Как приручить дракона

Санни вернулась побледневшая, осунувшаяся, всклоченная, вытирая рот рукой и кляня все ликероводочные заводы от Рио-Гранде и до побережья Тихого Океана. Мне пришлось долго ей объяснять, почему у меня разорвана майка, а ехидная улыбка Лафейсона извивается в предсмертной судороге, и доказывать, что между этими двумя фактами нет совершенно никакой связи. Когда Санни узнала всю историю от начала до конца и попросила прощения за невольно вырвавшееся "Ну почему я всегда пропускаю все самое интересное!", у нее сделалось такое серьезное и сосредоточенное выражение лица, словно она уже методично вскрывала труп Дика. Я отказалась утешаться шоколадом, звонить в полицию, идти гулять - я отправилась досыпать свое законное похмелье, раскинулась на диване в позе загорающей на животе морской звезды и заснула мертвым сном. *** Проснулась я уже ночью. Санни тоненько высвистывала носом рулады справа от меня, свесив накрытую простыней руку с края дивана. Исполнив традиционный ритуал с зевотой, потягушками, почесыванием в затылке и потиранием заспанных глаз, я отправилась искать брошенную на середине сюжета книгу. Книгу я нашла на балконе - раскрытую, перевернутую страницами вниз и с Локи в качестве бесплатного приложения. Он стоял возле перил, прямой, как стрела, с вскинутым подбородком, заложив руки за спину. Я знала это состояние - это был момент погруженного одиночества. Человеку чувствующему и думающему, пусть он даже будет законченным экстравертом, время от времени нужно полное, целебное одиночество, чувство, что во всей бесформенной, бескрайней, беззвездной вселенной ты остался один. Без других. Без себя. Ни шепота внутреннего голоса, ни пролетающих жужжащих мыслей, ничего. Мне не хотелось ему мешать, но я вдруг осознала, что мне самой давно не хватало этой маленькой медитации. И меня потянуло туда, к белеющим перилам балкона и просторному, как взмах крыла, небу. - Зачем ты пришла? - неприязненно спросил Локи, не поворачиваясь, но поджимая пальцы. - Воздухом подышать, - растерянно-безразличным тоном ответила я. Мне было совсем не до его придирок. В сущности, я бы не возражала, если бы он вообще убрался отсюда. С балкона, из квартиры, из нашей жизни. Из моей жизни. Да, особенно из моей! - Забавная у вас традиция, у смертных - ходить за воздухом куда-то в другое место. Что, там, где ты была сейчас, ты задыхалась? - Пожалуй, что да, Лафейсон. Или ты хочешь сказать, что у тебя в Асгарде был воздух? Он стегнул меня взглядом, как крапивой. Я чувствовала, что его так и подмывает что-то сделать - отдать приказ, запретить касаться этой темы, ударить, приказать бросить в темницу или казнить - но он молчал. Я же для себя решила - раз и навсегда, как мне казалось, - что живу в свободной стране и не собираюсь ему подчиняться. Звезды мерцали таинственно и мягко. Казалось, стоит отдернуть этот бархатный, расшитый алмазами занавес - и раскинется перед человеческим взором панорама других миров. - Как ты сюда попал? - вдруг спросила я. Локи не ответил. - Нет, ну серьезно? Межгалактический портал, трансгрессия, летающая тарелка? - Я упал с Радужного моста, - холодно отозвался он, - Мой брат... Тор сломал его. Это долгая история. Но он рассказал мне ее. Всю, со дня коронации наследника Асгарда и до великой даты у таксофона. Я слушала, и в груди было больно, как будто кто-то перевернул мне сердце и оставил так, с оборванными сосудами, венами, сказав, чтобы теперь училась с этим жить. Это было ново и незнакомо мне - не презирать человека, вызвавшего у меня жалость. Потому что Локи был горд. Он говорил со мной вовсе не для того, чтобы вызвать сентиментальное сочувствие, выжать слезинку, надавить на чувства, как на кнопки пульта без батареек - он спокойно и последовательно разбирал старые обиды, как стратег, критикующий тактику боя противника. Говорил, словно озвучивая план, давно задуманный, к которому возвращался в мыслях день за днем, шлифуя замысел до зеркального блеска. Будь у меня меньше самолюбия, я бы решила, что в моем присутствии вообще не нуждаются. - Остальное ты знаешь. Он повернул голову ко мне, склонив набок, как птица. Я потянулась рукой к его лицу - и замерла. Подрагивающие кончики пальцев остановились в нескольких миллиметрах от скулы, смуглой от сумерек. - Можно? - робко спросила я. Локи посмотрел задумчиво, и в его затуманившемся взгляде впервые не было ни злости, ни насмешки. Он, как ночная фурия из мультика - интересно, я хоть когда-нибудь смогу удерживаться от дурацких сравнений? - прильнул впалой щекой к моей ладони и закрыл глаза. Его грудь под золотым полумесяцем тяжело поднималась и опускалась. Лафейсон накрыл мою руку своей, и мне показалось, что по ней пробежал слабый электрический заряд. Я испуганно дернулась и высвободила пальцы. - Прости, - негромко сказала я. Мне было страшно, гораздо страшнее, чем за всю мою жизнь, - Прости, я настоящая трусиха. - Ничего, - равнодушно сказал Локи, отворачиваясь. - Я... я всего боюсь, - мне почему-то было очень важно объясниться, я хотела, чтобы он понял - хотела больше всего на свете, - И все время прячусь, в основном - за Санни. Я испугалась, что нужно будет принимать решение, делать выбор профессии - и, чтобы не бороться, ушла из дома. Я испугалась, что после... после Дика не смогу жить, как раньше - и отказала ему. Я испугалась, что мне придется стать по-настоящему взрослой, и сбежала. И вот теперь, - я судорожно вдохнула, - Теперь я боюсь тебя. Локи вздрогнул и обернулся. Плечи его напряглись, лицо дышало свирепой ненавистью, тонкие ноздри трепетали от яростно вырывающегося воздуха. - Боишься меня, смертная? Правильно, - его бешеный взгляд исподлобья лихорадочно горел, - Я ведь чудовище, которым асы пугают своих детей, во мне кровь отверженного, побежденного народа, презренных ётунов, ётунов истребленных! Я даже не сын своего отца - я монстр, приходящий по ночам, выродок ледяных великанов, взятый из милости. Боишься меня? Правильно делаешь, смертная девка. Но это покажется тебе легким испугом, ничтожество, в сравнении с тем, что я заставлю испытать Мидгард! - Локи, я совсем не это имела в виду... Самое странное, что сейчас, когда я кожей чувствовала волнами исходивший от него гнев - я совсем не боялась. Он пугал меня тишиной - бури же были мне по душе, я была рождена в них, для них. Локи сказал что-то - на другом языке, но по тону это было что-то вроде моего "пошел к черту", только в менее цензурном варианте, - и вышел, стукнув стеклянной дверью балкона. Растерянная и опустошенная, как морской берег после шторма, я подняла с пола совсем забытую книгу. На обложке, над нежным девичьим лицом со страстными карими глазами, было написано имя Джейн Остин. Я читала ее в средней школе, когда еще не знала Санни Леоне с ее кожаной курткой и Стивеном Кингом, и помнила легкую, едва уловимую, как запах духов, атмосферу благовоспитанности, которая витала в книгах этой необыкновенной женщины. Не оттуда ли мы подцепили выражение "не для тебя моя роза цвела"? Я помню, как мы с тогдашними подружками хихикали над этой фразой, будто воспитанницы монастырского пансиона - и, конечно, воспринимая ее исключительно в физическом смысле. Но разве первую любовь Сильвии Эддингтон или таких, как Сильвия Эддингтон - веселых, непонимающих и бессердечных, которые убегают из домов, чтобы научиться летать, - нельзя назвать в некотором смысле потерей невинности? В моральном смысле? Моя роза цвела в сердце, а не между ног, и жестокий зеленоглазый мальчишка из Асгарда срубил ее сверкнувшей, как сабля, улыбкой, не интересуясь, кому она, собственно, предназначалась.