Гарант

Кингсли Шеклболт обладал взрывным характером. Со временем он научился обуздывать свой нрав, контролировать разум, сдерживать эмоции. Он накрепко запомнил, чему учил его дед - дисциплина должна быть на первом месте. Если ты не владеешь собой - своим разумом, своим телом, своей магией, то грош тебе цена. Время только подтверждало эту нехитрую, в общем-то, истину. Никогда не стремившийся к власти, он оказался во главе волшебного сообщества, получил возможность изменить все к лучшему и не собирался отказываться от этого. Ему нравилось быть Министром, нравилось, что он сможет как следует встряхнуть Британию, льстила мысль о том, что потомки запомнят его как мага, который устроил внеочередную эпоху Возрождения, новый Золотой век. Началось все с дружеского разговора с Гарри. Гарри - застенчивый, смелый, добрый, удивительно открытый и честный Мальчик-Который-Выжил - пришел к нему сам. Он не стал просить поблажек при поступлении в Аврорскую Академию, денежных премий или покоя. Он озвучил всего две просьбы. Первой было сделать так, чтобы все закончилось без Азкабана и смертных казней. А второй просьбой была полная реабилитация Снейпа. Услышав это, Шеклболт даже не удивился - чего-то подобного он и ожидал от Гарри. Несмотря на запутанную историю отношений Снейпа с окружающим миром, он сам искренне уважал этого нелюдимого человека и в чем-то понимал Гарри с его стремлением сделать так, чтобы Снейпу досталось хоть немного хорошей жизни. В обмен Гарри пообещал свою поддержку любых проектов Кингсли, если те, разумеется, будут направлены на благо волшебного сообщества. Пусть это все немного напоминало Альбуса Дамблдора и его вечный рефрен "ради общего блага", но, в конце концов, юный Поттер жертвовал только своим спокойствием. Разбирая дела бывших Пожирателей, Кингсли долго рассматривал их колдографии, подшитые в папки с личными делами, перебирал списки пострадавших, краткие боевые характеристики, излюбленные заклятья, и понимал, почему все эти талантливые волшебники из древних чистокровных семей пошли на поклон к нищему полукровке, объявившему себя наследником Слизерина. Он пообещал им главное - свободу. Свободу оставаться самими собой, практиковать Темную магию, которая была неотделима от них, вплавленная в их плоть и кровь, свободу жить так, как завещали предки, многие поколения которых сделали их не просто магами, а буквально следующей ступенью эволюции. Шеклболты входили в "священные двадцать восемь", и Кингсли прекрасно понимал, что теория чистокровности - не пустой звук. Магия обладала собственным разумом, будучи не безликим понятием, а живой субстанцией, и несоблюдение ее законов грозило волшебному миру вымиранием. Все это он понимал. Просто не был согласен с методами Риддла и его ставки. Он вспомнил лето девяносто седьмого, когда Снейп после убийства Дамблдора отсиживался в его квартире на Парламент-стрит, захватив с собой Малфоя-младшего. Зельевар был угрюм и мрачен, наследник Малфой казался заплаканным и подавленным. Им нужно было спрятаться на несколько дней, дать Риддлу выместить свой гнев на ком-то другом и успокоиться, переждать это время было больше негде, и Снейп вовремя вспомнил про его лондонскую квартиру. Это был наиболее безопасный вариант - Кингсли тогда служил Министерству и был очень осторожен, не выказывая откровенного неприятия политики Волдеморта. К тому же он был чистокровным. Драко ничего не заподозрил. Таким он и отпечатался в его памяти - тонким, невозможно бледным, почти прозрачным от недосыпа и нервов, с покрасневшими от слез глазами. Настороженно зыркающий из-под челки, Драко напоминал затравленного зверька и вызывал скорее сочувствие и потребность позаботиться о нем, чем желание. Но что-то в Шеклболте дрогнуло, когда он впервые увидел закушенную в отчаянии губу и безысходность в серых глазах, и в то же время - вызов, дерзко вздёрнутый острый подбородок. Это интриговало, но и эти воспоминания померкли, запылились. Очень скоро стало не до воспоминаний о потемневших от слез ресницах и гордом повороте головы - война была в самом разгаре, и они оказались по разные стороны баррикад. Они еще несколько раз пересекались - во время Битвы за Хогвартс Кингсли видел мелькавшие в толпе Пожирателей блондинистые макушки, а после победы Малфои не сопротивлялись при задержании. Потом были бесконечные допросы, следственная работа, одинаковые, как под копирку сделанные комнаты дознания, галлоны Веритасерума... Гарри лично вступился за Малфоев, в благодарность за то, что те "не узнали" их в своем поместье, и за то, что Нарцисса не выдала его на поляне в Запретном Лесу. Дело было не в Долге Жизни, просто Гарри Поттер умел быть благодарным. Кингсли и сам бы точно не сказал, когда в его фантазиях стал появляться гибкий белокожий незнакомец. Раз за разом на изнанке век отпечатывался образ обманчиво хрупкого, но всё же сильного тела, платиновых волос, разметавшихся по точеным плечам, но лицо оставалось в тени. Шеклболт так выматывался на новой должности, пытаясь всюду успеть и ничего не упустить, что его не хватало даже на кратковременные интрижки, и он довольствовался обществом своей руки и душевой кабины. И к вывертам собственного сознания он отнесся философски, не пытаясь разгадать, чей светлый образ не дает ему скучать в редкие минуты уединения. К сентябрю все понемногу утихло, ордена Мерлина всех степеней были розданы, школьники вернулись в Хогвартс, чтобы заново пройти программу военного года - спешно расширенную и дополненную. Выпускникам предстояло сдавать Т.Р.И.Т.О.Н., и, как доверительно сообщил ему Гарри, головы юных героев Второй Магической пухли от того, сколько всего им предстоит освежить в памяти и выучить заново. Шеклболт приехал на Распределение новичков первого сентября, чтобы произнести воодушевляющую речь о нововведениях и их значимости. Он с теплом вспоминал время своего пребывания в стенах родной школы, говорил о переменах, ждущих магическую Британию, почтил минутой молчания студентов, павших в Битве за Хогвартс. И то и дело ловил себя на том, что неприлично пялится на слизеринский стол. Точнее, на до боли знакомую белобрысую макушку и гибкую фигуру незнакомца из ночных фантазий, чье лицо он, наконец, смог разглядеть. Драко выглядел немногим лучше, чем в их встречу летом девяносто седьмого. Казалось, он вытянулся в росте, став при этом еще тоньше. Никуда не делась и привычная бледность, и затравленное выражение лица, которое так ему не шло. Раньше он наверняка был окружен свитой прихлебателей, как минимум двумя сквайрами, теперь же слева и справа от него были только пустые места, напротив сидели темнокожий парень и бледная девица, кажется, дочь Паркинсона. На протяжении всего ужина они о чем-то шептались, время от времени пытаясь, видимо, вовлечь Малфоя в беседу, но ни одна попытка успехом не увенчалась. Драко сидел с отсутствующим выражением лица, словно так и не успел за три летних месяца смириться с тем, что от его прежнего мира осталось одно только название. Тем же вечером, стоя в душе, Кингсли с ленивым любопытством размышлял, как бы выглядело лицо предмета его фантазий, искаженное оргазменной мукой. Он широко расставил ноги, одной рукой перехватил яички и основание уже полностью вставшего члена, другой же рукой принялся ласкать себя. Обнажил темную головку, провел подушечкой большого пальца по щелочке, проследил толстую вену, представляя, что это не его рука сейчас скользит по горячему стволу вверх и вниз, а другая, бледная и длиннопалая, с аккуратными полукружьями ногтей, она нежно обхватывает его член, и двигается в немного непривычном ритме, более медленном, чем он привык. Вот Малфой скользит поцелуями по его груди, прикусывая кожу и тут же зализывая укусы, постепенно спускается все ниже и ниже, и вот он встает перед ним на колени и заменяет руку своим горячим и тесным ртом. Даже в его голове это выглядит умопомрачительно - контраст темной и светлой кожи, серые глаза, опушенные светлыми ресницами, доверчиво глядящий на него снизу вверх Драко, и его рот занят членом Кингсли, который даже ему самому кажется еще внушительней. Малфой обнимает его губами, мелко сглатывает, скользит языком, обрисовывая венки, пытается принять его глубже. Кингсли кладет тяжелую руку ему на макушку, наматывает на кулак длинные белые пряди и трахает его в податливый рот, представляя, как здорово Малфой будет смотреться после - с опухшим покрасневшим ртом и его, Кингсли, спермой, стекающей из уголков губ. Драко не сопротивляется, только давится с непривычки, на его глазах выступают слезы, он поспешно смаргивает их, закрывает глаза и издает горловой стон и это становится последней каплей - мир перед глазами взрывается яркими пятнами, и он, судорожно хватая ртом воздух, кончает. Кингсли утыкается лбом в красную плитку, которой выложены стены его ванной комнаты, и рассматривает белесые капли, хаотично разбросанные по красному кафелю. - Великолепно, - шепчет он и несколько раз легонько стукается лбом об стену. - Просто великолепно. *** Драко любил Малфой-Мэнор - богато обставленное поместье и обширные прилегающие угодья. Огромный сад с фонтанами, статуями и уединенными беседками, увитыми диким виноградом, конюшни, поле для квиддича, охотничий домик на окраине леса, часть которого также принадлежала его семье, пруд, не замерзавший даже в холодное время года. И сам дом был великолепен - башенки, французские окна, роскошные интерьеры, деревянные резные панели, хрустальные люстры, портреты предков, развешанные по стенам в просторных коридорах, большая библиотека, ничем не уступавшая Хогвартской - настоящая жемчужина. А еще бальный и фехтовальный залы, кабинет главы рода, множество гостиных, зимний сад, винные погреба, прекрасно обустроенная зельеварня, совятня... всего и не перечислить. До одиннадцати лет он практически безвылазно находился в поместье, изредка сопровождая мать в гости к Паркинсонам, Забини или бабуле Блэк (дедушка Поллукс не дожил буквально двух месяцев до поступления Драко в Хогвартс). Он был единственным ребенком в семье, часто болел и вырос довольно избалованным, потому как привык, что внимание всех членов семьи так или иначе сосредоточено на нем. Отец был строгим, но любящим, а мать во многом потакала его капризам. Его сложно было назвать паинькой - всё-таки буйная кровь Блэков давала о себе знать, и Драко частенько заставлял приставленных к нему домовиков сходить с ума, выкручивать уши и биться головой обо все прилегающие поверхности. Рогатки, бьющие без промаха по окнам поместья, самодельный динамит, подброшенный в пруд с золотыми рыбками, вечно драные штанишки после лазанья по деревьям, шалаш, по незнанию построенный рядом с муравейником, волшебные самолетики, сложенные из рабочих писем Люциуса и разлетевшиеся по всему поместью. А еще неприличное слово на старофранцузском, выцарапанное на крышке рояля в бальном зале, которое оказалось невозможно вывести ни бытовыми заклинаниями, ни эльфийской магией, театрализованные представления в стиле японского Кабуки, которые ставил юный Драко под впечатлением картинок, подсмотренных в библиотеке, с участием выводка домовиков и маминой косметики, бесконечно разбитые коленки, запачканные хорошенькие одежки, чумазое личико... Наследник Малфой развлекался как умел. Родители и Северус наказывали его своеобразно. За ругательства на старофранцузском Драко наняли учителя музыки, и каждое утро вместо того, чтобы измерять глубину фонтанов в садах мэнора, он постигал тонкости игры на рояле в обществе мсье Лорана. Что было абсолютно, совершенно нечестно, потому что пересыпать крепкими словечками свою речь Драко стал после тесного общения с портретами предков, которые в выражениях не стеснялись. После случая с динамитом за него взялся Снейп, запирая его в зельеварне два раза в неделю, а за японский театр Драко расплатился тем, что еще по два вечера занимался фехтованием с отцом. После того, как он распространил корреспонденцию Люциуса по всему дому, тот его всё-таки наказал телесно, отшлепав так, что еще три дня Драко с трудом мог усидеть на месте. Что было особенно обидно, потому что отец практически сам вложил ему в голову эту идею - он подсмотрел ее, когда papá взял его с собой в Министерство. Чем бы занимались многочисленные домовики, если бы не он, Драко, так искренне заботившийся о том, чтобы никто в его окружении не скучал? В Хогвартсе Драко приуныл - противный Поттер не захотел с ним дружить, предпочтя разделить все свои захватывающие приключения с грязнокровкой и рыжим нищебродом. Запретный Лес и правда оставался Запретным, в квиддич первокурсникам играть не разрешалось (за исключением, разумеется, Гарри-Чертова-Поттера), а Хогвартс казался ему скучным после детства, проведенного в Малфой-Мэноре. Всюду его сопровождали Крэбб и Гойл, и Драко по статусу не полагалось идти на поводу у своей невероятно деятельной натуры. Впрочем, когда становилось совсем уж тоскливо, он утешался тем, что запускал наперегонки шоколадных лягушек в танцевальном классе, который обнаружил в подземельях и придумывал дурацкие прозвища Поттеру. Сегодня он вернулся домой, чтобы поучаствовать в ритуале у Камня Рода. Малфои, как и многие другие чистокровные семьи, праздновали Колесо Года, и Драко, будучи совершеннолетним, должен был присутствовать. Подношения богам, разговоры о случившемся за минувший год, небольшое застолье - празднование не обязательно должно быть широким. Главное здесь - духовная составляющая, вера, слова, произнесенные перед ритуальным костром главой семьи и то, как будет принята жертва. Выйдя из камина в холле, Драко перешагнул через вычурную кованую решетку, на ходу стягивая строгую школьную мантию и передавая ее низко поклонившемуся домовому эльфу. - Динки, сообщи родителям о моем прибытии, - домовик молча кивнул и исчез с негромким хлопком. - Здравствуй, дорогой, - Нарцисса, одетая в простое домашнее платье, быстро сбежала по лестнице, и порывисто обняла его. Юная и изящная, она казалась старшей сестрой Драко, а не матерью, несмотря на то, что на ее лице не было ни грамма косметики. - Ты вовремя. Все уже готово, переодевайся и приходи к костру, мы с отцом будем ждать тебя там. Драко кивнул, не в силах вымолвить ни слова - горло перехватило от того, как он рад был снова оказаться дома и увидеть родителей. Он поднялся в свою комнату, переоделся в заранее приготовленную домовиками одежду и поспешил к ведьминому кругу - Динки перенес его к маме и отцу с тихим хлопком. В этом году в качестве жертвы Люциус выбрал черного козленка - тот был совсем крошечным, шерстка еще даже не начала светлеть. Нарцисса держала в руках кувшин со свежесваренным яблочным сидром, на земле покоился небольшой мешок с пророщенным зерном и хлеб, который она испекла своими руками. Драко подхватил плетеную корзину с деформированными фруктами - яблоками, грушами, сливами странной формы. Их было немного, и все они предназначались в жертву Богине, которая в эту ночь представала в ипостаси Старухи - разрушающей, но мудрой и регулирующей. Отец, одетый в те же простые ритуальные одежды, что и он, приветственно кивнул ему через плечо и снова повернулся к огромному, в человеческий рост, костру. Поленья сухо потрескивали, то и дело выбрасывая золотистые искры, и зазвучали слова на древнем языке. Взметнулся атам в руке Люциуса, и здоровенный булыжник, отполированный временем до блеска, окропила темная кровь. Голос главы семьи упал до почти неразличимого шепота, чтобы потом, постепенно нарастая, зазвенеть в ушах всех участников ритуала. Вот Люциус погружает в костер козленка, тот вспыхивает и исчезает, на мгновение окруженный сверхъестественным зеленым светом. Драко ловит себя на том, что воздух становится слаще - оказывается, все это время он практически не дышал, с трепетом ожидая ответа богов, и замечает то же облегчение на лицах родителей. Нарцисса, не скрывая улыбки, подносит сидр и хлеб, и те тоже исчезают в аналогичной вспышке. Теперь очередь Драко, и он чувствует непривычное волнение, опуская в огонь корзину с фруктами и мешок с зерном. С громким треском ломается полено, лежащее в основании костра, и он едва успевает отскочить, чтобы взметнувшиеся языки пламени не задели его одежд. Немного помедлив, зеленое свечение появляется в третий раз, и дары Драко тоже исчезают. Вот и все. Теперь они пойдут домой. Тропинка вьется между деревьев, хорошо различимая в темноте, украшенная оранжевыми бумажными фонариками, чтобы духи предков могли найти путь к поместью из Сида. Идти им добрых полчаса - этого хватит, чтобы неспешно проговорить вслух все, что произошло за минувший год, посвящая в это умерших родственников и оставляя по пути подношения - орехи, домашние конфеты, пирожки, яблоки в карамели и просто кусочки сахара. Они расположились в малой столовой, ужинать сели за просто сервированный стол. Скатерть была вручную расшита огамом, повсюду были расставлены горящие свечи - коричневые, черные, белые, оранжевые. Посреди стола была размещена аккуратная композиция из цветков чертополоха, хризантем и горькой полыни. Суп с оленьими потрохами, вареная кукуруза, пирожки с мясом и повидлом, жареная рыба, миска с калеными лесными орехами, желтоватый брусок сливочного масла, молочный пудинг, снова яблоки, и, конечно, домашний хлеб - еще теплый, посыпанный жареным кунжутом. Драко поискал глазами обязательное блюдо - канунник. Ему всегда попадалась куриная ключица, хотя в этом году он не отказался бы и от подковки. Некоторое время они молча ели, каждый явно думал о своем. Люциус казался помолодевшим, и выглядел так, словно и не было трех прошлых лет, полных страха и нечеловеческого напряжения. Если бы не ранняя седина и поврежденное колено... Впрочем, их семья еще отделалась малой кровью. - Как дела в Хогвартсе, Драко? - отпив шипучего сидра, спросила Нарцисса. - Ничего, мама, - усмехнулся он. - Ничего особенного. Ты же помнишь, МакКошка уговорила Слагхорна вернуться на деканскую должность еще на год. Конечно, он не выдерживает никакого сравнения с Северусом, - Драко презрительно скривил тонкие губы. - Но он хотя бы не гнобит слизеринцев. В остальном толку от старины Слагги немного. - У нас есть новости, - начала она, поглядывая на Люциуса. - Мы обсудим это потом, - предостерегающе проговорил он. - А сейчас давайте разделим пирог, мне очень любопытно, что я вытяну в этом году. - У меня подковка, - Нарцисса хлопнула в ладоши, довольная результатом. - Пуговица, - пожал плечами Люциус. - Удача нам точно не повредит. Драко? - Наверное, косточка, - улыбнулся парень, одним движением разворачивая вощеную бумагу. - Пап? Гринграссы ведь разорвали брачный договор, если мне не изменяет память? - он почувствовал, как от волнения немеет нижняя челюсть и затылок - так было всегда, когда ему предстояло выслушать какие-нибудь не очень приятные новости. - Пап? - Гринграссы - разорвали, - Люциус задумчиво прижал пальцем покатившееся по столешнице простенькое колечко. - Сделаем так. Я сейчас отправлюсь в Ритуальный зал, а ты подождешь меня в кабинете. Если хочешь, можешь остаться дома на ночь, а в Хогвартс отправимся завтра, - он поднялся из-за стола, мимолетно прижался губами к ладони жены и вышел из столовой. Явно происходило что-то странное - мама отказалась пояснять отцовские слова, только подлила ему еще сидра и начала пересказывать последние светские сплетни. Загнав тревогу поглубже, он выслушал занимательную историю с получением наследства старого Уилкиса, автоматически кивая и хмыкая в нужных местах, размышляя тем временем, кого отец мог ему сосватать. Он не держал обиды на Асторию за то, что ее семья разорвала их брачный договор. Она не очень ему нравилась, и вряд ли бы он когда-то смог ее полюбить так, как отец любит маму. Асти была довольно капризной особой, жеманной и глуповатой, да еще и младше на целый год! Ему со сверстниками-то было скучно, не то, что с ней. У младшей дочери Гринграссов на уме были только тряпки и сплетни. Разумеется, никто не требовал проявлений неземной любви, но ему самому очень хотелось хотя бы уважать свою супругу, ведь его детство было наполнено любовью. Родители и их отношения были примером для подражания, и вряд ли хоть одна девушка, даже самая богатая и чистокровная, сможет стать в его глазах на один уровень с Нарциссой. Он против воли рассеянно улыбнулся краешками губ, не замечая проницательноговзгляда матери. Та оборвала свой рассказ, справедливо посчитав, что сейчас Драко вряд ли уловит хоть слово из сказанного. Она легко накрыла его руку своей. - Иди, дорогой, дождись отца в кабинете. Я тебе ничего рассказывать не буду, - предостерегающе сжала она ладонь. - Он не велел. Драко кивнул и, поцеловав маму в подставленную щеку, направился к отцу. Толкнув знакомую до малейшей трещинки тяжелую деревянную дверь, он оказался в кабинете. Он оглянулся - за месяц здесь ничего не изменилось, все те же стеллажи, диван, крепкий массивный стол, на котором все разложено в каком-то определенном, понятном только отцу, порядке. Он с любопытством сунул нос в бар - там тоже все было на месте, разноцветные солидные бутылки, бокалы, шкатулка с сигаретами для гостей и кисет с трубочным табаком. - Можешь налить себе что-нибудь, - из-за спины раздался насмешливый голос, заставив Драко невольно вздрогнуть от неожиданности. - А мне как всегда. Он с улыбкой обернулся на отца, усаживавшегося в привычное кресло и потянувшегося за трубкой. Если Люциус решил закурить, значит, разговор предстоит не из легких. Он налил в стакан с толстым дном виски на два пальца, а себе присмотрел кальвадос, достал бокал-тюльпан и наполнил его на две трети. - Как ты правильно заметил, Драко, - начал Люциус, кивком благодаря его и указывая жестом, чтобы тот садился напротив. - Гринграссы разорвали брачный договор и отправили дочерей доучиваться в Шармбатон, - он немного помедлил с продолжением, занятый раскуриванием трубки. Когда, наконец, табак задымил, он удовлетворенно кивнул и продолжил. - Так поступили многие семьи нейтралов, решили отсидеться на континенте, пока здесь все не наладится. Я бы и сам с удовольствием вывез вас из Англии... - Отец, на ком я должен буду жениться? - не выдержав, перебил его Драко. К чёрту приличия, речь идет о его будущем! Люциус хмыкнул, пыхнув трубкой и отхлёбывая мягкого, обжигающего виски из приземистого стакана, невесело улыбнулся и ответил. - Ты не должен будешь ни на ком жениться, Драко. Женятся на тебе, - он протянул ему пергамент, на котором, видимо, был записан брачный договор. - Тебя захотел Министр. Последние слова Драко практически не слышал, онемевшими пальцами он вцепился в края пергамента и бессильно уставился на строчку с именем его будущего... мужа. Это что же, он теперь станет чьей-то женой? Нет, это, должно быть, шутка, этого не может быть, просто не может, он наследник, его воспитывали не для этого... Он растерянно перевел взгляд на лицо отца, подмечая и горестно заломленные брови, и опущенные уголки губ, и тщательно скрываемое волнение за него в глазах, и в ту же секунду осознал - нет, не шутка. Во рту пересохло, он машинально поднес к губам бокал и ополовинил его, не чувствуя вкуса. - Так, - он встал и, совершенно не смущаясь присутствия отца, молча наблюдавшего за его реакцией, снова полез в бар за заветной шкатулкой, в которую уже несколько лет при случае лазил тайком. - Так... Люциус, давным-давно знавший о пагубной привычке сына, протянул ему спички. Дрожащими пальцами Драко вытащил сигарету, обхватил ее губами и прикурил. Движения выдавали в нем не слишком опытного курильщика, скорее, он был похож на человека, который балуется табаком от случая к случаю. Он выпустил тонкой струйкой дым и поднял глаза на отца. - Министр потребовал нашей поддержки на выборах. И вас всех в качестве заложников. Всех наших наследников выгодно женят на представителях победившей стороны, - бесцветно сказал Люциус. - Но, отец, - хриплым голосом начал Драко, подаваясь вперед и сверкая отчаянием в серых глазах. - У нас нет выхода, Драко, - тихо сказал Люциус. - Если мы хотим жить, то нам придется поступить так, как он хочет. Ты не хуже меня понимаешь, чем нам всем грозит пришедший к власти Фадж или, хуже того, Уайт. Он поник. Да, он хорошо себе представлял, чем для их семьи может обернуться такой расклад. Тогда придется попрощаться со всем, к чему он так привык и без чего не смыслил жизни. Они отнимут все - деньги, остатки влияния в обществе, библиотеку, артефакты, если не само имение, а, возможно еще свободу и жизнь. Драко затушил сигарету и потянулся к следующей, прикурил и зыркнул на отца исподлобья, словно ждал, что тот отнимет ее и настучит по рукам. Но Люциус не сделал ничего подобного, он сам курил трубку и делал маленькие глотки виски. Все еще находясь в некотором ступоре, Драко подобрал выроненный пергамент и пробежал глазами условия договора - ничего особенного, все относительно прилично, никаких жестоких ограничений свободы с обеих сторон, старший ребенок наследует Шеклболтам, младший (если таковой будет) - Малфоям. В отдельный абзац был выведен пункт о верности - измена не допускалась ни в коем случае, здесь в дело вступала сама магия брачных уз, древняя и неумолимая, так что наказание будет совершенно непредсказуемым. Разумеется, разве Министр захочет с кем-то делиться своей игрушкой? - Но почему я? - ощущая на языке горечь, прошептал Драко. Щелчком пальца он стряхнув столбик пепла и глубоко затянулся. - Потому что я был правой рукой Лорда. Потому что сейчас я имею наибольшее влияние. Потому что он может потребовать именно тебя. Какая разница, Драко, почему ты? - Люциус прикрыл глаза и откинулся в кресле. Трубка в его руке еще подымила какое-то время, а потом погасла. Он положил ее на стол и повел носом над стаканом, осторожно вдыхая аромат. - Разве это что-то меняет? Неужели тебе было бы легче быть мужем кого-то из Уизли? Драко ожидаемо передёрнуло от омерзения. Люциус, специально приоткрывший один глаз, чтобы полюбоваться на его реакцию, фыркнул. - Иди спать, Драко, - сказал он. - Обдумаешь все позже. Договор оставь себе, это копия, - кивнул Люциус, взглядом указывая на пергамент. - Матери не говори, что я разрешил тебе курить. Драко сглотнул застрявший в горле комок, уничтожил следы своего преступления, аккуратно сложил пергамент вчетверо и допил остатки кальвадоса. - Спокойной ночи, пап, - еле слышно пробормотал он, выскальзывая из кабинета и оставаясь наедине с нелегкими мыслями.