Как приручить дракона

Просыпаться было удивительно легко - я просто открыла глаза и поняла, что мне больше не больно и не страшно. Между мной и светло-голубым потолком раскинулись заросли каких-то пластиковых трубочек и железных креплений. Я пошевелила рукой - под локоть была вколота игла капельницы, согнула ногу в колене - сгибается, это хорошо, поворочала головой, охватывая взглядом все пространство - судя по всему, это была какая-то больница. Постепенно глаза привыкли к яркому свету, предметы приняли более четкие и резкие очертания, и я смогла разглядеть Лафейсона, который смотрел на меня сверху вниз с самым надменным выражением лица, которое я только видела - а я много повидала надменных лиц, когда Санни самостоятельно изучала портретное искусство четырнадцатого века и завалила квартиру репродукциями королевских портретов. Воспоминания нахлынули горячей волной. Я вспомнила, что недавно держалась только благодаря этим рукам, которые сейчас сжимали жезл, похожий на птичью лапу с мерцающим голубым ядром в когтях, вспомнила, какой беспомощной была в тот момент, какой жалкой и глупой должна была показаться - и мне стало противно. - Это ты меня сюда притащил? - спросила я, удивляясь, какой хриплый стал у меня голос. - Да. - А... что сказал медсестрам? - я закашлялась и облизнула запекшиеся пересохшие губы. Нелогично было бы предполагать, что у бога лжи вдруг в самый ответственный момент проснулась тяга к патологической честности и он как на духу выложил медицинскому персоналу, что меня избили в подворотне, но... уточнить никогда не помешает. - Что ты поскользнулась и упала с лестницы. В это легко было поверить, у тебя же на лице написан диагноз "хроническая неуклюжесть". К тому же после дождя было скользко. Что-то изменилось в нем. Это уже не был обиженный, по-детски жестокий мальчишка, который таскал мою голубую простыню вместо мантии, смотрел с нами телевизор, трескал наш попкорн и словно вынашивал в углу детской коварные планы мести вроде разрушения башни из кубиков - нет, надо мной возвышался повелитель, готовый принять трон, полководец, созревший для решительной атаки. - Санни уже знает? - Она спит в приемной. Неделю тебя караулила. В его глазах было все то же непонимание логики смертных. Да уж, кто-кто, а Локи никогда не стал бы ночевать возле больничной койки раненого друга. Вот добить, чтоб не мучился - это да. Минуточку. Неделю?! - Я что, неделю здесь провалялась?! - Две, если быть точным. Да, смертная, и нечего на меня так смотреть. Дохлые вы все какие-то. Видать, из некрепкого материала вас Всеотец лепил. Жаль, что меня при вашем создании не было... - Уж ты бы всем указал, как что надо делать, - язвительно заметила я. - Конечно, - он и бровью не повел. Я устало вздохнула. Нет, в глубине души Локи совсем не изменился. Там, за фасадом из холодно-невозмутимого серого камня, живет все такой же мальчишка - лет семнадцати, если судить по проявляющемуся юношескому максимализму, - считающий, что знает все на свете, что может научить стариков уму-разуму... Мы с ребятами тоже такие, надо полагать. Я подышала на замерзшие руки. Хорошо быть смертной - им позволяется вести себя по-дурацки. Вот и я тоже: то жаловалась на Лафейсона, ушел он - псом побитым выла, вернулся - опять меня бесит. Но в одном я теперь не сомневалась: лучше страдать оттого, что он есть, чем оттого, что его нет. - Слушай, Лафейсон, - вдруг сказала я, - А ведь ты мне уже дважды жизнь спасаешь. - И что? - холодно произнес он. - Да ничего, - я развела руками, - Я теперь у тебя в долгу. Ну все. Теперь я точно знаю, как смотрят на людей, которых хотят убить. - Не льсти себе, смертная. *** Решение казалось вполне разумным: затаиться среди мидгардцев, тем более что эти двое сами нарвались. Кто их просил меня к себе тащить? Но я остался - мне нужно было прикрытие, так почему бы не прикрыться ими? Тор бы возмущенно заявил, что это, мол, неблагородно - прятаться за женскими юбками. Безмозглое порождение Одина! Смертные (одна - воплощенное нахальство, самое непочтительное и фамильярное создание из всех, что мне приходилось видеть, другая - худенький заморыш с львиной гривой, носившая имя богини) совершенно не умели готовить и прислуживать, но зато оказались в достаточной мере глупы, слепы или глухи - не знаю, что именно, хотя больше склоняюсь к первому варианту, - чтобы не замечать моих периодических исчезновений, не видеть, как за их спинами разворачивается грандиозный план по захвату Мидгарда - хотя, видит Хеймдалль, я им сразу об этом сказал. Меня в их обществе вообще почему-то тянуло на откровенность. - Дай мне знать, если эта сила захочет журнальчик или что еще. Глупец! Все они, смертные, такие - стыдятся хаоса, что живет внутри них, боятся своих темных помыслов, запирают себя на засовы. Но я освобожу их - и не будет над ними иной власти, кроме моей, и не познают они иного кнута, кроме того, что я буду держать в руке. Некстати вспомнилась Сильвия - вот она совсем не умела запирать свои эмоции, любая мысль проливалась чистым потоком сквозь плотины условностей и приличий. Ее тянуло ко мне - это было видно невооруженным глазом, даже ее беспардонная подружка могла бы догадаться, - а она пыталась сопротивляться, жалкое создание. У девчонки словно не было тайного дна, никаких мрачных мыслей, хотя она делила на двоих крошечную лачужку и была обречена умереть в голоде и холоде. Она и спала в какой-то открытой позе - вскинув руки, как балерина, - распахнутый ворот ночной рубашки обнажал ключицы, - а ведь я мог бы убить ее одним движением, одним ударом, вонзить лезвие под любое из этих резко очерченных ребер. А мог бы подержать ее душу на ладони - она бы сверкала, как новорожденный лёд на солнце. Все в ней было удивительно земное: сбитые костяшки пальцев, стертые локти, щербинка между передними зубами. Меня раздражало в ней все - что она мерзнет, не ест вовремя, не спит по ночам, бродя по квартирке, как заблудшая овца, чуть ли не натыкаясь на стены. - Это любовь, агент Романофф? Знаменитая Черная Вдова. Играет в героиню, изображает справедливость и бескорыстие, а ведь лживая, продажная душонка, глаза круглые, глупые, кукольные. Пришла выторговать у меня свободу для своего хахаля, ха. Зачем ему свобода? Он все равно не умеет быть свободным. Никто из них не умеет. Она тоже рыжая, а больше похожа на асиню, такая же мягкая, белокожая, с пышными гладкими формами. Та рыжая совсем другая - у нее и груди девичьи, острые, маленькие, которые могли бы поместиться в ладони, если бы... Я сглотнул. - В любовь играют дети, а я у него в долгу. Вот, значит, что испытывают смертные девочки к чудовищам. Чувство долга. Признательность. Благодарность. Как она посмела быть тоже рыжей, читаури ее раздери?! - Вся жизнь твоя пропитана сочащейся кровью, и ты думаешь, спасение того, кто ничем не лучше тебя, что-то изменит?! Это вульгарная сентиментальность! Жалкие детские моления! Убожества! Ты лжешь и убиваешь на службе у лжецов и убийц. Делаешь вид, что сама по себе, что у тебя свои правила, которые скрасят весь этот кошмар. Только... Он часть тебя. И ты никогда от него не избавишься... Сильвия - лесная. Рыжая, как Рагнарёк, и смуглая, как сумерки богов, она напоминала мне о конце. Я почти не замечал ее присутствия, но отсутствие ее ощущал острее, чем мне хотелось бы. Мне не хватало легкой насмешливости ее речей, контрастирующих со всепрощающим, всепонимающим выражением серебряных глаз, не хватало ее странной, малопонятной, совершенно иррациональной, примитивной философии, и больше всего - ощущения, что можно в любой момент протянуть руку в любом направлении и все равно наткнуться на ее костлявое, похожее на птичье крылышко плечо, рыжее от веснушек. - Я не трону Бартона, пока он не выпотрошит твою шкуру! Основательно. Не спеша. Такими способами, которых ты боишься. А когда он очнется, чтобы увидеть дело рук своих, я раскрою ему череп! На сапфировых испуганных глазах загнанной лани блеснули слезинки, и она отвернулась. - Проторговалась, мямлящая девка? - Ты чудовище, - дрогнувшим голосом пробормотала смертная. Да, я чудовище, ничтожный ты червяк, и девочки с теплыми руками боятся меня - бойся и ты, Черная Вдова. Девять миров замрут в страхе передо мной - и Мидгард будет первым. Пожалуй, в какой-то момент я потерял над собой контроль. Всего лишь на секунду позволил рефлексам взять верх над разумом, но непоправимое случилось - я проболтался, как последний шпионишка. "Значит, это и есть твой план? Выпустить Халка?" Право, не ожидал, что эта стриженая девка с пистолетами на поясе так быстро среагирует на мои слова. - Спасибо... за сотрудничество. Твою ж мать, как говорит смертная. *** Локи вышел; вошел мистер Нойз, веселый, улыбающийся, с апельсинами в авоське - и у меня сразу на душе посветлело. - Ну вы и неловкая, Сив! - добродушно рассмеялся он, опускаясь на полосатое больничное одеяло. В его ласковом, добром голосе не было совершенно ничего общего с обжигающе ледяной "заботой" Лафейсона. "У тебя на лице написан диагноз". Я потрогала ссадины на щеках - саднило. - Да уж. А вы уже вернулись? - На самом деле еще нет, - заговорщицки зашептал мистер Нойз, - Я все еще в Штутгарте, а тебе сейчас придавила ноги объемная матрица... Слишком материальная для иллюзии, не находишь? Зараженная его смехом, не вырвавшемся, но плескающимся в глазах, в каждом слове, в каждой морщинке-черточке-складочке, я засмеялась тоже - мне с первого курса запал в душу его детский юмор. - Как съездили? Как ваша дочка? - Лорна счастлива до поросят в глазах, ни на секунду не отлипает от своего избранника, - доверительно сообщил мистер Нойз, - Она вообще-то хорошая девочка, только очень уж сердечная, каждой эмоции до капельки отдается. Разорвет ее когда-нибудь... А съездил хорошо. Меня, правда, чуть не убили... Я резко села в кровати, словно меня подтолкнули в спину. - Я видел Вторую Мировую, юная леди, - притихшим голосом сказал мистер Нойз, - Я видел человека, который ставил на колени нации, материки, вырезал целые народы по безумной, одной ему ведомой логике. Мы сломали его один раз; я не позволю ему возродиться в новом обличье - мы не позволим. - В новом обличье? - Совсем еще молодой мужчина, а в поступках - та же пугающая самозабвенная дикость, словно ему уже миллион лет. Он хотел подчинить нас - нас! Мы не бессловесное стадо, мисс Эддингтон! Современное поколение уже вырождается, им не хватает патриотизма, национальной гордости, банального чувства собственного достоинства... Но я - я уже однажды стоял на коленях. С меня довольно. - Как он выглядел? - торопливо спросила я, начиная догадываться - и боясь, что моя догадка окажется верной. - Сухопарый, лицо коршуна, рогатый шлем, - пожал плечами мистер Нойз, - Жезл - куриная лапа с драгоценным яйцом. Я застонала, обхватив голову руками. Локи, придурок... - Я смотрю, ваша руна посветлела, - заметил мистер Нойз. Я охотно повелась на причину сменить тему разговора и посмотрела на свою руку. И впрямь - посветлела. - А что, это тоже что-то может значить? - Ну, - усмехнулся мистер Нойз, - Я бы сказал, что ваш асгардец начинает осознавать свое предназначение. Точнее, ваше предназначение. - Что? - раздался голос возле двери. Мы обернулись, как по команде - Локи стоял в проходе, вскинув брови, заложив руки в карманы пальто и заслоняя вход средних лет медсестре, безуспешно бившейся за его спиной, пытаясь пройти в палату. В глазах мистера Нойза мелькнуло узнавание. - Так ведь это же... он, - изумленно выдохнул старый учитель.