кто этой системой заправляет (если таковой имеется), вряд ли придаёт этому значение. Страшно осознавать, что Чонгука к наркотикам привело не юношеское любопытство, а необходимость хотя бы на время перестать чувствовать окружающий мир. Перестать чувствовать, как выжигает изнутри Мин Юнги. Он, наверное, совсем слабый и трусливый, несмотря на то, что худого (теперь ещё более, чем раньше) и мелкого Юнги может задавить одной рукой. Прямо сейчас этот худой и мелкий смотрит сверху вниз на распластанного по полу Чонгука так, что почувствовать себя ещё более убогим, чем в этот момент, просто невозможно. Юнги словно размазывает его остатки по полу, втирает ботинками между керамических плит, как какой-то кусок грязи. От былого сочувствия не остаётся и следа, потому что Чонгук не в состоянии осознать его. Он дёргано неадекватно улыбается, елозит затылком по стене и тушит сигарету о пол, втирая пепел между плит. Юнги абсолютно нечего ему сказать, на языке горчит только привкус гадостей, мерзких и прогнивших, которые выплюнуть бы в чужое лицо, чтобы сделать ещё хуже. Но Чонгуку по барабану — его нисколько не заботит окружающий мир. Он думает только о том, так бы он себя чувствовал — как сейчас, расслабленно и непринуждённо — если бы не вся та ненависть, которая жжётся и требует выхода каждую минуту его жизни? Если бы он не чувствовал, что кто-то неправильный — часть его самого?   Чонгук смеётся: Юнги так близко, сейчас бы расшибить его голову о раковину, но он только собирает ладонями с пола грязь, натоптанную чужими ногами, и пепел от собственной сигареты. Если бы ему только было дело до того, что Юнги перед ним, а под ним грязный пол. Его мир сужается до размеров собственной головы, метаморфозы разума ему кажутся куда интереснее, чем реальность, в которой они гниют и разлагаются заживо. И Юнги правда жаль, что их жизни такие. Единственная помощь, которую они могут оказать друг другу — избавиться. Свой вклад в это дело Юнги любезно предоставляет: он подходит к Чонгуку, игнорируя доводящую до неконтролируемой дрожи ярость, и кладёт ему в нагрудный карман свёрнутую бумажку.   Скоро должен прозвенеть звонок с пар, студенты рассыпятся по коридорам и кто-нибудь обязательно заглянет в туалет. Кто-нибудь обязательно увидит Чонгука, о котором и без того говорят слишком много. Юнги правда мало заботит его репутация, но на правах более умного и на данный момент самого адекватного из них двоих он решает просто уйти. Желание вмазать Чонгуку, на самом деле, всё равно никуда не девается: он заслужил хотя бы за то, что побочные эффекты его отчаянных и наивных попыток вынырнуть из реальности отражаются на Юнги.   — Идиот. Свали отсюда, — говорит Юнги, и это звучит так спокойно и холодно, что для их отношений кажется ласковым. Он отходит от него на пару шагов, кидая последний косой взгляд, прежде чем выйти. Улавливает его расслабленный, словно рассыпающийся силуэт, согнутые в коленях длинные ноги и оскалившийся в ухмылке рот.   — Если я уйду, то только с тобой.   Юнги ничего не отвечает, он выходит из уборной и оседает прямо под дверью с обратной стороны.