дракон

Не то чтобы после признания всё становится на свои места — всё переворачивается с ног на голову, перемешивается, становится ещё более сложным. Как будто в и без того не лёгком квесте добавляются новые задания, будто при разгадывании головоломки запутываешься ещё больше, будто мешаешь цвета кубика Рубика ещё сильнее. Это даже смешно — то, как судьба спутала пути и столкнула Юнги и Тэхёна. То, что говорит Тэхён — дико и совершенно бесчеловечно, и никто в этом мире не поймёт, почему он это сделал. Только вот Юнги совершенно не за что его винить, он может только поздравить с победой и, надо сказать, заслуженной. От мысли, что Тэхёна могло не быть — этого совершенного и яркого человека, — становится плохо и хочется обнимать его, осыпать лицо поцелуями и разноцветными всполохами фейерверков. Юнги может сейчас сказать в ответ, что он такой же, что если Чонгук не исчезнет из его жизни и из-под кожи естественным путём, то он решит эту проблему своими руками или любым подручным средством. Но он не произносит ни слова — просто ложится рядом и тянет Тэхёна на себя. Он гладит осторожно его бок и спину, не позволяя чего-то большего — того, чего хотел ещё десять минут назад. За окном становится совсем темно, словно проходит целая вечность — полотно времени сминается над их головами, вяжется в узлы, точно раскиданные по полу одежда и простыни. В этой комнате нет времени и, кажется, пространства тоже; два тёплых дыхания, две пары рук и ног, они находят друг друга наощупь под мятым одеялом. Густая чернота лижет их голые руки и плечи, закрывает ладонями глаза — Тэхён где-то здесь, очень близко, но Юнги не может рассмотреть ничего, кроме мягкого изгиба плеча, очерченного грязно-оранжевым светом. Ему, на самом деле, жаль. Тэхёна, его соулмейта, себя, Чонгука. Они попали под раздачу судьбы так несправедливо, и он не думает, что кто-то из них заслуживает бракованное предназначение. Но он смотрит на Тэхёна — яркого, счастливого, идеального — и думает, что ему гораздо лучше без соулмейта, что он вряд ли хоть раз пожалел о том, что сделал. А Тэхён, словно в подтверждение, говорит, что ни капли не жалеет и не считает, что сделал что-то ужасное. Ведь это на самом деле ужасно — убить своего соулмейта, убить человека. А он не жалеет, потому что рано или поздно кто-то из них победил бы, остался только один. Тэхёну повезло, говорит — той ночью лил дождь и покрытие крыши было скользким, оставалось только выбить последние силы из его соулмейта и подвести к краю крыши — дальше всё произошло само: он подскользнулся, падая и перевешиваясь за низкое ограждение, хватался руками за выступ, но шансов уже не было. Тэхён постарался, чтобы они свелись к нулю — он толкнул его прямо в стену дождя, со всей силы, на которую был способен. Когда всё закончилось, то Тэхёна даже не думали заподозрить — он ведь соулмейт, идеальная половинка, он спешил на помощь и не успел. — Все так искренне в это поверили, что даже я поддался на секунду. А потом заплакал, — говорит он с тихим смешком. — Но плакал я по другому поводу. Я чувствовал себя свободным, понимаешь? Я стал собой, меня не жрало изнутри чужое имя. Юнги понимает. Понимает настолько, что даже немного завидует — его ведь жрёт до сих пор, медленно поглощает в бездну, ещё немного и ничего не останется. Он гладит Тэхёна по волосам, пока тот шепчет ему: — Пообещай, что ты победишь. Мы будем самыми совершенными во всём этом разделенном на двое мире. Давать такое обещание пока рано, но Юнги кивает и говорит, что у него есть кое-что, чего нет у сильного и жестокого Чонгука. У него нет решительности довести начатое до конца, потому что Чонгук маленький дракон ещё, хоть и сильный — смелости в его драконьем сердце мало, а опыта ещё меньше. Он действует на инстинктах тогда, когда нужно думать головой. Если бы он всё делал правильно, то Тэхён бы носил цветы к могиле Юнги. Размеренные поглаживания успокаивают, плотная тишина окутывает их, и Тэхён засыпает, трогательно утыкаясь носом в шею. Юнги замирает в таком положении, боясь пошевелиться — вдруг разбудит или сделает что-то не так — для него это впервые, вот так засыпать с кем-то. Он прижимается губами ко лбу и пытается привыкнуть к тесноте и жару между их телами. Это не похоже на те случаи, когда они с Намджуном или Хосоком спали пьяные в одной кровати, когда он вырубался на пару часов после проведённой с парнем или девушкой ночи, а потом одевался и уходил. Немного некомфортно, но гораздо приятнее, хотя бы потому, что Тэхён в его объятиях. Грудину сдавливает позабытое за последние месяцы чувство. Оно разрастается, ноет, требует прямо сейчас. Юнги закрывает глаза, в голове вспыхивают строчки, и по венам в такт пульсу струится вдохновение. Это невероятное ощущение — он словно наполняется жизнью, страстью, он чувствует свою важность в этом мире, пока может что-то создавать. Слова зудят под его кожей, бегут по венам, собираются стайками в голове и даже образуют какую-то рифму — непривычную, но очень правильную. Именно так они идеально лягут на бит, который стучит в висках вместо пульса. Юнги так давно не ощущал настолько чистого прилива вдохновения, что хочет подняться и сесть писать прямо сейчас, чтобы к утру слова не разбежались по углам, что и не выловишь. Но Тэхён тихо сопит в шею, и это достаточно веская причина, чтобы не шевелиться до рассвета и даже попытаться заснуть. Сон ему заменяют слова — они водопадом льются из его воображения, такие ровные и выверенные, слоги ложатся на бит чётко, как стрелка метронома. Юнги запоминает это по максимуму и додумывает мелодию — почему в двадцать первом веке не существует диктофона, который бы записывал всё прямиком из головы? Там, под водопадом слов и ритмов, копошится тихая чужая злость. Чонгук где-то в Сеуле и раздражён чем-то, возможно это из-за Юнги, но чувствовать его прямо сейчас не хочется совершенно. Обида сковывает грудь, потому что он даже в такой момент — в объятиях Тэхёна и захлёбывающийся вдохновением — чувствует его. Всегда только его. С Тэхёном они могут говорить о чём угодно, шутить, держаться за руки, целоваться, заниматься сексом, но Юнги не знает, понятия не имеет, что чувствует при этом Тэхён, насколько ему всё это нравится или нет. Прямо сейчас кажется невероятно важным — знать, что чувствует Тэхён, когда находится рядом с ним, и чувствовать то же в ответ. Он может только угадывать его эмоции по движениям рук и мимике, но он их не чувствует. Не потому что их нет — потому что они не должны принадлежать ему. Юнги и Тэхён тоже не принадлежат друг другу, и между ними никогда не будет ничего похожего на то, что бывает между соулмейтами — их лишили этого права с самого начала. Их взаимность — спрятанные меж ладоней фейерверки. Каждый, даже пятилетний ребёнок, знает, что искры — это мгновение, они вспыхивают от огня и гаснут; фейерверки разрываются разноцветными всполохами и тают в черноте неба пеплом. Это потрясающе и захватывающе — но это недолговечно и зыбко. Когда угаснет последняя, всё, что останется у Юнги — грязные от пепла ладони и чужая скребущая злоба внутри. Имя на коже это не только клеймо на всю жизнь, это нить, ведущая к другому человеку, это конечный пункт, к которому движутся радиоволны. Пусть у них с Чонгуком бракованная частота, они не перестают быть соулмейтами из-за этого. Их частота искажена и вибрирует ненавистью и желанием уничтожить, но они оба ничего не могут с этим поделать.

***

Утро наступает рано. Сейчас чуть больше шести утра — солнце только поднимается над горизонтом, разливает рыже-розовый по небу и белым простыням. Юнги спит недолго и беспокойно, ему не удобно под тяжестью тэхёновых конечностей, но и не неприятно — вдохновение не унимается, и в короткой дремоте ему снится, как он пишет бит, рисует на полях блокнота рядом с новым текстом кудрявые вихри, они отслаиваются от бумаги и кружат по комнате, едва касаясь лица Юнги цветастыми хвостами. Открыть глаза получается не с первого раза — свет слишком яркий после черноты под веками. Рука под тэхёновой головой онемела, Юнги даже не представляет, какие мучения ждут его после. Но все неудобства компенсируются их же источником: Тэхён возится под боком и открывает глаза. Он похож на щенка сейчас — милый, тёплый и совершенно беспомощный. Если опустить то, что он убил человека — Ким Тэхён само очарование. В беспорядочно раскинутых волосах путается рыжий луч солнца, лижет не спрятанную в подушке половину лица, и Юнги кажется, будто Тэхён вспыхивает искрами. Он яркий в буквальном смысле сейчас. Яркий и красивый. Быть рядом с ним, таким совершенным и невероятным — привилегия для избранных. Они оба молчат, но лишь до того момента, пока Тэхён не прижимается ближе. Он сухо целует в губы, а потом мажет ими по щеке и скуле и останавливается, прижимаясь к мочке уха. Ёрзает, возится под одеялом и выпутывается из объятий, перекидывая ногу через Юнги и садясь на его бёдра. Губами Тэхён всё ещё жмётся к уху, горячо на выдохе шепчет — эй, Юнги, мы не закончили. А Юнги не возражает, потому что это Тэхён. Всё естество тянется к его совершенству и чистоте — его чистой неиспорченной чужим именем коже, — к его завершённости. Он восхищается и завидует одновременно, и всё это только по одной причине — он хочет быть таким же. В первых лучах солнца Тэхён — это золото, огонь, искра — зыбкая драгоценность, его хочется держать крепко и просто хочется; а ещё — чтобы горел как можно дольше, но после Юнги замечает, что он тускнеет. Он сам по себе всё такой же, но между ними — между их ладонями — что-то медленно меняется. Тэхён уходит первым, потому что он приличный студент и не прогуливает пары, а Юнги, как раздолбай-выпускник остаётся досыпать несколько часов перед дневным семинаром. Он улыбается и прощается перед выходом, и даже если хочет сказать что-то или сделать, то не позволяет себе этого. Выходит скомкано и сухо, тускло совсем, но разомлевший и уставший от этой ночи и утра, но, надо сказать, довольный Юнги не находит ничего подозрительного.

***

Когда Юнги просыпается во второй раз, то пишет короткое "в четыре часа в студии" Намджуну и идёт в душ. Слова всё настойчивее зудят в голове, но это даже хорошо — он выловит каждое и сложит из них идеальный текст. Там под ними копошится что-то ещё — доброе утро, Чон Чонгук, как жаль, что ты проснулся. Ещё одним неприятным фактом оказывается затянутое серым небо. От рассветного солнца не осталось и следа — даже на подушечках пальцев, которыми Юнги касался Тэхёна, собирается серое. Это должно что-то значить, но не сейчас. Юнги переписывается с Тэхёном, пока едет в университет, они обсуждают испортившуюся погоду, а у Тэхёна нет с собой зонта. Он усмехается: ещё бы, ведь ехал в университет он не из своего дома. Юнги предлагает встретить его после занятий и пройтись под одним, в случае если дождь всё-таки застанет врасплох. И он застаёт: стоит только выйти из подземки метро, как на землю обрушивается ливень. Он не прекращается полтора часа, и Тэхён просит провести его уже сам. Чтобы попасть в его корпус надо пройти чуть ли не половину университетского городка, а на улице осень в самом разгаре: дождь, грязь, холод. Сейчас бы уюта какого-нибудь, а не в лужах ноги мочить. Совершенно не к месту Юнги вспоминает, что программисты как раз учатся в этом корпусе. Если так подумать, какова вероятность встретить Чонгука в огромном здании во время перерыва? При условии, что они соулмейты. Зайдя под козырёк крыльца, он расталкивает столпившихся студентов и недовольно сдёргивает с головы мокрый капюшон. Он уже видит макушку Тэхёна в толпе, как внезапно все исчезает. Впереди только чёрное — чьё-то плечо, в которое прижимается носом Юнги, не успев затормозить. Тело отзывается сразу на один только запах парфюма, волны из входящих и выходящих студентов прижимают их всё ближе и вот-вот расплющат. Юнги чувствует тяжёлую руку на своей спине, а ноги сами подчиняются движению. Он будто буксирует между волн; как рыбка, пойманная птицей, пытается изворачиваться, но его крепко держат, да и бежать особо некуда. И только когда человеческое море выплёвывает их в более-менее безлюдное место, Юнги больше не чувствует чужой руки, зато наполняется злобой и ненавистью — чужая жжёт язык, как красный перец — и слышит сопение в ухо, больше похожее на фырчание огромного зверя. Он представляет, как за спиной раскладываются большие крылья, а во рту набирается обжигающе горячий огонь. От запаха одеколона — слишком резкого для восемнадцатилетнего парня — немного мутит уже, поэтому Юнги отступает на шаг назад, всё так же цепляясь взглядом в плечо и ворот чёрного свитера. Даже поднимать глаза не хочется — Чон Чонгук, ну почему ты проснулся этим утром. Чонгуков рот нервно и злобно сжат в тонкую полосу, так, что видно родинку под нижней губой, которая обычно скрывается в тени. Он сжимает челюсти так крепко, словно действительно сдерживает рвущийся наружу огонь, и на мгновение Юнги находит это забавным. Но всего на мгновение — через секунду Чонгук хватает его за плечо и встряхивает, а рука рефлекторно подбирается ближе к шее и теряется под капюшоном и большим серым шарфом. — Какого чёрта, Юнги? Чонгук глухо рычит и просто толкает его, но, видимо, Юнги не понимает причины внезапного наезда, кроме одной единственной, конечно. Он поясняет: — Думал я не пойму, что ты трахаешься с кем попало? — С кем попало? — переспрашивает Юнги, прикидывая, это он про Тэхёна говорит или про более давние связи. Он усмехается: — А с кем должен? С тобой? По всем правилам — да, с Чонгуком, но только на них законы идеального мира не работают. Какой смысл в этих правилах, если одно неправильное имя на теле перечёркивает их важность. В ответ Чонгук толкает снова, но уже более сильно — Юнги отшатывается назад, задевая спиной проходящую мимо девушку. Она косится на них, но в целом никому нет дела до двоих парней, стоящих почти в углу большого холла, забитого студентами. — Тебе какая разница? — Ты всё ещё мой соулмейт. Это, наверное, самое глупое, что мог сказать Чонгук за всё их знакомство. Странно говорить такое, когда в глазах желание убить. — Ревнуешь? Юнги ухмыляется, поднимая взгляд на лицо Чонгука. С каждым разом это становится всё сложнее — находиться рядом и сдерживать порыв вспороть брюхо первым попашимся под руку предметом. Если у всех обычных соулмейтов встроенная по умолчанию любовь возрастает со временем, то у них то же происходит с ненавистью. Юнги ловит себя на мысли, что ещё несколько встреч — и кто-то из них накинется на другого, независимо от времени и места, даже если они встретятся в торговом центре или, как сейчас, в университете. На плечо ложится чья-то ладонь, она не ощущается такой тяжёлой и крепкой, как чонгукова — будто бы вот-вот проломит ключицу — и тихим бархатным голосом сзади доносится: — Юнги. Наверное, он не хотел бы такого развития событий. Юнги предпочёл бы оставить Чонгука в тайне ото всех, в том числе и Тэхёна — тем более от него. Но эти двое оказываются на редкость понятливыми: глаза у Чонгука чернеют, и, кажется, он вот-вот разорвёт глотку, но на этот раз тэхёнову. А тот, в свою очередь, только неприветливо улыбается и тихо, но отчётливо произносит: был не рад познакомиться, Чон Чонгук. И уводит Юнги, обнимая за шею. — Это будет сложно. Единственное, что говорит Тэхён, пока они идут до станции.

***

Они работают в полной тишине: Намджун в наушниках пишет бит, а Юнги в блокноте царапает слова заедающей ручкой — они получаются злыми и жутковатыми, но именно такими, какими должны быть. Глубокие борозды от стержня на бумаге — не глубже, чем смысл рифмованных строчек — едва не прорывают лист насквозь, и Юнги не думает ослабить пыл, ему нужна эта агрессия, и даже плохо пишущая ручка как заряд нужных эмоций, потому что бесит нереально. Текста выходит много, больше обычного, но вычёркивать что-то абсолютно никак нельзя, тогда он будет неполным. Юнги боится, что может не успеть, и работает в два раза усерднее, наплевав на присущую ему неспешность и продуманный до мелочей план. Он подпитывается чистейшими эмоциями и подгоняет себя непонятным страхом — как будто на носу три дэдлайна, сессия, за квартиру платить на следующей неделе и начальник узнал про его серьёзный косяк на работе одновременно. Но что на самом деле мотивирует к работе — бит пишется идеально, звучит настолько правильно, что исправлять не хочется. Вырывает его из-под толщи эмоций и бьющего по ушам и, кажется, даже кончикам пальцев, тяжёлая рука Намджуна, хлопнувшая по плечу. Он говорит, что пора перекусить, иначе на звук урчащего желудка Юнги сбегутся все люди в окрестности. Юнги смотрит на время в телефоне и пару непрочитанных сообщений в какаотоке: как так получилось, что он выпал из жизни на несколько часов? Он не чувствовал, не видел и не слышал ничего, кроме бита и своих рифмованных строчек, мягкости бумаги под стержнем и клавиш под пальцами. А ещё он вспоминает, что со вчерашнего дня ничего не ел — как-то не до этого было — и организм напоминает ему об этом тихим урчанием. Намджун заказывает еду с доставкой — рамён и ещё что-то, Юнги не особо слушает — и просит оторваться от монитора и отдохнуть. По интонации голоса это звучит не как дружеская просьба из-за волнения, а как "не хочешь мне что-то рассказать?". Юнги за несколько лет хорошо выучивает интонации Намджуна и угадывает настроение — в этом он, пожалуй, может потягаться с Хосоком, — но ему совершенно не нравится то, как говорит он сейчас. Взгляд строгий и серьёзный, будто Юнги сейчас отчитают, как мелкого пакостника, а руки сложены в замок. Намджун не торопится озвучивать вопрос, а Юнги не знает, чего именно от него хотят. Тишина давит на плечи, намджунов взгляд вжимает в кресло, а потом — его руки тянут юнгиеву кофту вверх. Дальше ничего не происходит. Они замирают в такой позе на пару секунд. — Ты знаешь, что здесь? — Намджун говорит всё с той же строгостью, как будто спрашивая, кто разбил любимую мамину вазу, и проводит большим пальцем по выпирающему ребру чуть ниже имени. Юнги дёргается, пытаясь отодвинуться назад, но только сильнее вжимается в спинку кресла. — Чьё имя, ты знаешь? Конечно, блять, знает. Что за вопросы. На такую нелепость даже отвечать не хочется, но вопрос скорее риторический, и Намджуну не нужен прямой ответ. Он убирает руки, ткань кофты с тихим шуршанием падает вниз, но всё также сидит напротив на корточках. — Это Чон Чонгук, — говорит Намджун. — Не Ким Тэхён. Юнги не успевает удивиться — Намджун встаёт и берёт трезвонящий телефон, и, прежде чем выйти, чтобы забрать заказ, говорит напоследок уже чуть мягче: — Я не тупой, и всё заметил. И ты прекрасно знаешь, что так нельзя. Завязывайте с этим. Когда дверь тихо закрывается, Юнги прячет лицо в ладонях, испачканных пеплом, и давит истерические смешки. Если Намджун предлагает сделать выбор в пользу Чонгука, то, видимо, он заметил далеко не всё.